355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Митыпов » Геологическая поэма » Текст книги (страница 7)
Геологическая поэма
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 12:48

Текст книги "Геологическая поэма"


Автор книги: Владимир Митыпов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 42 страниц)

12

В номере стояла тишина. Стрелецкий снова вышагивал по комнате, и уже следующая сказанная им фраза могла стать катастрофой, матом в два хода. Валентин с лихорадочной поспешностью обдумывал ответ. Главный, хмуро улыбаясь, отмалчивался. Ему не совсем было ясно, зачем парень столь беспардонно и самочинно влез к именитому гостю, чего добивается.

– Да, вы правы, Андрей Николаевич, – медленно заговорил Валентин. – Но иногда между рождением идеи и открытием фактов, которые могли бы ее подтвердить, проходят годы и десятилетия. Я читал ваш совместный с Бруевичем отчет, и там вы пишете, что…

Стрелецкий, в очередной раз приближавшийся к окну, вдруг словно бы споткнулся и замер. Цепкий взгляд Валентина тут же засек внезапное окаменение его узкого затылка, нешироких прямых плеч, кистей рук, заложенных за спину, и снова Валентин весь подобрался: «Что-то случилось… Что-то я задел такое… Но что, что?..»

– Бруевич… Отчет… – не оборачиваясь, сказал Стрелецкий, голос его прозвучал глухо. – Это какой же год?

– Тридцать третий.

– Да… конечно, тридцать третий… Собственно, это даже не отчет, а своего рода пояснительная записка к обзорной карте. Неужели это сохранилось? Не ожидал…

– Я нашел ее в архивах бывшего Орколиканского приискового управления… – Валентин не спускал глаз со Стрелецкого: «Теперь – стоп, пауза. Ждать, что он скажет на это».

Но Стрелецкий молчал, и молчал довольно долго. Главный, уловив необычность происходящего, вопросительно посмотрел на Валентина. Тот в ответ лишь пожал плечами.

– Что ж… – хрипло сказал наконец Стрелецкий и обстоятельно откашлялся. – Как говорится, да будет выслушана и другая сторона.

Он повернулся, глядя исподлобья и с некоторой, как показалось Валентину, неприязнью.

– Не знаю, – суховато и раздумчиво заговорил он, – почему вы обратились именно ко мне… но благодарю за доверие… – Помолчал, едва заметно поморщился. – Надеюсь, рисуя эту карту, вы не из воздуха брали свои обоснования. – Он скупым резким движением фехтовальщика выбросил перед собой руку ладонью вверх. – Извольте ваш фактаж, молодой коллега!

Молодой коллега проворно распахнул свою объемистую сумку, и через минуту строгий гостиничный номер приобрел сходство с экспедиционным помещением, где происходит осенняя защита полевых материалов. Листы миллиметровки, синьки и кальки устлали стол, два стула, кресло, кровать, свешивались с подоконника и лежали на полу. Это были как вновь составленные геологические карты, так и выкопировки со старых, зарисовки отдельных обнажений и горных выработок, данные аэромагнитной и аэрогаммасъемок, геохимии и металлометрической съемки по ореолам рассеяния. Валентин ухитрился даже, несмотря на прохладное к нему отношение «гулакочинских орлов», добыть описания кернов[9]9
  Керн – цилиндрический столбик горной породы, извлекаемый на поверхность при бурении; имеет важное значение как геологический документ.


[Закрыть]
наиболее важных буровых скважин.

– Стереоскоп вот только не прихватил, – пошутил он, выкладывая напоследок стопочку аэрофотоснимков.

– Сумеем как-нибудь и невооруженным глазом добиться стереоэффекта, – Стрелецкий оглядел разложенные материалы и покачал головой. – Ярмарка!.. Нуте-с, молодой коллега, излагайте!

Валентин начал от печки – со времен Кропоткина, Обручева, Черского и Чекановского, упомянул Бруевича, затем перекинул мостик к современности и двинул вперед свои полевые наблюдения, по мере надобности подключая к ним геофизику и данные бурения на Гулакочи. На все это ушло минут двадцать.

– Не спешите! – величественно остановил его Стрелецкий. – Насколько я понял, автохтон разорванного рудного тела (профессор имел в виду то, что Валентин в разговоре с Лихановым называл «корневой частью») погребен вот здесь, – и он безошибочно обвел Учумух-Кавоктинский водораздел, хотя Валентин об этом еще и не заикался. – Если стать на вашу точку зрения, то плоскость смещения залегает на глубине порядка…

Стрелецкий на секунду задумался и назвал именно ту величину, что была в свое время тщательно и со многими перепроверками вычислена Валентином.

– Да, глубина получается такая, – с невольным удивлением подтвердил Валентин.

– Слава богу, хоть с математикой вы в ладу, – ядовито пробурчал Стрелецкий. – Так… геофизика, я вижу, дает здесь локальную гравимагнитную аномалию, то есть указывает на наличие в глубине крупного геологического тела с высокой плотностью.

– Я разговаривал с геофизиками, – вставил Валентин. – По их словам, здесь наблюдается не просто аномалия, но аномалия, как они выразились, с металлическим фоном…

– Металлический фон! – Стрелецкий желчно усмехнулся. – Может, они заодно укажут, фон какого именно металла наблюдается, – железа, свинца или, скажем, алюминия? Я бы посоветовал вам, Валентин, относиться к подобным заявлениям с некоторой долей сомнения. В конце концов, мы-то с вами коренные геологи, а они – геофизики, а стало быть никак не застрахованы от каких-нибудь чисто физических увлечений. Учтите, что это ваше Гулакочи находится в зоне вечной мерзлоты и ее влияние очень сильно сказывается на показаниях приборов. Этот момент не следует упускать из виду… Однако же продолжайте!

Валентин быстро закончил изложение фактического материала и перешел к обобщениям и выводам. Опуская промежуточные звенья, которые представлялись ему ясными сами по себе, он выстраивал свою схему со всей возможной краткостью и убедительностью. Дело близилось к логическому завершению, к предъявлению наиболее весомых козырей, когда Валентин с нехорошим предчувствием заметил, что лицо Стрелецкого постепенно становится все более скучающим, брюзгливым и отсутствующим. Впечатление было такое, что тот безнадежно утерял нить разговора, перестал улавливать суть и продолжает внимать лишь приличия ради, едва удерживаясь от зевоты.

«Японский бог, неужели у старика так быстро сели мозговые батареи? – стремительно соображал Валентин. – А как иначе это объяснишь?» Действительно, он ожидал всего – от горячей поддержки до жесточайшего разгрома, но вот такая безучастность? Нет, это не укладывалось в голове!..

И в этот момент раздался требовательный стук. Стрелецкий, витавший мыслями черт знает где, не успел даже откликнуться. Валентин метнулся к двери, повернул ключ – в номер вкатился озабоченный толстяк на низком ходу и сразу же непринужденными своими движениями, своим широким добротным костюмом, своим начальственным говором со значительным покашливанием до отказа заполнил все скупое казенное пространство.

– Андрей Николаевич, почему нарушаем порядок? – загремел он с наигранной строгостью. – Люди ждут, понимаете, волнуются!.. Нехорошо, нехорошо!

– Да-да, понимаю! – оживился Стрелецкий. – Поверьте, мне так неудобно, но вот, сами видите… – Стрелецкий с улыбкой обвел рукой разложенные материалы. – Молодому человеку понадобилась срочная консультация… Специально прилетел…

– Какой такой человек? Почему залетел? – толстяк, словно бы только теперь разглядев Валентина, сделался суров. – Ты что, пьяный? Смотри у меня, понимаешь! – И он предостерегающе воздел указательный палец, пухлый, как сарделька.

Этого столь непосредственного гражданина Валентин видел впервые, но сразу же вспомнил ревякинского заместителя по хозяйственной части: та же фальшиво-добродушная бесцеремонность, та же привычка всякого, кто поменьше чином, звать с места в карьер на «ты», независимо от возраста и заслуг. «До чего же похожи, прямо близнецы! – изумленно отметил Валентин. – И замашки, и ухватки… Хамство – или это они так понимают близость к народу?»

– Речь идет о Гулакочинском месторождении, – осторожно вставил главный геолог. – Валентин Данилович высказал интересные соображения…

Каким-то непостижимым образом коротенький толстяк посмотрел на высокого Валентина сверху вниз, откашлялся и снисходительно, словно подростку, сказал:

– Ладно, ладно, ты со своими бумажками, понимаешь, подожди до завтра. Не отвлекай, понимаешь, людей!..

Стрелецкий с извиняющейся улыбкой поглядел на Валентина, которому почему-то снова вспомнилось про эпидидимис хряка.

– Видите, что получается, молодой коллега, – и он сокрушенно развел руками. – Но в общем-то, все основное вы высказали, не так ли? Что я могу вам сказать… Работайте, работайте. Мыслите вы вполне неплохо – это главное, а что касается увлечений э-э… слишком оригинальными гипотеза ми, то это… пройдет, пройдет… Все мы были молодыми, все через такое прошли, да…

За всю свою жизнь Валентин не оказывался в более дурацком и унизительном положении, как в тот момент, когда принялся собирать свои бумаги, изо всех сил стараясь при этом сохранить достоинство и спокойствие. Главный помог ему, а потом, уже спускаясь рядом по лестнице, сказал вполголоса:

– Ты вот что… зайди-ка завтра ко мне. Посоветуемся…

13

«…В чем же моя ошибка? Что я упустил, не учел?.. Двадцать три… двадцать четыре… двадцать пять… Или вовсе не во мне дело, а в Стрелецком? Маг структурной геологии… Самое главное, с его стороны так и не было никакого ответа, никакого возражения по существу!.. Двадцать девять… тридцать… А за вертолет-то меня взгреют крепко, ибо побежденных судят, и с большим притом удовольствием… Сорок четыре… Да, разговора не получилось… Вопрос: почему? Может, я показался ему, маститому ученому, просто-напросто нахальным мальчишкой? Но извините, ведь перед истиной-то мы все равны… Шестьдесят шесть… шестьдесят семь… Итак, член-корреспондент не снизошли до делового разговора. Но ведь что здесь характерно, товарищ член-корреспондент: тем самым вы показали свое неуважение отнюдь не ко мне, нет (за что же вам, в самом-то деле, вдруг уважать меня – не за явное же нахальство!), а показали вы неуважение к предмету разговора, вот что!.. Девяносто восемь… девяносто девять… И это, как ни странно, даже радует меня, потому что, если б вы опровергли меня в ходе серьезного разговора – вот тогда я действительно был бы убит, раздавлен, уничтожен. А так – дышать еще можно… Сто двадцать – стоп: двести!» Валентин замер как вкопанный, даже не поняв сначала, зачем он это сделал, однако миг спустя до него дошло, что он на ходу непроизвольно считал свои шаги, вернее, пары шагов, когда счет идет только под одну какую-либо ногу – левую или правую. Это было знакомо: во время маршрутов в закрытых районах, когда кругом лес и для привязки нет таких ориентиров, которые отмечены на карте и одновременно издалека видны на местности, приходится направление движения выдерживать строго по компасу, а пройденное расстояние отмерять шагами. И если это делать изо дня в день на протяжении полумесяца, месяца и более, то поневоле какой-то участочек мозга становится как бы спидометром, автоматически отсчитывающим каждый второй шаг. Валентин обычно вел счет под левую ногу. Сто двадцать пар его шагов по ровной местности составляли двести метров, что давно уже было выверено, но, поднимаясь в гору или спускаясь, приходилось, разумеется, вводить соответствующие поправки, зависящие от угла склона и тоже надежно выверенные. Все эти простейшие умственные операции: прикидка на глазок угла склона, выбор поправки, счет шагам и пересчет их в метры по ходу маршрута – к концу сезона настолько входили в привычку, что и после возвращения с полевых работ продолжали еще некоторое время сами по себе совершаться в мозгу…

Немного подождав на остановке, Валентин сел в трамвай. Пока расшатанные вагоны, гремя, как пустое ведро, и нестерпимо визжа на поворотах, тащились в заречную часть города, он дотошно перебрал в памяти весь разговор в гостинице и заключил, что в общем-то вся его затея была заранее обречена на неудачу. Но во всей неумолимо четкой последовательности случившегося было одно смутное место (именно тогда на какой-то миг Валентин был готов допустить возможность успеха) – момент, когда Стрелецкий, буквально окаменев, замер у окна. Валентин подсознательно ощутил некую важность этого мимолетного и как бы незначительного эпизода, однако же никакого разумного объяснения ему подыскать не мог…

Заверяя сегодня Лиханова и Ревякина, что с отцом все в порядке, он оба раза сказал неправду. С отцом вовсе не было все в порядке – отец его, Даниил Данилович, лежал сейчас в больнице с инфарктом, и третий звонок Валентина из аэропорта был именно туда – врачу Евгению Михайловичу, старому отцову приятелю.

Когда он, беспечно посвистывая, взбегал с сумкой через плечо на третий этаж, никто не поверил бы, что у этого молодого человека несчастье с отцом, что по важнейшим и давно выношенным надеждам его менее часа назад нанесен убийственный удар и что за вчерашний день и сегодняшнее утро он прошел пешком по тайге в общей сложности около восьмидесяти километров.

Открыв квартиру отца своим ключом, Валентин вошел в полутемную прихожую, огляделся… Здесь все оставалось таким же, как и во все предыдущие его приезды, – висели те же куртки, меховая и брезентовая, брезентовый же дождевик, пальто, плащ, стояли два вьючных ящика, сложенная раскладная койка, старое трюмо. И однако же в безмолвии и прохладе квартиры улавливалось что-то новое, нежилое, приводящее на память образ забытой пыльной бутылки, в которой тусклая вода мертво стоит над белесым ватным осадком.

Валентин немного помедлил в окружении знакомых предметов, потом, отчего-то стараясь ступать бесшумно, сделал пару шагов и открыл следующую дверь. Квартира была однокомнатная, старого образца: прямо – просторная кухня, налево – завешанный плотной материей широкий проем в обширную комнату с высоченным потолком, где тоже все до мелочей знакомо и не менялось годами, – диван, два кресла, письменный стол, книжный шкаф, кровать, полускрытая шифоньером, в углу телевизор. Валентин откинул портьеру, шагнул и… на миг оторопел. Да и кто не оторопел бы, увидев посреди нормальной жилой комнаты брезентовую двухместную палатку. Основательно выгоревшая, кое-где запачканная, заштопанная – словом, самая обыкновенная, здесь, в городской квартире, она выглядела не то смешно, не то жутковато, а в общем же – до дикости не к месту. Поставлена она была по всем правилам, без единой морщинки, и в этом чувствовалась опытная рука. В первый момент Валентин решил, что отец эту палатку собирался чинить, для чего и натянул ее на каркас. Но, подойдя и заглянув в нее, он лишь пожал плечами – внутри лежали спальный мешок с чистым вкладышем, подушка, книги, аккумуляторный фонарь, и было видно, что всем этим регулярно пользовались. Явилась было мысль, что у отца вовсе не инфаркт, а какое-нибудь психическое заболевание, и это прискорбное обстоятельство друзья милосердно скрыли от сына. Однако догадку эту Валентин тотчас задвинул подальше, предпочтя успокоительное «чудит батя», безотчетно заслоняясь этим от инстинктивного предчувствования горестных признаков одинокой родительской старости.

Неожиданно резко среди тишины протрещал телефонный звонок. Валентин невольно вздрогнул, дождался повторного звонка и взял трубку.

– Валя? – это был Евгений Михайлович. – Вот и славно, что ты дома. Слушай, я давеча как-то не сообразил… Тебе, наверно, скучно одному-то в квартире, а? Приходи к нам ужинать… прямо вот сейчас, а?

– Спасибо, Евгений Михайлович, – Валентин, пятясь, отступил к дивану, сел. – Возможно, ко мне заглянут товарищи…

Это была отговорка – Валентин никого не ждал. Просто ему хотелось побыть одному, привести в порядок взбаламученные мысли и подумать, что делать дальше.

Над дальними хребтами, за еле отсюда видимым аэропортом медленно угасала заря. Снизу, со двора, доносился по-вечернему веселый галдеж детворы. Урчали где-то машины. Город жил своей многообразной, безостановочной и полнокровной жизнью, и лишь вот эта квартира казалась выпавшей из общего потока.

Вздохнув, Валентин отвел глаза от окна, и взгляд его привычно обратился к висящему над столом портрету матери, увеличенному с какой-то давней любительской фотографии. Совсем молоденькая женщина. Красивая, ничего не скажешь. Кожаная тужурка, на голове – косынка (наверняка красная – такова была тогдашняя мода… Впрочем, нет, то не мода, а нечто большее – часть образа жизни и мысли). Комсомолка тридцатых годов. Геологиня исторического довоенного поколения. Валентину доводилось читать отчеты, написанные при ее участии. Видел он и карты, схемы, составленные и вычерченные лично ею (помнится, он обратил тогда внимание на полудетский ее почерк). Еще до недавних пор исследователи ссылались иногда на ее наблюдения и выводы…

Вечерняя краснота слиняла с неба, и за окном засинели сумерки. Валентин встал, бесцельно прошелся по комнате. Присел к письменному столу и включил свет. Тут тоже все было знакомое – пепельница, письменный прибор с массивным пресс-папье, стаканчик для карандашей, старинная рихтеровская готовальня, тяжелый геодезический транспортир в подбитом бархатом футляре, курвиметр, большая лупа. Все это пребывало здесь неизменно, в раз и навсегда установленном порядке. Менялись только книги да рукописные и графические материалы.

Валентин знал, что отца увезли в больницу прямо с работы; соседская старушка, присматривавшая за квартирой, на столе ничего, конечно, не трогала; значит, перед ним сейчас лежали именно те бумаги, с которыми отец работал по вечерам накануне болезни. И Валентин неожиданно подумал, что инфаркт, он, разумеется, связан с нервами, и в таком случае, возможно, существовало нечто, изрядно волновавшее отца в последнее время. И это «нечто» вполне могло находиться вот тут, в аккуратно разложенных бумагах.

Он внимательно оглядел стол. Естественно, никаких частных писем читать он отнюдь не собирался, хотя и был совершенно уверен, что в личной жизни отца нет ничего, требующего сокрытия. Валентина интересовали бумаги производственные, служебные. Взгляд его сразу же наткнулся на маленькую книжечку в коричневатой картонной обложке. Непривычного облика, она заставила Валентина насторожиться. По диагонали ее пересекала двухцветная, красно-зеленая, полоса, вверху справа стояло «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», ниже – «Советская секция Красного спортивного интернационала», посередине – «Единый билет физкультурника-динамовца». И совсем внизу – «Центральный Совет пролетарских спортивных обществ «Динамо». Да, документ, бесспорно, старый. Валентин, отчего-то волнуясь, взял его со стола, развернул. С приклеенной внутри фотокарточки на него глянуло лицо матери, неузнаваемо юной, в темном жакете, поверх которого свободно лежал широкий белый воротничок. Валентин медленно и осторожно, будто боясь что-то спугнуть, опустился на стул. Да, он держал в руках реликвию, весточку оттуда – из ее молодости, неведомой ему до сей поры. Именно неведомой, поскольку отец всегда убито замыкался, стоило Валентину начать расспрашивать о ней. Самое большее, Даниил Данилович через силу ронял две-три фразы: да, геолог… подавала большие надежды, веселая, смелая… погибла при случайном взрыве во время горных работ… Как ни странно, но этим почти и ограничивалось его представление о родной матери. И вот теперь неожиданно появилась возможность узнать что-то еще, пусть даже несущественное, третьестепенное, однако бывшее некогда частицей ее жизни… Итак, билет члена общества «Динамо». Номер. Фамилия. Имя. Отчество. Год рождения. Время вступления – 4 апреля 1933 года. Круглая печать с ромбовидной эмблемой общества. Дата заполнения билета. На обороте – «Отметки об уплате членских взносов», запись потускневшими чернилами: «Вступительный взнос – 50 коп., чл. взнос до I.VII – 60 коп.» «Значит, это двадцать копеек в месяц, – машинально вывел Валентин. – Интересно, по нынешним деньгам это сколько?» Увы, ничего более существенного обнаружить здесь не удалось. Следующие страницы – «Отметки о сдаче норм тировой и полевой стрелковой квалификации», «Сведения о физическом развитии (антропометрия)», «Выводы врачебного контроля» и прочее. Они были абсолютно чистыми. И только в конце, в рубрике «Отметка о получении спортинвентаря, одежды и обуви», значилось: «15/II—34 г. – джемпер спорт. ж., 22/VI– камера, гетры». Вот и все. Какую камеру получила двадцать второго июня тридцать четвертого года обладательница динамовского билета – волейбольную, велосипедную? Каким видом спорта увлекалась? Но ничего этого нельзя было установить, не говоря уж о большем…

Валентин еще раз вгляделся в маленькую фотокарточку, вклеенную в билет, и у него мелькнула мысль: «Не тут ли причина батиного инфаркта? Он рассматривал этот старый мамин документ… вспоминал… а подобные воспоминания даром не проходят… в его-то возрасте…» Валентин перевел вопрошающие глаза на настенный портрет. Знакомое с детства лицо матери с его никогда не меняющимся выражением оставалось все тем же – ясным, безмятежным и доброжелательным…

Ничего так для себя и не выяснив, он решил продолжить осмотр стола.

На правой половине он обнаружил стопку машинописных листов со следами правки, оказавшихся одной из глав отчета, который составляла сейчас тематическая партия, руководимая Даниилом Даниловичем, автореферат диссертации, присланной, видимо, на отзыв, монографию с дарственной надписью автора и недоконченную рукопись новой статьи самого отца. Валентин проглядел все это быстро, но достаточно внимательно и удостоверился в том, что ничего способного довести человека до инфаркта здесь нет.

В левой части стола лежала раскрытая книга на английском языке, и он сразу же обратил внимание на одно место в ней, выделенное характерной пометкой отца. Валентин хоть и не без труда, но все же, не прибегая к словарю, перевел отмеченное, которое гласило: «…можно высказать несколько самоуверенную догадку, что через десять миллиардов лет от нынешних дней Земля начнет превращаться в мертвое тело, и большинство геологических процессов прекратится. Может оказаться, что такое же время понадобится геологам, чтобы они наконец по-настоящему разобрались в этих процессах».

Валентин хмыкнул, на миг задумался, потом придвинул к себе лежащие поодаль плотные белые листочки размером с почтовую открытку, на которых было что-то аккуратно написано. И вот они-то всерьез привели его в недоумение, хотя ничего на первый взгляд особенного в них не заключалось – это были просто-напросто извлечения из каких-то книг:

«На расстоянии 3 200 километров от Лондона и Нью-Йорка все еще продолжается ледниковый период. Самый большой в мире остров почти целиком покрыт вечным льдом…..ледяной покров не уничтожает трупа. Он сохраняет его, погребает, приобщает к своему холодному бессмертию. Он ничего не разрушает, кроме жизни».

«Альфред Вегенер был найден зашитым в два чехла от спального мешка в 3/4 метра от поверхности. Глаза открыты, выражение мягкое, спокойное, почти улыбка. Лицо немного бледное, моложавее, чем прежде. Нос и руки слегка отморожены – и это бывает в пути. Умер не в походе, а лежа, отдыхая в палатке, не от замерзания, а от сердечной слабости после физического переутомления. Очевидно, следование за санями по волнистой поверхности льда в ноябре тридцатого года, а тем более при свете сумерек, привело к перенапряжению сил. Тело его положили в фирн, из него же сделали склеп, сверху склеп прикрыт нансеновскими санями. Наверху небольшой крест, сделанный из расщепленной лыжной палки Альфреда Вегенера, и воткнуты лыжи. На каждую лыжу повесили по черному флагу».

«Ныне он лежит в стране, на изучение которой он потратил так много лет своей жизни, в стране, которая постоянно манила его к себе своими научными проблемами и величием природы, в стране, где может жить только тот, кто для сохранения своей жизни должен ставить на карту все.

Эльза Вегенер».

Дочитав, Валентин медленно поднял голову и уставился на настольную лампу.

– Альфред Вегенер… Автор гипотезы, что континенты дрейфуют, плывут, словно льдины в океане… – проговорил он вслух, помолчал, затем недоуменно закончил уже про себя: – Не понимаю, при чем здесь Альфред Вегенер?..


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю