Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

3

Суппилулиума кряхтел под крепкими руками растирщика, который, втирая целебные мази в кожу, с такой силой её оттягивал, что временами из груди царя хеттов вырывался мощный глухой стон, сотрясавший все комнаты дворца. Так продолжалось вторую неделю. Днём самодержец всё время был с войском, проводя смотры и учебные манёвры, потом отдавался в объятия мойщикам, растирщикам и засыпал, иногда не успев поужинать.

Вот и сейчас через полчаса он уже похрапывал на дубовой скамье, отказавшись перейти на более мягкое ложе, ибо с детства был непривычен даже к войлоку, предпочитая спать на жёсткой земле. Однако ещё через час самодержец вдруг поднялся, искупался в бассейне, призвал слуг, быстро одевших его, а расторопные повара тотчас принесли зажаренную кабанью ногу, и он жадно накинулся на еду, повелев позвать оракула.

Проклятая болезнь долго держала его в своих когтях, то отпуская, то неожиданно приковывая снова к постели. Порой смерть стояла у изголовья, и все считали дни до кончины. Но вождь диких хеттов выкарабкался. Изнурительными упражнениями правитель Хатти сумел-таки выгнать из себя злой дух неведомой порчи и восстановил силы. Не удалось избавиться лишь от красных гнойничков на щеках, и ремесло придворного брадобрея так и оставалось самым опасным в царстве хеттов. Но самодержец уже не обращал на них внимания. В нём появилась прежняя резкость и стремительность, и первые сановники, осмелев за время болезни властителя, мигом присмирели, головы не поднимали, пока царь их о чём-нибудь не спрашивал, ходили на цыпочках, разговаривали шёпотом и планов не строили.

Властитель ещё расправлялся с жёстким кабаньим мясом, какое любил больше всего из-за его особого терпкого запаха, когда появился Озри. Суппилулиума махнул рукой, прося подойти поближе. Оракул приблизился, склонив голову, некоторое время слушая лишь глухое чавканье вождя. Наушники давно уже донесли ему о начавшемся ещё во время его болезни пьянстве прорицателя, и сейчас, взглянув на него, царь заметил и тёмные круги под глазами, и красные прожилки, выступившие на кончике носа, и невыносимую тоску во взоре. Повелитель бросил кость на поднос и, выпив полкувшина вина, объявил:

– Ещё раз услышу о твоём пьянстве – повешу без объяснений! Прощаю лишь потому, что отношу сие гнусное падение за счёт великого горя, каковое овладело всеми вследствие моей болезни. Но я выздоровел! И все рядом со мной должны быть здоровы! Все! Круглые сутки! Я понятно говорю?

– Несомненно! Я в точности всё исполню, ваше величество, – вытянувшись, пробормотал Озри.

– Что «в точности»?! – недовольно взревел вождь, услышав в этих словах язвительную насмешку. – Хватит прикидываться глупым и раболепным! Вы не на боевом смотре! Ну что там с нашим дурачком, как его...

– Вартруум, – подсказал оракул.

– Не важно, что с ним?! Так и сгинул у касситов в плену? Не сомневаюсь, что Азылык его туда засунул, пожалев сопляка! А что Азылык? Он не на службе у этого... четвёртого, пятого... Ну, кого я поздравлял с восхождением...

– Эхнатон. Первый, судя по всему.

– Какой ещё Эхнатон? Он же Аменхеп или Амонхеп, чья сейчас правит династия?

– Он прозывался Аменхетеп Четвёртый, но теперь принял новое имя – Эхнатон и, кстати, переехал в новую столицу, которую выстроил заново посредине между Фивами и Мемфисом и назвал Ахет-Атон, – монотонно докладывал оракул. – Он ввёл нового бога, Атона, одного, упразднив всех остальных...

– Что?! – прорычал Суппилулиума. – Каков смельчак! Я бы не отважился богов свергать! Надо же... И что, Фив уже нет?

– Фивы остались. Многие не поехали за фараоном, объединившись вокруг прежнего Верховного жреца. Они против Атона, но открыто поднять бунт не осмеливаются. Почти половина богачей не покинула старую столицу.

– Это нам на руку! – обрадовался царь, и большие глаза на тёмном, покрытом гнойниками лице вспыхнули хищным огнём. – Почему же ты мне об этом не докладываешь?!

– Мой доклад уже неделю лежит у вас на столе, а встретиться с вами я не мог, поскольку вы весь день проводите с войском...

– Хорошо, – оборвал его властитель. – Где Азылык? На службе у фараона?

– Нет, и не знаком с ним.

– Вот как? – Суппилулиума на мгновение задумался. – Так, а где наш дурачок? По-прежнему выгребает навоз из конюшен?

– Нет, он сбежал.

– Вот как? Надо же! И скоро явится пред светлые очи?

– Нет, он вернулся в Фивы.

– Горит мщением? – вождь усмехнулся.

– Ещё как! – Озри тоже позволил себе улыбнуться.

– Я хочу, чтобы Азылык вернулся ко мне, – посуровев и сжав губы, проговорил самодержец. – Передайте ему, что я всё прощаю, абсолютно всё, он снова станет первым оракулом в Хатти, в битвы я его брать не буду, но мне важно, чтобы он был со мной в новом походе. Рядом. Чтоб направлял меня. Это будет мой последний и самый трудный поход. Скажите: мы столько времени были вместе, что глупо браниться да расставаться. Я всё прощаю! Ты слышишь, Озри?

– Я слышу, ваше величество.

Мне он нужен!

– А что за новый поход, ваше величество? Суппилулиума недоверчиво посмотрел на оракула. – Азылык может задать мне этот вопрос.

– Я упомянул о новом походе? – удивился вождь.

– Да.

– Скажи, что мы пойдём в Сирию, захватим Каркемиш, Халеб и другие города. Это прогулка, не больше. Скажи, что он будет иметь свою долю во всех богатствах, а за время похода я выстрою ему большой замок рядом с моим, и в Хатти его станут почитать вторым лицом после царя. Я поставлю ему памятник. Я сделаю всё, что он захочет. Передай всё, что я сказал, не забудь!

– Всё передам, ваше величество, – поклонился Озри.

– Ступай и попытайся с ним связаться! А также запиши всё, что я сказал, я поставлю свою печать и отправлю послание с нарочным. Передай, что прибудет ещё и оно, дабы Азылык мог поверить в честность моих слов. Ступай!

Озри поклонился, двинулся к двери, но, вспомнив о дурачке, неожиданно остановился.

– А что же делать с Вартруумом? Ведь он вернулся в Фивы убить оракула! И тот вашим словам не поверит.

– Ах, да, мы о нём забыли! – спохватился правитель. – Свяжись с ним и передай, чтоб немедленно возвращался!

– Но он может заартачиться...

– Скажи: не выполнит мой приказ, я повешу всех его родственников на площади пред дворцом! Пусть немедленно уходит из Фив! – взъярился Суппилулиума и, сжав кулаки, долго расхаживал по тронному залу, где теперь принимал своих подданных. – Как ты думаешь, Азылык согласится?

– Не знаю, – пожал плечами Озри. – Но, судя по тому, что болезнь вас отпустила, кассит не питает к вам зла.

– Я тоже об этом подумал, – кивнул самодержец.

Старый оракул вдруг увидел, как картины покорённых Фив, Мемфиса, других египетских городов проплывают в сознании правителя Хатти, и сердце прорицателя содрогнулось: он вспомнил о сыне и внуках, счастливо живущих в Мемфисе. Понятно, для чего правителю потребовался Азылык. Без оракула, знающего нравы египтян, полководцу будет трудно взять Египет.

– Ступай, и я надеюсь, ты вернёшь мне Азылыка!

Уже неделю Вартруум наслаждался покоем и пиршествами, которые он придумывал для Шуада. Последний будто этого только и ждал. Каждое утро слуги приносили то баранью ногу, то пару гусей, то козлёнка, то рыбы, оракул вступал в свои права, готовя такие блюда, под которые один кувшин вина сменял другой, и боль, жившая в сердце наставника, напрочь забывалась.

Фараон неделю назад уплыл в Ахет-Атон. Уплыл без предупреждения, неожиданно – Шуад пришёл во дворец, а там нашёл лишь горстку слуг, которые упаковывали оставшиеся вещи. Но фараон не забыл прихватить с собой все экземпляры книги, не оставив ни одного. Даже рукопись, с которой писцы переписывали, исчезла. Бывший жрец бросился к Илие, который также временно оставался в Фивах, чтобы продать часть зерна, запланированного к продаже на этот год, и проследить за погрузкой и перевозкой остального хлебного запаса; Шуад надеялся от него что-либо узнать, не мог же правитель уехать, ничего не передав своему наставнику, но первый царедворец лишь пожал плечами: о Шуаде они не заговаривали. Вот отчего внезапно разбилось его сердце. Властитель, поманив его поначалу надеждой, обласкав великими мечтами, теперь лишил даже куска хлеба. Раньше, являясь настоятелем храма Амона-Ра, он имел часть подношений, и немалую. Отказавшись по настоянию властителя от этого тёплого местечка, Шуад пользовался дворцовыми кладовыми, но теперь и их не стало. И что ему делать? К счастью, он всегда жил экономно, имел сбережения, которые сейчас бездумно тратил, устроив недельный пир с первым подвернувшимся бродягой, вырвавшимся из касситского плена.

– Козлёнка надо вымачивать дольше, чем барашка, его мясо жёстче, а значит, вино должно быть кислее, и тогда мы берём этот кусочек, кладём в рот, и он у нас тает во рту! – жуя и поднимая чашу с вином, рассказывал Вартруум.

– Хочешь быть счастлив, не дружи с правителем! – поддакивал захмелевший Шуад. – Запиши это изречение, я тебе его дарю!

– Верно! – соглашался оракул.

Несмотря на затянувшееся пирование, он узнал, что Азылык вечерами часто прогуливается вдоль Нила в сопровождении двух слуг, созерцая божественный закат на реке. Во время одной из таких прогулок и должно было произойти похищение кассита. Так придумал Вартруум, разработав свой план до мелочей. Оставалось лишь найти способных исполнителей и узнать, какую цену они запросят. Кое-что хетт сумел украсть у Шуада, который полностью доверил ему ведение хозяйства. Но этих средств было недостаточно.

Прошло полчаса, Шуад повалился на циновку и захрапел. Оракул вздохнул, оттащил хозяина в угол, доел козлёнка, позвал слугу, чтобы тот унёс пустой поднос и чаши. Он махнул рукой, разрешая рабам доесть жир и лепёшки. А себе велел принести сушёной рыбы и чёрного пива, глоток-другой не помешает, чтобы спать покрепче. Именно в этот миг уши будто заложило, послышалось странное шипение, и в сознании возник хрипловатый голос Озри.

– Здравствуй, Вартруум...

Хетт вздрогнул. Столько лет он ждал его, призывал, как последнюю надежду, плакал, умолял, но всё было тщетно, и вот старейшина объявился. Прорицатель не обиделся. Всё правильно: тонешь, умей спастись сам, таков принцип Суппилулиумы, а значит, и жизни. Что ж, он не может ни на кого обижаться.

– Я слушаю, Озри.

– Я рад, что ты выпутался. Я докладывал обо всём самодержцу, но ты знаешь его принцип...

– Знаю и обиды не держу. Передай его величеству, что задание в ближайшие дни доведу до конца...

– Не торопись! – перебил Озри. – Я разговариваю с тобой от имени нашего повелителя. Он приказал тебе немедленно возвращаться.

– Но почему?! – возмутился Вартруум. – Я всё рассчитал, мне нужно несколько дней, и его голова появится пред государем!

– Так вот: если с головы старейшины всех оракулов Хатти упадёт хоть один волос и если ты через полчаса не будешь сидеть в лодке, плывущей к устью Нила, его величество повесит перед дворцом всех твоих родственников. Ну а твоей участи я не завидую!

Озри умолк. Молчал и Вартруум, видимо, потрясённый услышанным.

– Ты меня понял?.. Вартруум?.. Ты меня слышишь?

– Слышу.

– Тебе понятен смысл приказа его величества, Вартруум?

Ответа не последовало.

– Тогда простись со всеми, кто был тебе дорог! И с бабушкой, которая выздоровела. Мне жаль тебя, Вартруум!

– Подожди! Я всё понял! – спохватившись, в последний момент выкрикнул прорицатель. – Скажи только, что произошло? Азылык, что, был всегда наш?

– Да, – будучи не в силах больше объясняться с придурком, ответил Озри. – У тебя полчаса времени, Вартруум. Полчаса! Запомнил?!

– Запомнил, – выдавил из себя хетт.

– Из лодки свяжись со мной!

– Подожди!

Но шум в ушах исчез. Каждый такой разговор отнимал у Озри частицу жизненных сил. А их у него почти не осталось. Закончив разговор с Вартруумом, он упал на скамью и несколько мгновений лежал неподвижно, судорожно втягивая в себя воздух.

Появился слуга, Озри поднял указательный палец, означавший: принеси один кувшин вина. Сделав несколько глотков, оракул смог подняться. Теперь оставалось сделать ещё один шаг, самый трудный. А трудность заключалась лишь в одном: весь разговор с Азылыком надо построить столь искусно и тонко, чтобы он отказался. Да, Озри стар, немощен, и смерть стоит за порогом. Он не хочет искать благ, он готов передать свой знак старейшины любому, тому же Вартрууму, а не только Азылыку, но он сделает всё, чтобы его сын и внук жили счастливо. А для этого Азылык не должен принять предложение Суппилулиумы, и тогда Озри останется при вожде хеттов, который несомненно пойдёт войной на Сирию, но вряд ли отважится переступить границы Египта. Если, конечно, удастся уговорить Азылыка. Кассит всегда был тщеславен, и кто знает, быть может, ему надоело сытое затворничество и он захочет богатств и шумной славы. А заодно отомстить и собратьям по ремеслу, кто, повинуясь приказам вождя, хотел его смерти. Азылык всегда был тёмной лошадкой и поступал так, как ему хотелось. Но если он вернётся, то Египет ждёт верная погибель.

Озри долго смотрел на ночное небо, высчитывая движения планет и созвездий, но они молчали, не перевешивая ни одну чашу весов и держа равное соотношение добрых и злых сил. В такие мгновения всё определяла чья-то одна человеческая воля. Её мощь и напор могли стать решающими.

Азылык узнал о возвращении Вартруума и очень рассердился на своих беспечных земляков, не сумевших удержать этого упрямца в плену. Видимо, работа по уборке навоза из конюшен не пошла ему впрок. Или четырёхлетний срок оказался мал, чтобы изменить дикого хетта. Что ж, стоит его продлить. А потому кассит не изменил своим привычкам: каждый вечер прогуливался по берегу Нила, восхищаясь грандиозным зрелищем заката и поджидая этого дикаря, который и с дубиной готов отважно броситься на слона. Но такая отвага ещё не геройство: кому нужна безрассудная смерть, коли ты даже вреда слону не причинишь? Тем не менее, одна мысль о новом появлении Вартруума отравляла настроение Азылыка, и закат уже казался не так величествен. Озри неглуп и тонко всё рассчитал. Что ж, он добросовестно отрабатывает свой хлеб у Суппилулиумы.

Илие требовалась ещё неделя, чтобы закончить продажу и погрузку зерна. Особняк для него в Ахет-Атоне был уже отстроен, часть слуг отправилась туда, чтобы его обживать и приводить комнаты в порядок. Азылыку было жаль покидать жаркие Фивы. Ему нравился этот город. Шумный, разноязыкий, тесный из-за множества храмов, но обжитой и приютный. Хаттусу кассит никогда не любил и с радостью отправлялся в поход с вождём. А Фивы ему понравились сразу же, едва он въехал с караваном в город. Какой-то старик, увидев его измождённое лицо, не говоря ни слова, протянул пол-лепёшки. Воздух египетской столицы был пропитан хлебом и пряностями, которыми торговали на каждой улочке. И каждый уголок на площади, у храма, на берегу или на базаре был кем-то приручён, обласкан: нищим ли, паломником или мелким торговцем, рыбаком. Никто не ругался, никого не прогонял, все прикладывали руку к сердцу, кланялись, благодарили, уступали, ибо власти строго следили за возмутителями порядка. Азылыку казалось, точнее, он предчувствовал, ведал, что в Ахет-Атоне будет всё помпезнее и холоднее. К тому изгибу Нила, где ныне заложили новую столицу, очень близко подходила пустыня, и ветра приносили оттуда не только полдневный жар, ночной холод, но и песок, который за год может её засыпать. Новый фараон об этой опасности пока не подозревал. Он приехал, ткнул пальцем и повелительно сказал: здесь. Его отец посоветовался бы с мудрецами, призвал бы в помощь советников и оракулов. Впрочем, нынешнее окружение молодого фараона не слишком умное. Льстецов больше, чем провидцев.

– Сейбу... – облизнув сухие губы, вздохнул Азылык, и темнокожий слуга, стоявший неподвижно, как статуя фараона, тотчас встрепенулся, что-то невразумительное промычал в ответ, но принёс кувшин вина и наполнил пустую чашу хозяина.

Азылык пил красное вино вовсе не потому, что пристрастился к нему, как считал Илия. Оно пополняло старую кровь, заставляло её бежать быстрее и притормаживало старость, которая уже властвовала над телом. Вот и сейчас терпкое вино немного взбодрило кассита. В последние месяцы он стал совсем мало спать, понимая, что это преддверие ухода. Когда сон совсем покинет его, то после тридцати суток бодрствования оракул заснёт навсегда. А теперь он спит лишь по три с половиной часа, и каждый месяц его сон сокращается на какое-то мгновение. Возможно, осознание скорого ухода и заставляло его каждый вечер смотреть на закат: солнце уходило, погружаясь в воды Нила, и день умирал, уступая место ночи. Так случится и с ним.

Он многое передумал за это время, и ему было совсем не скучно с собой: он вспоминал родные места, в которых хотел бы очутиться, и мысленно переносился туда, размышлял о Суппилулиуме, чья злая природа – а ему удалось её хорошо распознать – оказалась очень хрупкой и уязвимой. Оракул мог бы её сломать, навсегда приковать его к жёсткой постели, но вдруг пожалел правителя, понимая, что исправить её нельзя. Кассит не бог, он не может распоряжаться чужой жизнью, и на последнем посмертном суде не хочет отвечать даже за Суппилулиуму.

– Азылык...

Озри вторгся в его сознание без всякого предупреждения, не испросив предварительного разрешения и согласия, за что обычно наказывали, и очень больно.

– Извини, но у меня совсем мало сил, а разговор неотложный. Суппилулиума просит тебя вернуться, обещает золотые горы, словом, всё, что ты захочешь...

– Он собирается в поход?

– Да.

– Куда?

– Говорит, что в Сирию.

Азылык тотчас всё понял: старая мечта разграбить богатый Египет снова овладела вождём хеттов, а воевать вслепую против сильной державы он не решается. Лебединая песня варвара. Кассит вздохнул и нахмурился.

– Что мне сказать правителю?

– А что означают «золотые горы»? – спросил Азылык, и у Озри дрогнуло сердце: у кассита проснулось тщеславие.

– Долю захваченных богатств, дом рядом с дворцом, славу, он готов даже воздвигнуть твою статую на площади, и всё, что ты сам пожелаешь, – старый оракул не мог врать, честно передав условия правителя. – Но ты его нрав знаешь, – добавил он от себя, что тоже было правдой, хотя последней репликой он перечёркивал все предыдущие.

– Да уж, – невольный вздох вырвался у кассита, и он замолчал.

Озри не торопил чародея, проявляя уважение к его дару, но по вырвавшемуся вздоху стало понятно, что старая рана так и не зажила, Азылык не простил Суппилулиуме прежнего вероломства, ибо до этого половина успеха в боевых победах властителя Хатти принадлежала ему, его точным подсказкам. Дикий варвар же не оценил этого, послал своего оруженосца убить оракула, а такое не прощается.

– Скажи царю, что я уже стар, ленив и болен и почти не выхожу из дома, а потому не могу принять его предложение. Ты ведь сам этого хотел? – усмехнулся Азылык.

– Я понял, – ответил Озри. – И я завидую тебе. Извини, что прислали нашего дурачка, Суппилулиума отозвал его назад, и он сейчас уже плывёт обратно, я только что проверял. Но если я доложу твой ответ самодержцу, какие бы доводы о твоей беспомощности я ему ни привёл, он всё равно взовьётся гневом и прикажет, чтобы я вернул Вартруума обратно за твоей головой. Я могу лишь оттянуть исполнение этого приказа и сделать так, чтобы он достиг на лодке Коппоса или Абидоса.

– Лучше Абидос, это чуть подальше от Фив.

– Договорились. Прощай, Азылык.

– Прощай, Озри.

Голос старого финикийца погас. Сейбу наполнил чашу, и Азылык, скривив губы, улыбнулся: Суппилулиума уже не тот. Нет той прыти, той мощи, той отваги, коли уже не хватает храбрости льва прыгнуть на слона и сразиться с ним. Конечно, и слон о трёх ногах. Начиная с Аменхетепа Второго, Египет не видел своего фараона впереди войска. Колесницы частью погнили, стрелы затупились, а военачальники нагуляли жирок. И правитель Хатти это хорошо понимает. Лишь две вещи его останавливают: дальность пути, а от Сирии он лежит через пустыню, и река. У него нет судов, и его воины не умеют сражаться на воде, а у фараона есть и речные силы, какие ловят воров и разбойников, купцов, не платящих пошлины, и многому обучены в ведении такого боя. Для этого ему и нужен был оракул, дабы тот предостерёг его от этих опасностей.

Но его отказ Суппилулиуму не остановит, таков уж был характер первого хетта. Таков был и Вартруум. Раз что-то они вдолбили себе в голову, их ничем не образумить. Разум тут бессилен. Но кассит из той же породы.

– Нельзя дважды утонуть в одном омуте, – произнёс вслух Азылык, и Сейбу, выпучив глаза, долго соображал, о какой услуге попросил его хозяин. От напряжения его тёмный лоб покрылся испариной. – Успокойся, это я не тебе, – пожалев слугу, промолвил оракул. – Пора нам с тобой подремать.

Вартруум прикатил в Абидос на следующий день к вечеру. За сутки он не держал во рту и хлебной крошки, а тут ещё Озри ошарашил его новым приказом царя хеттов: возвращаться и привезти голову Азылыка. Он причалил к берегу, купил пару лепёшек, молока и с жадностью набросился на еду, не обратив даже внимания на то, что козье молоко слегка горчит. От голода у прорицателя кишки выворачивало. Съев лепёшки и выпив молоко, он неожиданно почувствовал, как липкий сон обволакивает его, и, не сделав и шага, рухнул на землю. Ветхий старик, у которого Вартруум брал молоко и лепёшки, обменяв еду на осколок малахита, подозвал двух своих молодых сыновей, те быстро подхватили хрупкое тело незнакомца, уложили в свою лодку и увезли.

Оракул очнулся через два дня, почувствовав родной запах навоза и шумное дыхание лошадей. Приподняв голову и оглядевшись, он узрел стены, из которых когда-то благополучно бежал, и десяток тех же норовистых лошадей. На ногах у него были прежние колодки, а на шее висела петля, верёвка от которой крепилась к верхней поперечной балке конюшни. Благодаря этому пленник мог свободно передвигаться между стойлами, выгребать навоз, наполняя приготовленные для этого у порога корзины. Но едва он заходил чуть дальше, как петля резко затягивалась и заставляла возвращаться. Вскоре появился и старый хозяин, на кого Вартруум раньше работал.

– Теперь колодки снимать не буду, и петлю пришлось для тебя изладить, – громко цокая языком, с грустью выговорил он, мешая касситские и хеттские выражения. – Ты подвёл меня! Я к тебе как к сыну, а ты убежал! Ай, нехорошо поступил!

Поохав, он ушёл, не оставив ни еды, ни питья. Оракул с воплями кинулся за ним следом и чуть не удушил себя в петле, потеряв на миг сознание.

– Будешь так душить себя и не работать, пороть буду! – пригрозил хозяин и показал на жёсткие прутья, из которых обычно плели корзины. – Теперь никаких послаблений тебе больше не будет! Лучше смирись, иначе корм не получишь!