Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)

18

Суппилулиума дремал уже второй час после обеда, не спеша подниматься и приступать к делам, хоть и знал, что в приёмной уже полно бездельников: секретари, оракулы, царедворцы, у коих всегда находились какие-то дела. Всех, кто не умел воевать, царь прозывал бездельниками, ибо война была единственно достойным занятием для всякого человека.

Утром слуга так ласково его побрил, не срезав ни одного тёмного гнойничка, что царь на радостях чуть не наградил сто девяносто пятого своего брадобрея именным мечом, каким обычно властитель отмечал ратные доблести военачальников. Так он был обрадован.

Правитель сам провёл смотр подготовленных войск, коими остался недоволен, и повелел продолжать подготовку, поддерживая в своих военачальниках твёрдую уверенность в том, что вот-вот они выступят в поход. Вождь не говорил куда, но подразумевалось, что в Египет. Он даже приказал построить несколько судов, но когда начальник колесничьего войска Халеб спросил, как они доставят их на Нил, самодержец не ответил. Недуг оставил свой странный отпечаток на всём поведении царя, и многие это с тревогой отмечали, как и то, что взрослый сын Суппилулиумы Мурсили Второй, готовившийся сменить отца как на троне, так и на посту главнокомандующего, во всеуслышание заявлял, что с Египтом они, то есть отец и сын, воевать не будут, главное же для них – соседние страны и государства.

– Египет далеко, он нам ни к чему! – громко заявлял Мурсили в присутствии военачальников.

То ли это была их общая позиция, и отец лишь боялся в этом признаться, то ли между ними шла глухая вражда из-за египтян, никто этого не знал. Однако на штабных разборах, проводимых самодержцем, постоянно говорилось, что воинам придётся одолевать сотни вёрст долгого пути по пустыне и каждый из них должен быть готов к этому. Суппилулиума явно намекал на поход в Египет. Мурсили же, сидя по правую руку отца, невозмутимо молчал, словно слышал совсем другое из его уст. А когда Халеб осторожно его спрашивал, одни ли они отправятся в египетский поход или пойдёт ещё войско, набранное среди населения завоёванных ими стран, великовозрастный сыночек удивлённо вскидывал брови:

– Какой Египет, что за бред вы несёте, Халеб?! Один раз вы уже туда ходили, и счастье, что из Сирии повернули обратно! Нам и в Митанни ходить не стоило!

Так всё и шло. Суппилулиума всё реже бывал на смотрах, поручая заботы о войске сыну. Началась засуха. Никто ни в Хатти, ни в завоёванных хеттами колониях зерновых запасов не делал. Заезжие купцы, побывавшие в Фивах, пели оды египетскому фараону, который выстроил целый хлебный городок на окраине столицы, и теперь, чтоб спастись от голода, надо всем идти на поклон к Аменхетепу Четвёртому, а он с царём Хатти и разговаривать не станет, либо будет продавать зерно по таким ценам, что пустит их по миру. Без хлеба же какой поход. Эти слухи перемалывали как воины, так и царские сановники. Сам же вождь молчал, точно засуха и будущий неурожай его не касались.

Но придрёмывая после обеда, он напряжённо об этом размышлял, не понимая лишь одного: почему боги так не хотят, чтобы он одолел египтян? Что это за избранная страна, которую нельзя поработить, разрушить, покорить, где, рассказывают, даже слуги едят наравне с хозяевами и свиней, и гусей, и рыбу и ни в чём не испытывают недостатка. Уже третий месяц не кажет глаз наглый Вартруум, которого послали за головой Азылыка, но его нет, хоть Озри и клянётся, что по сведениям из Фив, кассита тот нашёл и теперь всеми силами старается добыть его голову, что не так просто.

– Кто ж отдаст, никто просто так не отдаст, – ворчал царь, почёсывая свои гнойнички.

– Но он добудет, я верю в его упорство, – запинаясь и бледнея, твердил Озри.

Будь рядом с правителем Азылык, он мог бы ему ответить, почему боги не хотят пускать его в Египет, но и мудрый кассит теперь служит не ему, а фараону. Почему?

Через полчаса Суппилулиума всё же поднялся, прошёл в кабинет, впустив к себе лишь Озри и махнув рукой остальным сановникам: всем завтра. Оракул, несмотря на свою телесную ветхость, имел ясный ум и мудрую голову.

– Где мы будем закупать хлеб?

– В Египте, больше не у кого.

– Но...

– Все закупки проведём через другие государства. Пусть Арцава, Лукка, Киццуватна закупают зерно как бы для себя, их египтяне пощадят, а большую часть или половину продают нам. Напрямую же фараон нам и кади не продаст.

– Но...

– Да, обман может открыться, – Озри на лету ловил мысль самодержца, – однако что делать, другого выхода нет.

– Н-да... – тяжко вздыхал властитель, хмурился и погружался в долгое молчание.

С Озри Суппилулиума чувствовал себя свободно. Оракул ничем его не сковывал и сам напряжённо искал выход из создавшегося положения, подсказывая иногда неглупые идеи.

– Что ж, раз другого выхода нет, то так и поступим. Сам этим займёшься, я не доверяю своим толстопузым сановникам! Они всё только испортят...

– Но, ваше величество...

– Решено! И не перечь мне! Я не люблю, когда мне перечат! За хлеб спрошу с тебя!

Озри в такие минуты готов был повеситься. Он постоянно просил самодержца отпустить его на покой, ссылаясь на преклонный возраст и немощь тела, но вождь хеттов лишь смеялся в ответ.

– Да ты выносливее любого верблюда! Дух ещё бурлит в тебе!

И Суппилулиума был прав: дух в нём бурлил.

– Ну что ещё у тебя?

– Я бы, ваше величество, попытался замириться с юным фараоном, – подсказал прорицатель.

– Как?

– Очень просто. В Фивах закончился срок траура по умершему Аменхетепу Третьему, и на престол всходит его сын, Аменхетеп Четвёртый. Ему скоро тринадцать лет. Все государи обязаны прислать ему поздравления. Направьте и вы, ваше величество. Это будет означать, что вы собираетесь помириться с фараоном. Он, к тому же, собирается жениться, значит, счастлив, у него хорошее настроение...

– Помириться и навсегда похоронить мечты о походе? – перебив, нахмурился Суппилулиума.

Озри с грустью посмотрел на царя, стараясь внутренне успокоиться и ответить как можно весомее. Но не выдержал, сорвался:

– Какой поход, ваше величество, когда есть нечего!

Самодержец бросил на него сердитый взгляд: с правителем Хатти так разговаривать не следовало, и Озри опустил голову, признавая свою вину.

– Ну хорошо, допустим, я пошлю такое, а как я узнаю, что оно, то есть моё желание примириться, принято?

– Очень просто. Если Аменхетеп поблагодарит вас за поздравление, значит, примирение принимается, ну а если нет... – Озри изобразил печальную гримасу.

– Вот тогда-то мы и отправимся в поход на Египет! – подскочив, обрадовался властитель. – Пусть только этот мальчишка попробует мне не ответить!

– Если найдётся, чем кормить солдат, – язвительно добавил Озри, и царь снова помрачнел.

– Не дерзите, Озри, а то выпорю, несмотря на ваш почтенный возраст! – пригрозил Суппилулиума. – Что ж, мне нравится ваша идея! Может быть, вы сами и составите это поздравление, а то мои секретари всё равно так красиво не сочинят, как вы!

– Значит, гнать их надо! – посуровел оракул. – Нечего бездельников плодить!

– Ты лучше за Вартруумом присмотри! – не на шутку разозлился монарх. – А то он, по всему, жирует там! Я же ему четыре кошеля серебра передал! Целое состояние, между прочим! У себя под носом и грязи не видим!

Он давал волю своим чувствам ещё минут десять, потом успокоился, поручил оракулу написать поздравление и, утомившись делами, отправился ужинать.

Озри вернулся к себе, сбросил длинный тонкий плащ, в который обычно обряжался, отправляясь на приём к императору, приказал слугам принести вина и залпом осушил бокал, позавидовав в это мгновение даже Вартрууму. Недоумок в эти дни наслаждается гостеприимством Саима, дышит свободным воздухом великих Фив, где жизнь обыкновенного простолюдина похожа на сказку и куда, начиная с юных лет, стремился попасть сам Озри, мечтая жить среди умных и богатых людей, а не в этой дикой и бедной, несмотря на все завоевания, стране, где правит ограниченный и грубый тиран. Он хотел быть рядом с сыном, с внуками, окружённый почётом и вниманием близких и не думать о виселице, куда мог попасть в любую минуту.

«За что мне такая участь?! – всхлипывая и роняя пьяные слёзы, восклицал оракул. – За какую вину мою я вынужден прислуживать гнойному царю и терпеть его неблагодарность? За что, за какие вины мне выпали эти страдания?!»

Выпив несколько чаш вина и поплакав, Озри заснул и спал не помня себя всю ночь.

Свадебный кортеж, состоящий из десятка богато украшенных колесниц, проехал по улицам Фив от храма Амона-Ра до царского дворца. Тысячи жителей, запрудивших улицы, смогли увидеть свою будущую царицу Нефертити в праздничном одеянии и восхититься её необыкновенной красотой.

Колесница фараона двигалась не спеша, новобрачные сидели на двух тронных креслах, безмолвные и смотрящие вдаль. Лишь на лице царицы светилась тихая улыбка, и молодой скульптор Джехутимесу, с непокрытой головой стоявший посреди ликующей толпы, впился восхищенным взглядом в её божественный, летящий лик и опомнился, лишь когда колесницу заслонили другие, на которых ехали родные властителя и высокие гости, цари и принцы, прибывшие из соседних стран на свадебное торжество. Из списка приглашённых был вычеркнут лишь Суппилулиума, по причине всем понятной.

Среди трёхсот именитых гостей, приглашённых на праздничный пир, который начинался через три часа во дворце правителя, был и Джехутимесу. Взглянув на молодых супругов, скульптор тотчас отправился к себе в мастерскую. Руки сами потянулись к глине, и через полчаса несравненный лик Нефертити точно сам собой ожил в гибких руках ваятеля. По традиционным канонам скульптурные изображения фараонов и цариц должны были лишь отдалённо напоминать их, дабы души живущих не перешли в глиняные и каменные слепки, а потому фигуры властителей отличались друг от друга лишь убранством и размерами верхней шапки. Смельчаков, пытавшихся запечатлеть истинный контур первых лиц государства, ждало суровое наказание, и Джехутимесу, вылепив природные черты юной царицы, уже хотел снова превратить её тонкий лик в комок мокрой глины, но рука застыла в воздухе, будто незримый бог, возникший за спиной, остановил её. Скульптор взял чёрной краски, чтобы окрасить волосы, но в последний миг передумал, настолько естественен и красив был телесный цвет глины.

И всё же ещё чего-то не доставало, какой-то малости, чтобы сам лик заиграл, запел, зажил своей отдельной жизнью. Джехутимесу провёл рукой по жёстким чёрным кудрям, пытаясь понять, чего не хватает. В лице было всё соразмерно, точно и выверено самой природой, значит, трогать его не надо. Несколько мгновений ваятель стоял перед скульптурой, потом чуть удлинил шею, придав самой голове стремительное движение вперёд, как бы сделав её летящей в пространстве, и она вдруг ожила, заговорила с создателем.

– Да, теперь всё, – помолчав, сказал он.

Он так же быстро вылепил лик фараона, более тяжеловесный, нежели у царицы, но подчеркнул изящество линий лица: полных, красиво очерченных губ, длинного носа с завитками ноздрей, больших раковин век с лёгким разлётом бровей, надел на фараона высокую царскую шапку. Потом поставил обе головы рядом и поразился тому, как они роднятся друг с другом, как летящая хрупкая красота Нефертити выламывается из тяжеловесных линий Аменхетепа.

Джехутимесу провёл рукой по голове, словно приглаживая непокорные кудри и как бы выражая этим удовлетворение от сделанной работы, обратив внимание на то, что ладонь стала чёрной от краски. Он сам не заметил, как выкрасил свои волосы. Надо идти мыться, надеть белую тунику и отправляться на свадебный пир.

Отец скульптора был одним из творцов знаменитых восемнадцатиметровых статуй Аменхетепа Третьего, Джехутимесу тогда тоже помогал отцу, потому их и пригласили. Скульпторов в Египте ценили. После того, как они с отцом возвели этих колоссов, старый фараон приказал построить мастерскую и для Джехутимесу, дабы тот продолжал дело отца.

Омывшись в бассейне и переодевшись, ваятель вернулся в мастерскую, чтобы ещё раз взглянуть на головы новобрачных. Глина уже подсохла, чуть побелела, и лица стали ещё естественнее. Скульптор нанёс тонкий слой золотистой краски на лик фараона, лицо же Нефертити не тронул. Ему не хотелось разрушать эту лёгкость, которая теперь прочитывалась и через цвет. Сердце его возликовало от свершённой работы, и на мгновение мелькнула дерзкая мысль: принести новобрачным их лики, но Джехутимесу тотчас её отверг. Они могут не понять, не говоря уже о жрецах, которые в явной схожести лиц усмотрят сразу крамолу и желание погубить властителя и его супругу. Отец уже приготовил украшения для фараона и царицы, а эти лики следует спрятать.

Он услышал шаги, набросил на вылепленные головы кусок ткани и обернулся. На пороге стояла Агиликия, дочь простого водоноса. Её красота когда-то так же приворожила скульптора, и тогда он впервые сделал несколько естественных портретов девушки и показал их отцу. Тот долго молчал, потом согласно кивнул.

– Когда-нибудь все художники будут запечатлевать в глине и в мраморе живых людей, а не только их царские шапки, – с горечью заметил Джехутимесу, и отец лишь кашлянул в ответ, не желая влезать в спор с сыном.

Изредка скульптор сам приглашал Агиликию попозировать, когда ему требовалось наметить точный контур руки, бёдер или шеи. Девушка охотно соглашалась, отказываясь брать деньги, а в один из дней сама захотела стать его наложницей, без памяти влюбившись в творца. Она ничего не требовала от него, приходила почти каждый день, убиралась, позировала, дарила наслаждения, когда ваятель этого хотел, и уходила, когда ощущала, что больше не нужна.

– Ты уходишь? – заметив на возлюбленном белую тунику из тонкой дорогой ткани, спросила она.

– Убегаю!

Агиликия огорчилась.

– Я тебя видела у храма, кричала, размахивала руками, а ты смотрел только на царицу, я заметила! – она лукаво погрозила ему пальчиком. – Ты идёшь на свадебный пир?

Он кивнул.

– Как я тебе завидую! А это что? – она сразу же углядела две головки под холстиной. – Можно посмотреть?

Она уже подскочила к столу, чтобы снять накидку, но Джехутимесу её остановил.

– Не трогай! – выкрикнул он.

Агиликия вздрогнула, застыла на месте, опустила голову. Слёзы навернулись у неё на глаза.

– Хорошо, посмотри, – смягчился он.

Она осторожно сняла холстину, увидела две головы и замерла от восторга, который тотчас вспыхнул на её округлом смуглом личике, нежном и столь соразмерном, что эта удивительная гармония всех черт – маленького носа, розовых округлых губок, ямочки на подбородке, лба и глазок-бусинок – каждый раз потрясала скульптора. Несколько мгновений Агиликия не произносила ни звука. Потом обернулась, её глаза наполнились слезами.

– Ты мой бог, Джехутимесу, – влюблённо прошептала она. – Ты оживляешь мёртвую глину!

Скульптор смутился. Страстные слова Агиликии пробуждали в нём бунтарский дух.

– Мне тоже нравится наша царственная чета, – отговорился он.

– Ты их отдашь?

Скульптор не ответил. Эта дерзкая мысль снова нагрянула без предупреждения, и он заколебался.

– Не знаю.

– Я бы ни за что не отдала такую красоту!

– Но у них же свадьба. А Как идти без подарка?

– Всё равно жалко.

Она подошла к нему, прижалась к его груди.

– Хочешь, я приду вечером?

Он кивнул. Она прильнула к его губам, обвив руками его шею, и он почувствовал жар её тела.

– Я опоздаю, – не в силах больше сопротивляться, прошептал Джехутимесу.

– А я умру!

Свадебный пир длился шестой час. Десять арфисток и столько же лютнистов услаждали слух гостей, лучшие танцовщицы являли своё искусство, легко двигаясь меж столами. Один за другим поднимались гости, прославляя фараона и его царственную супругу.

Сначала молодых поздравлял Верховный жрец Неферт, потом потянулась череда иноземных властителей, которые вручали новобрачным дорогие подарки, говорили долго и витиевато. Молодые супруги выглядели усталыми. Среди приглашённых был и Шуад. В честь такого торжества фараон простил его, первым поздоровался с наставником, спросил о его здоровье.

– Мне не хватает ваших сумасбродных идей, учитель! Как насчёт того, чтобы продолжить занятия?

– С большой радостью, ваше величество! – поклонился Шуад.

Устав слушать восхваления своей красоте, Нефертити поинтересовалась:

– А что за сумасбродные идеи?

– Он решил, что тридцать богов – слишком много и стоит поклоняться одному из них. Не запрещать других, но восславить только одного Атона, бога солнечного круга. Забавно, не так ли? – улыбнулся Аменхетеп. – Или ты с ним согласна?

Царица задумалась. Выступили ещё два принца, прежде чем она ответила.

– Совсем не глупое предложение.

– Почему?

– Разве бывает два отца? Кто-то отец, кто-то отчим. А бог – единственный отец человеку.

Фараон задумался.

– Мне тоже чем-то нравится эта безумная идея. Но ты представляешь, что начнётся? – Аменхетеп неожиданно рассмеялся и прошептал: – Наш Неферт бунт устроит.

– Если Неферт выше государя, то стоит во всём его слушаться, а если он лишь его подданный, то обязан покориться, – ласково заметила царица.

Старый скульптор выступил двадцатым. Он был краток, зато подарки, им сделанные, сказали больше и привели всех в восхищение. От ожерелья из драгоценных самоцветов в виде солнечных Кругов – каждый со своим рисунком, – возложенного на длинную и тонкую шею царицы, не могли оторвать взоров все гости. На грудь фараона была возложена золотая подвеска с эмблемами солнца и луны, а центральная её часть напоминала жука-скарабея с крыльями сокола. Фараон и царица поблагодарили старого скульптора за его работу, а отец, не желая получать один все почести, указал жестом на сына, заставляя и его подняться, словно они делали эти украшения вместе, хотя Джехутимесу даже не ведал, что его родитель, корпя ночами, творит для царской четы на свадьбу. Это даже обидело молодого ваятеля. Он неожиданно поднял руку, призывая всех к тишине.

– Эта работа была сделана целиком моим досточтимым отцом, но я тоже не мог прийти без подарка!

Ваятель принёс новобрачным доску, накрытую чистой холстиной, поставил на стол перед ними, помедлил, намеренно разжигая в них интерес, и лишь после этого явил своё творение.

Фараон с царицей замерли, впервые увидев свои лица, и долго не могли оторвать взгляда от скульптур. Отец Джехутимесу осторожно приблизился к новобрачным, взглянул на лики, вылепленные сыном, и оцепенел. Он заметил, как Верховный жрец Неферт, сидевший рядом с царственной четой, с любопытством вытянул голову, желая тоже посмотреть, что так заинтересовало властителя. И он-таки увидел, и чёрные брови жреца поползли вверх, а большая, лишённая волос голова заблестела капельками пота.

– Вы когда это сделали? – улыбнувшись, спросила Нефертити.

– Сегодня, когда вас увидел... на колеснице... – волнуясь, вымолвил Джехутимесу.

– Но прошло же всего несколько часов, – изумлённо прошептала царица.

– Вам не нравится?

– Нет, мне очень нравится!

– А вам, ваше величество?

– Мне тоже нравится, – еле слышно произнёс он, оглянулся в сторону Неферта, но тот уже стоял у него за спиной, грозно сдвинув брови. – Хотя у нас не принято изображать кого бы то ни было столь похоже...

– Мне очень нравится! – восхищённо проговорила царица.

– Мне тоже! И за такой короткий срок... Это талантливо... – властитель взглянул на скульптора, пытаясь припомнить его имя…

– Джехутимесу, – подсказал Неферт.

– Да, Джехутимесу.

– Но ваше величество! – попытался возразить Верховный жрец. – Мы не должны поощрять изображения, которые имеют прямое сходство с живыми людьми!

– Мне очень нравится ваш подарок! – пропустив мимо ушей слова жреца, произнёс правитель и, поднявшись, взглянул на слугу. Тот мгновенно понял, что от него хочет господин, наполнил вином чашу и поднёс скульптору. – За ваш талант, Джехутимесу!

Тост был произнесён, гости встали и дружно осушили чаши. Выпил и ваятель. Поклонившись, он вернулся к своему столу.

Неферт также занял своё место, но к наполненному бокалу не прикоснулся. Лишь перехватив настороженный взгляд фараона, Верховный жрец помедлил и принуждённо сделал глоток.

– Ты видишь, он старается быть хорошим подданным, – улыбнувшись, прошептала Нефертити.

– Но скульпторы не должны копировать внешние лики властителей, они обязаны искать их божественную суть, – посерьёзнев, заметил Аменхетеп. – Тут Неферт прав.

– Вы обладаете божественной душой, ваше величество, но ваш внешний лик при этом всегда остаётся неизменен. Творец же привнёс её, если внимательно вглядеться, в эту скульптуру, но так же незаметно, как это сделал Атон, – сохраняя на лице улыбку и достоинство, проговорила Нефертити.

– Тебе что, понравился этот молодой буйволёнок? – ревниво нахмурился фараон.

– Мне понравились его скульптуры.