Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)

5

Суппилулиума без передышки гнал лошадей к Каркемишу, первому сирийскому городу, расположенному на берегу Евфрата. Внезапность – вот удача полководца. Вождь хотел въехать в город в разгаре дня, когда ворота открыты настежь и сотни окрестных торговцев прикатили свои повозки с товаром. Одной сетью захватить как можно больше добычи, принудив городских старейшин к сдаче. Дальнейший умысел прост и коварен: часть войска он переодевает в торговцев, те проникают в Эмар и Халеб и открывают в решающий момент ворота. Завладев тремя большими сирийскими городами, Суппилулиума набирает там ополченцев, ублажает хорошей едой и наложницами своих воинов и отправляется в Египет, который неминуемо падёт после двух-трёх сражений. Потому очень важны первые бескровные захваты, дабы воины почувствовали вкус победы.

До Каркемиша оставалось менее двадцати вёрст, когда вернулись дозорные, доложив, что дорога свободна и можно без боязни ехать вперёд. И всё же вождь хеттов отправил сначала сторожевой отряд в пятьдесят всадников и не спеша двинулся следом, сохраняя разрыв в три-четыре версты. Прошло полчаса, когда с воплями примчались назад шесть израненных конников, едва выбравшихся из засады, устроенной на дороге. Минуя старый горный кряж, отряд подвергся неожиданному камнепаду. Валуны посыпались, как град. Горстка неизвестных смельчаков в один миг смела сорок четыре всадника, кто это был – разбойники или защитники Каркемиша – установить не удалось. Сердце правителя дрогнуло, как и тогда, когда они подходили к Митанни. Он призвал к себе сирийца Халеба, начальника колесничьего войска. Тот выслушал перепуганных сторожей, задумался.

– Вряд ли это разбойники, – помолчав, заключил сириец.

– Почему? – спросил самодержец.

– Разбойникам ни к чему нападать на военный отряд. Им важнее торговый караван или купеческий обоз, там есть чем поживиться. А что взять с простых воинов? Лошадей? Но, судя по рассказу, камни сыпались лавиной и дробили как лошадей, так и всадников. Нас явно поджидали, ваше величество!

– Этого не может быть!

Суппилулиума помрачнел. О выходе войска из Хаттусы, кроме начальников дружин, не знал никто. На них же правитель полагался, как на самого себя. Из ближайшего окружения сановников даже Озри не ведал точный день и час. Азылык, конечно же, мог прознать обо всём, но зачем ему радеть сирийцам? В его сознание оракул не проникал, самодержец почувствовал бы это. Потому он и был уверен во внезапности своего нападения.

– Может быть, пройти другой дорогой? – предложил Халеб.

– Нет! – решил властитель. – Если ты прав, подлые сирийцы на это и рассчитывают, поджидая нас уже там!

– Но тут придётся расчищать дорогу.

– Ничего, много времени это не займёт, зато этот путь самый короткий!

– Может быть, тогда пешцев пустим вперёд?

– Нет! Порядок прежний! – отрезал Суппилулиума, не терпевший, когда ему начинали давать советы.

Войско снова потекло дальше. Вперёд выдвинулась новая сторожевая сотня, но на этот раз остальные дружины сохраняли дистанцию в полверсты, дабы, если потребуется, немедля вступить в бой.

Из-за полдневной жары лошади шли неспешной рысью. Пешцы и лучники отставали от всадников ещё на полверсты, несмотря на то, что сотники грубыми окриками подгоняли воинов, заставляя время от времени бегом догонять конницу. Пот градом струился по лицам, кончались запасы воды.

– В Каркемише и напьётесь, и наедитесь от пуза! – подгоняя, увещевали начальники. – Вперёд! Быстрее! Вождь обещал каждому по наложнице!

Показался тот самый поворот, и сторожа замерли, увидев страшное зрелище из камней, крови, изуродованных тел и хрипящих в предсмертной агонии лошадей. Последние оказались живучее людей. Сторожа спешились и по резкому выкрику правителя с опаской отправились разгребать завал. Но вокруг было тихо, словно правитель предугадал последующий маневр противника. Через полчаса камни были растащены в стороны, дорога освободилась, и Суппилулиума взмахнул рукой, приказав всем двигаться дальше.

Сторожевая сотня благополучно миновала поворот. За нею должна была отправиться тяжёлая конница, облачённая в доспехи, во главе с Суппилулиумой, но полководец медлил, не решаясь последовать за ней, словно чуял новую западню. Однако жажда добычи пересилила природную осторожность. Правитель отъехал в сторону и жестом приказал выступить первой сотне всадников. Те поспешили вперёд. Едва первый ряд завернул за каменистый выступ, как сверху снова посыпались камни, в несколько мгновений уничтожив ещё шестьдесят всадников на глазах у всего войска. Чудом уцелел самодержец, отправившийся было следом. Камень угодил в лошадь/сброшенный на землю царь отделался лёгкими ушибами. Поднявшись, он взглянул на тех, впереди кого должен был идти, и спазмы перехватили горло: из-под каменного холма вытекали быстрые, как змеи, струйки алой крови и доносились отчаянные стоны.

Халеб первым подскочил к вождю.

– Вы не ранены, ваше величество?

– Нет, – полководец смахнул капли крови со лба и, взглянув на вершину высокого каменистого выступа, откуда только что сыпались огромные валуны, яростно прошипел: – Я хочу, чтобы ты притащил ко мне этих смельчаков, всех до единого! Всех!

– Но, ваше величество, затевать бой с горсткой дикарей в ущерб основному плану нелепо! – попробовал было возразить начальник колесничьего войска, но увидев, какая зверская гримаса исказила потемневший от ярости лик повелителя, Халеб даже отступил на шаг назад.

– Мы не уйдём отсюда, пока я сам не перережу глотку каждому из них! – прорычал правитель.

Почти два с половиной часа отряд пешцев потратил на подготовку и попытку взобраться на вершину. Но едва первые воины приблизились к ней, как сверху снова полетели камни, и ещё пять человек были убиты. Лучники попробовали пускать стрелы, но направлять их было некуда. Суппилулиума схватился за волосы и завопил от ярости, будучи не в силах схватить обидчиков.

– Ещё, пусть лезут ещё! – завопил он. – Со всех сторон!

Пешцы роптали, видя разбитые головы своих товарищей, начальники мрачнели, покоряясь приказам.

«Попробуй сам, что же ты трусишь? Или боишься, что пупок развяжется? – неожиданно послышался в ушах вождя хеттов знакомый хрипловатый смешок Азылыка. – Давай, попробуй! Может быть, тебе повезёт больше!»

Суппилулиума вдруг исторг мощный стон из своей груди, схватился за голову.

– Я задушу тебя! Я сам вырву твоё сердце! – в ожесточении закричал он.

Военачальники и воины на мгновение оцепенели, не сводя глаз с властителя и не понимая, что с ним творится.

«Ты сначала залезь на вершину, потому что я там! – рассмеялся Азылык. – Ну давай же, я жду тебя!»

Самодержец бросился к верёвкам, прикреплённым к скале, и стал взбираться по одной из них. Воины застыли, не ожидая такой прыти от полководца. Первым опомнился Халеб. Он бросился следом, схватил конец верёвки.

– Ваше величество, мы их стащим оттуда! Мы всё сделаем! Только слезайте! Я вас умоляю! – забормотал начальник колесничьего войска.

Вождь хеттов замер, с удивлением глянул вниз, на растерянное лицо военачальника.

«Ну давай же, не останавливайся, я жду тебя! – подбадривал его Азылык. – Иначе мы никогда не свидимся! А я бы хотел на тебя посмотреть. У тебя по-прежнему красные гнойнички на щеках? И брадобреев каждый день меняешь? А у меня здесь вино, жареный барашек, лепёшки. И ветерок хороший. Поднимайся!»

Сверху сбросили несколько камней, один из них ударил по плечу правителя, и тот полетел на землю. К счастью, Халеб, стоявший на земле, успел подхватить царя, и тот, упав на сирийца, отделался лёгкими ушибами.

Поднявшись, Суппилулиума запрокинул голову и, щуря глаза от слепящего солнца, долго смотрел на вершину, словно ждал, что оттуда покажется голова Азылыка.

Через полчаса штурм продолжился. Четверо воинов с разных сторон, один за другим, снова стали взбираться по верёвкам наверх. Но едва первые подбирались к вершине, как оттуда сыпался град камней, и хетты с дикими воплями летели вниз.

Быстро спала полдневная жара, солнце пожелтело и тотчас стало краснеть, подкатившись к певучей линии горизонта. Подступил вечер, за которым хищным грифом упадёт ночь, и под утро у всех зуб на зуб не будет попадать от озноба. Царь же обещал всем, что эту ночь они проведут в жарких объятиях сирийских наложниц.

Тьма быстро сгущалась, и правитель приказал разломать две боевые колесницы и развести костры вокруг злополучной горы, но что происходило там, наверху, разглядеть всё равно было невозможно. Тишину горных отрогов время от времени разрывали лишь человеческие вопли, звук падающих сверху тел, грохот камней, и снова всё стихало. Безжизненные тела оттаскивали в сторону, и Халеб со страхом наблюдал, как растёт новый могильный холм. Суппилулиума стоял рядом и, задрав голову, не отрываясь смотрел в чёрное небо. Голос Азылыка больше не дразнил его.

Лишь спустя час после захода солнца первая четвёрка хеттов наконец-то подобралась к вершине. Камни оттуда больше не сыпались. Небольшое плато оказалось пустым. Лишь горстка пепла от костра и обглоданные кости. Через мгновение воины нашли верёвки, которые по узкой межгорной расщелине вели на землю. Вскоре был найден и потайной лаз. Нападавшие же успели скрыться.

– В погоню! – взревел самодержец. – Догнать! Найти! Привести ко мне!

– В какую сторону мчаться, ваше величество? – еле сдерживая накопившийся гнев, спросил Халеб.

– Во все!

– Но сейчас ночь...

– Я приказываю догнать! – завопил он.

Несколько групп всадников, покорившись грозному приказу властителя, поскакали в разные стороны. До Каркемиша оставалось пятнадцать вёрст.

Третью дочь назвали Анхесенпаатон. Нефертити, узнав, что родился не наследник, заплакала, предвосхищая и печаль мужа, но Эхнатон, через несколько часов придя к ней, был на удивление внимателен и заботлив и, нежно поглаживая, долго не выпускал её руку из своей. Едва кормилица Тейе принесла показать новорождённую, розовощёкую, ещё с льняными кудряшками – волосы потом почернеют, предыдущие дочери рождались такими же, светлокудрыми, – как фараон сразу же взял её на руки, поцеловал в живот и восхищённо произнёс:

– Она будет настоящей красавицей! Как ты, любимая моя!

Неестественная ласка и слащавость сквозила в каждом его жесте, и ослабевшая от родов супруга понимала, что этим муж старается скрыть своё разочарование, а потому ещё болезненнее восприняла рождение дочери.

– Следующим будет сын, я тебе обещаю! – вытирая слёзы, прошептала царица.

Правитель взглянул на Азылыка, стоявшего рядом, точно вопрошая, стоит ли верить этим обещаниям. Непроницаемое лицо кассита на мгновение осветилось слабой улыбкой.

– Всё в руках богов, но даже самому Атону не дано заранее проникнуть в тайну человеческого рождения, ибо всё происходит лишь в тот миг, когда в объятиях соединяются два тела, – умиротворённо заметил оракул.

Заявившись через два дня, Тиу быстро нашептала сестре свой план, который она хотела осуществить уже в эти роды, дабы явить на свет наследника, но из-за Азылыка, объявившего фараону о будущем рождении дочери, её умысел расстроился.

– Так мой супруг знал, что у меня родится дочь?! – изумилась Нефертити.

– Конечно, знал! Этот страшный кассит околдовал моего сына! Запугав фараона нашествием хеттов, он взял над ним такую власть, что я не удивлюсь, если завтра мы не посмеем зайти без его разрешения на мужскую половину! – наговаривала на оракула Тиу.

– Мне показалось, что он умён и прозорлив, – робко проговорила царица.

– А все остальные родились глупцами?! – ещё больше возмущалась старшая сестра. – Сулла тоже знал, что у тебя родится дочь, но он не побежал к твоему мужу докладывать о том раньше срока, наоборот, он держал это в строжайшей тайне, нашёл чистую и опрятную женщину, вышивальщицу, кстати, тоже из Митанни, немного похожую на тебя. У неё уже есть два сына, больше рожать она не хочет, ибо живут они с мужем бедно, он простой каменотёс, но они не против за определённую сумму родить младенца. Сулла не сказал им, кто он и откуда, назвался чужим именем, придумав, что мальчика хочет иметь в Фивах его бездетный брат торговец. Они обо всём договорились, на следующий день вечером Сулла должен был принести им задаток, отправился, но нашёл море слёз: бедного каменотёса придавило глыбой мрамора, жена рвала на себе волосы, была в беспамятстве, дни шли, искать замену мужу было уже поздно, и мой звездочёт отступился, хотя женщина очень миленькая, я её видела, и стоит о ней подумать.

Нефертити слушала раскрыв рот, не ведая, какие бурные события происходили рядом с ней. Однако она лишь на мгновение представила, что прижимает к груди чужого младенца, а своего будет вынуждена отдать на сторону, в бесприютство, как всё в ней восстало против такого обмана и страшный стыд обжёг щёки.

– Но я не хочу столь подлой подмены! – не зная, как унять душевный огонь, воскликнула Нефертити.

– Что за глупости?! Все так делают, важно, какое воспитание получит ребёнок! – рассердилась Тиу. – Я не хочу, чтобы наследником стал первенец от второй или третьей жены самодержца, которую он выберет, если ты не подаришь ему сына, и тогда она станет царицей-матерью, а ты закончишь свои дни в гареме. Тебе этого хочется?! Да, Эхнатон по-прежнему любит тебя, ты у нас красавица, но фараон обязан думать о преемнике, имеет право взять вторую и третью жену, и он так поступит, если ты будешь упрямиться и никак не захочешь помочь ему. Я, как твоя старшая сестра, обязана тебя о том предупредить. И поверь, Сулла этого же хочет...

– Мне он не нравится.

– Кто? – не поняла Тиу.

– Твой Сулла.

Царица вспыхнула, щёки тотчас покрылись ярким румянцем, а глаза заблестели.

– Между прочим, я беременна, до родов осталось полтора месяца, и Сулла говорит, что у нас будет сын, – неожиданно призналась она.

– Но ничего незаметно! – удивилась Нефертити.

– У меня всегда так, – улыбнулась Тиу. – Аменхетеп Третий сведал, что я ношу Эхнатона, чуть ли не за неделю до родов. Ты же знаешь, я люблю носить свободные наряды, под которыми легко скрыть живот. Вот потрогай!

Юная царица дотронулась до её округлого животика и тотчас ощутила, как младенец бьёт ножкой.

– Да он у тебя большой!

– О чём я тебе и толкую! Мы поначалу так и хотели, чтоб я понесла одновременно с тобой, Сулла уговорил меня, но не сразу у нас всё получилось, нужно было ждать второго полнолунного дня, а потом у тебя дочь родилась на двадцать дней раньше, у меня же, наоборот, всё происходит с запозданием. Он очень нежный!..

– Ребёнок?

– Сулла, – снова смутилась Тиу, потупив взор. – Но вспыхивает, как огонь, и ничем его не удержишь! Ему тридцать лет, а ведёт себя, как мальчишка. Я его постоянно уговариваю не ссориться с Азылыком, смириться, унять свою обиду на то, что пока он не первый оракул. Когда я рядом, он со мной соглашается, но стоит ему уйти от меня, всё напрочь забывает. Твердит одно: как увижу его мрачное лицо, готов с кулаками на него кинуться! Но этот кассит действительно неприятный, и глаз у него плохой!

Сестра болтала не переставая, наполненная новой любовью и беременностью, счастливая, стремящаяся излить свою радость и спасти сестру, хотя сама не верила в то, что её сын в состоянии полюбить кого-то ещё. И всё же тревога шевельнулась в груди Нефертити – муж то и дело задумывался о наследнике, несмотря на то, что они были молоды и полны сил, а Мату, расспросив повитуху о том, как проходили роды, отметил, что она может рожать и дальше, ибо никаких опасных примет не появилось. Но возникшая тревога не уходила – Нефертити вспомнила туманный ответ Азылыка, не пожелавшего поддержать её уверенность, а он умел провидеть будущее, как и Сулла, бросившийся ещё до родов искать подмену. И выходит, что предлагаемый Тиу выход единственный: через два месяца она, как и в предыдущий раз, может забеременеть, а значит, надобно сейчас искать похожую на неё служанку или бедную мастерицу, каковым судьба определила вынашивать и рожать мальчиков. Расположение небесных звёзд не переменить. Хорошо бы найти митаннийку, ибо там, где она родилась, чуть светлее цвет кожи, внимательный взгляд мужа это отличие уже приметил. Однако стоило царице впустить в себя эту подлую, ничтожную мысль, как душа подняла целую бурю негодования: нельзя собственное счастье строить на обмане, бог накажет, а судьба отвернётся от неё.

– А эта вышивальщица, она нашла себе мужа? – помедлив, спросила царица, и Тиу, превратно истолковав её вопрос, радостно заулыбалась.

– Сулла те деньги, что приносил первый раз, оставил ей, узнав о горе, а потом посылал слугу справляться, как женщина поживает. Та обрадовалась, стала благодарить и просила передать, что готова исполнить просьбу, у неё на примете есть человек, он бывший приятель мужа, и у него в семье тоже все сыновья! – рассказала сестра. – Через два месяца можно, я думаю, так и сделать.

Нефертити покраснела и несколько мгновений не могла выговорить ни слова. Ей сами слова, с лёгкостью произносимые Тиу, сами раздумья об этом показались столь страшными и кощунственными, что от страха она даже застыла, ожидая немедленной кары Атона. Неужели её родная сестра не понимает, что гибель каменотёса и есть божеское знамение, запрещающее даже думать о таких вещах, и они оба с Суллой виноваты в его смерти.

– Я вовсе не о том хотела спросить, может быть, она нуждается в нашей помощи? – пролепетала царица.

– Я всё понимаю, и мы с Суллой о ней позаботимся. Только ты мне наутро после первой же близости с мужем должна сразу о том доложить! Сама знаешь, полдня и те тут имеют значение!

– Я не хочу подмены! – покраснела Нефертити.

– Я всё поняла, о том не твоя забота! Какая ты ещё слабенькая, даже пот выступил на лбу, – Тиу промокнула его платком. – Поправляйся, моя девочка, моя радость! Ты не поверишь, к сыну я давно уже не питаю материнских чувств, он стал повелителем, и я подчас испытываю робость от его строгих взглядов, но зато к тебе день ото дня в моей душе увеличивается материнская нежность и забота! Не буду тебя больше утомлять, мы с Суллой едем на прогулку по Нилу. Он постоянно твердит, что для будущего сына созерцание природы очень важно. Всё, отдыхай!

Тиу поцеловала сестру в лоб и ушла, так и не поняв её истинного отношения к тому, о чём она рассказывала. Нефертити не понимала, как это можно взять чужого ребёнка и отдать своего, и при этом веселиться, радоваться жизни, целовать, ласкать того, кто не является для тебя родным. И при этом, улыбаясь, обманывать всех, даже богов, которые все видят. Молодая царица не понимала и другого, как Тиу могла так измениться и всерьёз предлагать ей такую подмену. Неужели положение супруги фараона обязывает быть подлой и лживой? А как потом она предстанет перед Судом Осириса? Что ему скажет? А вдруг этот обман раскроется раньше? И все будут называть её низкой, подлой обманщицей, воровкой, укравшей чужое дитя.

Эти мысли внезапно обожгли её с такой силой, что красная полоса проступила на коже слева, точно кто-то опалил её огнём.

Сулла с того самого дня, когда правитель объявил о новом первом оракуле, намеренно не раскланивался с Азылыком, точно считая, что его нет. Он и раньше не баловал фараона своим вниманием, теперь же намеренно не заходил к нему, словно ожидая, что тот сам его позовёт, и проводил всё время у Тиу. Так прошло два месяца, и в один из дней слуга, занимавшийся хозяйством звездочёта, сообщил, что распорядитель дворцовых кладовых, откуда они постоянно брали продукты, принадлежавшие Сулле по должности, отказал ему в довольствии, а у них заканчивается не только мясо, но и мука, через неделю нельзя будет испечь даже лепёшку.

– Но почему?!

Слуга развёл руками. Тогда Сулла зашёл в кладовые. Распорядитель, давно знавший оракула, увидев его, смутился.

– Мне приказано не выдавать вам ничего.

– Кто приказал?!

– Первый царедворец, я подчиняюсь ему.

Сулла бросился к фараону, не пожелав даже объясняться с иудеем и хорошо понимая, чьи это козни. Но, оказывается, Эхнатон знал об этом.

– Азылык сказал, что ты уже два месяца не появляешься на службе, а значит, не хочешь больше исполнять свои обязанности. А я не могу кормить бездельников.

– Но, ваше величество, ни вы, ни первый оракул не призывали меня к себе, – объяснил Сулла.

– Ты обязан был каждый месяц составлять звёздный прогноз, касающийся как моего здоровья, так и разных сторон жизни всей державы. Видимо, ты решил, что теперь, когда ты живёшь с моей матерью, я должен просить тебя об этом, – еле сдерживая гнев, проговорил фараон. – Так вот, этого не будет!

– Да, я виноват, ваше величество, но нельзя столь грубо обращаться со мной! Вы могли вызвать меня и предупредить, – обидчиво заговорил Сулла, но правитель перебил звездочёта:

– Не надо мне указывать, как вести себя! – вспылил Эхнатон. – Ты разыгрывал из себя обиженного, почему-то вообразив, что я уже назначил тебя первым оракулом, а потом передумал, но этого не было. Ты, проходя мимо Азылыка, воротил нос в сторону, словно перед тобой жалкий проходимец...

– Да, я не уважаю его и впредь не намерен этого делать!

– Молчать! Не смей перебивать фараона, когда он говорит! – побагровев, выкрикнул самодержец. – Ты не уважаешь в первую очередь своего повелителя, который назначил этого человека первым оракулом! И, кланяясь ему при встрече, ты отдавал дань уважения моему выбору, а с презрением проходя мимо, ты выказывал презрение и мне, как свершившему необдуманный поступок!

– Я чувствую, это он подучил вас! – злобно прошипел Сулла.

– Молчать! Не сметь в таком тоне разговаривать со мной! Вон отсюда!

– Но, ваше величество...

– Вон! – закричал Эхнатон, и Сулла, поклонившись, покинул тронный зал.

У дверей, поджидая, когда властитель освободится, стоял Илия. Он слышал этот крик фараона, и на его лице отразился испуг.

– Я этого так не оставлю и отомщу твоему дядюшке! – выплеснув накативший гнев, объявил Сулла первому царедворцу и зашагал прочь из дворца.