Текст книги "За секунду до любви (СИ)"

Автор книги: Вирсавия Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)

А я улыбалась и кивала головой, ожидая того самого первого толчка, от которого качнутся звёзды. Да…

Ох... Я тихонько вскрикнула, закусывая губы, зажмуриваясь, пытаясь удержать слёзы от того, насколько сильным и глубоким было это вторжение, насколько сильно его пальцы сжали мои бёдра, разводя ягодицы в сторону, насколько… Маамочки...

– Прости, малыш... – Звук разрываемой ткани и его губы на моих плечах. – Девочка моя... Девочка... Как же я скучал, как подыхал... твою мать... Стеф...

И всё… Его грубая сила и моя податливая плоть, до сорваного крика, до его диких толчков внутри меня, до тихого хриплого стона и горячей пульсации внутри. Пока не успокоилось сердце, пока он не вышел, не развернул меня к себе, не приподнял вверх моё лицо и не прошептал в мои опухшие губы:

– Вот теперь я дома, детка... Вот теперь... Теперь я живой...

А потом я включила свет – мягкий янтарный свет, именно такой, а не дневной, бьющий в глаза, он наконец разогнал все последние тени, заливая кухню своей теплотой. Дан сел за стол, опустив голову на сложенные руки. Я стояла у раковины, глядя на его согнутую спину, на напряжённые плечи под тонкой тканью футболки.

– Я не искал тебя, – начал он, не поднимая головы. Голос был приглушённым, обращённым к столешнице. – Я не мог. Меня… Меня тогда подобрали свои. Сквозное в плечо и слепое в грудь, осколки в спине. Месяц в госпитале. За это время тебя официально признали мёртвой и похоронили. Зимин с инфарктом в больнице. Весь мир рухнул в одночасье, раздавив меня под осколками новой реальности.

Он поднял голову. Его глаза в свете лампы были красными, воспалёнными от бессонницы и усталости.

– Но я знал, что в ту же ночь мужики прочесали всё вокруг той деревушки. Видели следы. Цепочку следов, ведущую от обгорелого остова «Кайена» в сторону леса. Они пошли по ним. Пока не начался снегопад. Но даже тогда они не остановились, продолжая поиски, только… к утру всё замело.

Он помолчал, его взгляд ушёл куда-то внутрь, в тот лес, в тот снег.

– Они искали весь следующий день, пока не нашли. Нашли… не тебя. Нашли Сидорчука. Вернее, то, что от него осталось. Он попал в медвежий капкан. Старый, самодельный, железный капкан. Зубьями… ему перерезало сонную. Судя по всему, ещё накануне, когда был штурм. Он истёк кровью в сугробе. А следы… следы… они просто обрывались. Рядом с ним. Всё глухо. Уже все понимали, что искать бесполезно: одни следы – один труп.

Он резко провёл рукой по лицу, будто стирая картину.

– Дальше искать было нечего. Снег, метель… Но я не сдавался. Якут… он искал тебя лично, но даже он сказал, что всё. Сказал, если бы ты была жива и ушла сама – оставила бы хоть какой-то след дальше. А если тебя унесли… то те, кто это сделал, сделали это на крыльях. Но даже в этом случае остались бы перья, а не было ничего! Никаких других следов вокруг не было. Только его – до трупа Сидорчука, и всё.

Он посмотрел на меня прямо. Взгляд был пустым, безжалостным к самому себе.

– Все доказательства говорили об одном. Что ты погибла в машине, все это видели. Видели тебя в ней, а потом обгоревший женский труп. Вернее, то, что от него осталось. Надеяться на чудо могли только сумасшедшие. А я… Я пытался. Клянусь, я пытался заставить себя верить, что ты где-то там. Но каждый день, каждый отчёт, каждая пустая сводка… Они закапывали тебя заживо. Снова и снова. Пока не закопали окончательно.

Он откинулся на спинку стула, и в его позе была такая безысходная усталость, что мне захотелось подойти, обнять его, но я боялась пошевелиться.

– Я так и не нашёл в себе силы сходить на могилу, – признался он с какой-то горькой усмешкой. – Не смог прийти и прочесть твоё имя на камне. Не смог. Это было выше моих сил. А я уже сдался внутри. Просто существовал.

Он обвёл взглядом кухню, этот стерильный, чистый, мёртвый порядок, который я так и не смогла нарушить до конца.

– А сюда… Я пришёл сегодня за вещами. Последний раз. Кладовку опустошить, несколько безделушек забрать. Ключи агенту отдать. Всё продать. Собрать последние крохи того, что осталось от… от того времени. От моей жизни. И уехать. Окончательно. Может, обратно в ту же Сирию. Или ещё куда. Где можно не думать.

Он замолчал. Тишина повисла тяжёлой, неподъёмной плитой.

– А вместо пустой квартиры, – прошептал он наконец, глядя на меня так, будто всё ещё не верил, – я нашёл… тебя. Вас…

Я стояла, прижавшись спиной к холодной раковине, и плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы текли ручьями, смывая месяцы страха, одиночества, надежды, которая казалась безумием.

– Он вытащил меня, – выдохнула я, когда смогла говорить. – Прямо перед взрывом. Мы сели не в ту машину, он понял это сразу же, но что-то менять было поздно. Когда машина врезалась в дерево, взрывчатка, которую в ней перевозили, сдетонировала. Взрывом меня отбросило в овраг, в кусты. Я… я сильно ударилась головой и потеряла сознание. Очнулась я уже глубокой ночью, замёрзшая и ничего не помнящая. Но я знала, что меня ищут. Не знала кто. Я слышала их, но не вышла, потому что боялась. Потом… Потом я просто ползла. Пока были силы. Потом шла. Потом снова ползла. Не помню, как оказалась у той избы. Они меня нашли утром, почти замёрзшую. Баба Лида и дед Митрич. Они меня выходили.

Я подошла к столу, села напротив него. Протянула руку через стол, коснулась его сжатого кулака. Он вздрогнул, но не отдёрнул.

– Я не звонила, потому что не помнила. Потом помнила обрывками. Потом… Потом я родила её. И поняла, что должна спрятаться. Что если те, кто за мной охотился, узнают, что я жива… Они найдут и её. Я думала… я думала, ты не искал. Что все поверили. Что и ты поверил.

Он разжал кулак, перевернул ладонь и схватил мою руку. Сжал так сильно, что стало больно. Но мне не хотелось, чтобы он отпускал, потому что эта боль говорила о том, что всё это правда.

– Я всегда искал, – прошептал он, и в его голосе прорвалось что-то сокровенное, сломанное. – Даже когда перестал. Просто… перестал искать снаружи. Искал внутри. В каждом сне. В каждой тени. И… не находил.

Он поднял наши сцепленные руки, прижал мою ладонь к своей щеке. Закрыл глаза.

– Прости, – выдохнул он. – Прости, что не дошёл. Прости, что сдался.

– Молчи, – прошептала я, вставая, обходя стол и опускаясь перед ним на колени. Я взяла его лицо в свои ладони. – Молчи. Ты здесь. Я здесь. Она здесь. Всё. Больше ничего не нужно.

Он наклонился, и его лоб коснулся моего. Мы сидели так на холодном кафельном полу кухни, два сломанных остова, нашедших друг друга в бушующем океане жизни. И плакали. Оба. Беззвучно, но навзрыд, смывая слезами всю ту боль, что накопилась за эти месяцы.

А в комнате тихо спала наша дочь. И впервые за долгое время в этой квартире пахло не смертью, а жизнью. Хрупкой, чудом уцелевшей, но настоящей.

Глава 84

Я открыла глаза, понимая, что выспалась… Что голодный крик меня не разбудил. Машка не плакала. Повернув голову, поморщилась от боли в мышцах… Кроватка была пуста. Дан её забрал, а я даже не проснулась, сопя в две дырочки. В две? Да, походу, я сопела во все пять. Потому что две сопели, а все остальные поднывали от всего того, что он с ними делал всю ночь. Потянувшись, тут же охнула. Всё тело ныло. Приятной, глубокой, разлитой по всем мышцам ноющей ватностью, как после долгого, изматывающего… и чертовски хорошего секса.

Я улыбнулась. И на эту улыбку отозвалась каждая клеточка – сначала потянуло в плечах, заныло в пояснице, внутренние мышцы бедер и пресса свело сладкой болью, а где-то в самой глубине, в самом сокровенном месте, тлел горячий, пульсирующий уголёк утолённого во всех смыслах желания. Ох ты ж, мамочки. Щёки вспыхнули так, что впору было вызывать пожарных. Я зажмурилась, но было поздно. Картины уже прорывались сквозь сонную завесу, яркие, постыдные и дурманящие.

Закрыв глаза ещё сильнее, перевернулась на живот, утыкаясь носом в подушку, вдыхая запах.

Запах. Сначала он. Его запах, въевшийся в наволочку – смесь его кожи, чего-то древесного от шампуня и того неуловимого, чисто мужского, от чего у меня всегда подкашивались ноги. Я уткнулась носом в ткань, вдыхая глубже, и по животу, низко-низко, пробежала первая ленивая, но отчётливая молния вроде как и утолённого, но снова просыпающегося желания. А оно только разгонялось, как и картины всего того, что было этой ночью.

Душ. Я помнила струи воды, горячие, почти обжигающие, падающие на нас обоих. Он затащил меня туда, даже не спросив, ещё в мокром от слёз халате.

– Давай, детка, дяде Дану нужно смыть с себя порох, чтобы снова любить свою девочку.

Ащщщ… Мама дорогая, да у девочки текло по бёдрам до самых пяток и то, что было до того, и то, что уже снова начинало разгонять желание. Я даже попыталась сопротивляться, на что он просто перекинул меня через плечо и шлёпнул по попе.

Его руки – грубые, влажные, скользящие по моей коже, сдирающие с меня халатик, а потом… а потом он прижал меня к холодной кафельной стене, сам горячий, просто кипяток, как и бьющая струями вода, и вошёл в меня одним резким, безжалостным толчком. Я вскрикнула, но крик утонул в шуме воды и в его губах, захвативших мой рот. Это не было нежностью. Это было сладкой, выбивающей все внутренние предохранители жестокостью. Снова до боли, до побелевших пальцев, скользящих по каменной кладке душевой кабинки, до моего приглушённого крика.

Каждый толчок, каждый рывок его бёдер выбивал из меня воздух, выбивал мысли, оставляя только белое, слепящее наслаждение. Пока он не развернул меня к себе лицом, подхватывая ладонями под ягодицы, приподнимая и снова насаживая меня до самого конца. Я цеплялась за его мокрые плечи, за шею, мои ноги обвились вокруг его талии сами собой, и я не могла оторваться от его взгляда – тёмного, дикого, одержимого. Он смотрел, как меня трясло, как по телу волнами пробивало наслаждение, как я выгибалась в его руках, царапая его плечи, как меня разрывало на части, как глаза закатывались от экстаза, и шипел хрипло, прямо в ухо, под ритм своих движений:

– Моя… моя маленькая дрянь… Никогда… Слышишь? Только попробуй ещё раз умереть, я тебя придушу!

Перед глазами всё плыло, ноги дрожали так, что я не смогла бы устоять, если бы он отпустил. Но он не отпускал. Он довёл меня до края, до той точки, где всё внутри сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел и взорвалось тихим, сдавленным стоном, от которого у меня потемнело в глазах. И только потом, почувствовав, как я обмякла, он позволил и себе сорваться, сделав последний, глубокий толчок и замирая, прижимая лоб к моему плечу, с тихим, раскатистым рыком сжимая мои бёдра так, что, скорее всего, сейчас там всё чёрно-синее.

Потом. Потом он выключил воду, подхватил меня на руки – я была как тряпичная кукла: без косточек и без мозгов – и отнёс в спальню. Большое пушистое полотенце. Он вытирал меня с какой-то невероятной, почти ритуальной нежностью. Каждый сантиметр. Начиная с лица, с шеи, медленно спускаясь к груди. Его пальцы скользили по коже, разгоняя взбесившихся мурашей, а губы… Губы следовали за пальцами. Тёплые, ещё влажные после душа, настойчивые. Он целовал мои плечи, следовал языком по линии ключицы к груди, задерживался на каждом соске, пока я не начинала скулить, впиваясь пальцами в его мокрые волосы. Он спустился ниже, к животу, к тому месту, где ещё были видны лёгкие следы растяжек. Он целовал их. Каждую. Шёпотом, который обжигал сильнее любого прикосновения:

– Здесь была она. Моя девочка. Ты её носила. Ты её родила. Какая же ты… Красивая. Стэфка… Маленькая моя.

Я сгорала от стыда и желания одновременно. А он продолжал свой путь вниз, медленно, неумолимо, раздвигая мои дрожащие колени… И там… там его язык и губы вытворяли такое, что я, казалось, перестала существовать, превратившись в один сплошной нерв, в точку невыносимого, ослепляющего наслаждения. Я кричала в кулак, думая, что умру, а он не останавливался, пока моё тело не перестало биться в конвульсиях, а только лежало, безвольное и опустошённое.

И только потом, когда я уже не могла пошевелиться, он поднялся надо мной. Его глаза в полумраке комнаты горели хищным, удовлетворённым блеском.

– Всё моё, – прошептал он, проводя пальцем по моей разгорячённой щеке. – И здесь… – палец скользнул по губам. – И здесь… – спустился к груди. – И особенно… здесь. – Он легонько, почти нежно, ткнул пальцем в тот самый, влажный и чувствительный до боли центр. Я вздрогнула. – Это моё. Навсегда. Поняла, маленькая сучка?

И это слово, грубое, грязное, прозвучало в его устах как самая сладкая, самая развратная ласка. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И тогда он снова вошёл в меня. Уже медленно, почти нежно, растягивая момент, наполняя до самых краёв. И весь этот долгий, бесконечный акт любви он сопровождал шёпотом. Грязным, откровенным, развязным шёпотом, который заставлял мою кровь бурлить. Он описывал, что со мной делает. Что чувствует. Что хочет, чтобы я делала. Называл вещи своими именами, смакуя каждое скабрёзное словечко, и я, краснея до корней волос, слушала, замирала и… хотела ещё. Боже, как я хотела.

Мы засыпали и просыпались, и снова его руки, его губы находили меня. На рассвете он взял меня сзади, грубо, быстро, прижимая лицом к простыне, и его голос, хриплый от страсти, будил во мне что-то дикое, ответное:

– Кричи. Кричи на весь дом, что ты моя. Что вернулась. Что никуда не денешься.

И я кричала. Сорвавшимся, хриплым голосом кричала его имя, рвала пальцами простыни, полосовала ногтями его руки, пока волны оргазма не смыли последние остатки стыда, страха и одиночества.

Лёжа сейчас в постели, вспоминая каждую деталь, каждое слово, каждый вздох, я чувствовала, как по телу снова пробегает горячая дрожь. Стыд? О да. Но стыд был сладким, пьянящим. Он был частью этого нового, дикого, неприкрытого чувства, которое теперь связывало нас – не только любовью, но и этой животной, всепоглощающей страстью, выжженной в огне потери и отчаяния.

Я услышала тихие шаги за дверью. Сердце ёкнуло. Дверь приоткрылась, и он заглянул внутрь, держа на руке Машку, которая мирно жевала его палец и сопела. Увидев, что я не сплю, он вошёл.

– Молчит, – сказал он тихо, садясь на край кровати и кладя дочку между нами. – Набутусилась и спит. Как сурок.

Я смотрела на него, на его спокойное, умиротворённое лицо, так непохожее на то, исступлённое и жестокое, что было ночью. Он поймал мой взгляд, и в уголках его глаз появились лучики морщинок – он улыбался. По-настоящему.

– Очень смешно. – буркнула я, пряча пылающее лицо в подушку. – Ты знаешь, что у меня болит всё, что мне не чихнуть, не пукнуть от боли?

Он наклонился, его губы коснулись моего уха.

– Ты ещё и пукать умеешь? – ох ты ж… Это когда он наклониться-то успел? И вот руку под одеяло когда успел запустить?

– Умею! – хихикнула я, понимая, что строить из себя святую невинность, когда его пальцы уже добрались до моего болота и нырнули в него со скоростью прыгуна в воду. Уххх… По тело прострелило молнией, прямо через позвоночник шарахнуло, и что? А ничего, лежу и, как дура, схожу с ума от желания, раздвигая ноги ещё шире. – Что ты делаешь? – выдохнула я, понимая, что ещё чуть-чуть и снова кончу.

– Вспоминаю, – прошептал он так, что по спине побежали мурашки. – Как ты стонала. Как просила. Как моё имя кричала. Очень… выразительно.

Я вскрикнула и шлёпнула его по плечу, но он только рассмеялся – низким, грудным, довольным смехом. Потом наклонился и поцеловал меня в губы. А руки… Он что сейчас сделал? Он их вытащил из меня, поднял вверх и облизал. А я? А я лежи и умирай, нетраханная?

– Не бузи, – он провел по моему лицу костяшками пальцев, убирая прилипшие к щекам волосы. – Вечером всё повторим, и не по одному разу. – И снова меня поцеловал. Уже нежно. Просто по-домашнему.

– Вставай, мелкая. – сказал он, но в его голосе теперь звучала только тёплая, грубоватая нежность. – Насколько я понимаю, времени у нас в обрез. Твой отец позвонил ещё час назад и сказал, что к десяти вертолёт будет на площадке около холдинга, так что… У тебя ровно час на всё про всё. Завтрак уже готов, но если ты хочешь вспомнить что-нибудь ещё… – он поднял бровь.

– И не мечтай! – Рявкнула я, хватая подушку и запуская ему в грудь.

– Я? – он поймал её одной рукой и наклонился, почти ложась на меня. – Насколько я понял, мечтала сейчас именно ты, Заноза.

– И ничуть этого не стыжусь, – прошептала я, приподнимая голову, обхватывая его руками за шею и касаясь своими губами его. – Ни капельки…

Машка тихонько икнула и сонно закряхтела. Дан выпрямился, вытягивая меня из кровати.

– Давай, Стеф… – прошептал он. – Вытряхивая свою задницу из кровати. Пока я не уложил рядом свою, тогда, я клянусь, ты до завтрашнего утра из неё не вылезешь. А с отцом потом будешь разбираться сама, почему это он прождал свою дочуру всё утро на площадке.

– Не-е-ет… – я аж икнула от этой перспективки.

– Угу, – кивнув головой, он медленно встал, а меня снова горячей волной. Я только сейчас рассмотрела его грудь, его спину… Господи. Ни одного живого места.

Я всхлипнула, и он тут же резко развернулся.

– Стефка, даже не начинай. Я живой, и это главное. Как и то, что ты… Вы рядом со мной. Всё. Кончай моросить. У тебя полчаса. Между прочим, мы с мелкой уже сытые, а ты...

Ох ты ж, господи! Он посмотрел на меня так, что я покраснела, причём везде-везде. Даже там! Хотя там всё и так было красным и болело от натёртостей. Да и чёрт ты с ними, потому что... Мамочки, мне сейчас, вот именно в эту секунду, когда он на меня вот так смотрел, было фиолетово на все эти натёртости. Потому что я... Да я вообще не понимала, о чём он говорит, поэтому выдала первое, что пришло в голову.

– Голодная, – выдохнула я, облизывая губы.

– И насколько сильно? – его голос внезапно охрип.

Он поднял руку и провёл подушечкой большого пальца по моим губам, и я зависла. Зависла в какой-то грёбаной невесомости.

– Очень сильно...

Он глянул на часы и выругался.

– У нас пять минут, – прошипел Дан, осторожно беря на руки спящую Машку и укладывая её в кроватку, хватая меня за руку и уволакивая в душ.

Пять минут. Моё чумное лицо в зеркале с раскрасневшимися щеками и приоткрытыми губами, тихие стоны и он. Снова до боли и крика, снова до слёз и чертыханий. Потому что было так больно, что... Больно.

А потом я хихикала, строгая бутеры, а он молча собирал вещи. А Машка спала. Наш маленький мир, наш настолько, что только мы, и никого больше не надо. И пусть весь мир подождёт. Потому что сейчас нам хватает этого нашего маленького космоса, в котором есть самое главное.

Наши взгляды и тихий смех. Наша реальность, когда достаточно всего лишь воздуха – одного на двоих. Взгляда – глаза в глаза. Тихого шёпота, что громче крика. И этого чудесного слова – завтра. Ведь в нем будем мы.

Вместе.

Эпилог

Полтора года спустя.

Солнечный луч скользнул по подушке и остановился на моём лице. Я сморщила нос и чихнула, прислушиваясь к тишине, к тому, что происходило в моём теле. Лёгкий толчок, ещё совсем незаметный. Сегодня должен был вернуться муж. Он ещё ничего не знал о том, что во мне росла новая жизнь. Он уехал, а я только через неделю это поняла. Хорошо, что хоть эта командировка была короткой. И самое главное, что я успела за прошлый год закрыть четыре семестра. Я пахала, как лошадь, и сделала это, закрыв всё на «отлично».

Мы с Машкой только вчера прикатили в Урочище. По новой дороге. В новый дом, но, как и следовало ожидать, кто ж нас там оставил. Дед пришёл и молча сгрёб наш чемодан. И вот я нежилась в своей кроватке в той самой маленькой комнате, и это с учётом, что отец отстроил старикам новый дом. Но они там только гостей принимали, а жили, как и прежде, в старом домике. Да, домов здесь теперь поприбавилось, но очарование места никуда не ушло. Из каждой трубы валил дым. Сугробы чуть не под крыши, в центре деревушки наряжена настоящая, живая, не спиленная ёлка. Машка ещё с утра настропалилась к Жорке, я слышала, как ба тихонько журила её в прихожке за то, что она не завязала шарфик и не надела рукавички.

На что маленькая заноза отбрёхивалась тем, что ей только через дворик.

– Бааа… – ныла она. – Ну куда тут ходить. Вдоль забола и всё-о-о! И шалф не надену-у-у… И пилчатки-и-и-и… – завывала дочь.

– Одевайся щас же! – бурчала бабка Лида.

– Не хочууу… – сопротивлялась Машка. – Они кусачие!

– Зато тёплые, и их твоя мама связала…

Да, я даже вязать научилась. Вот Дан-то удивится, когда получит от меня на Новый год шарф, связанный моими ручками.

– Ну хо-ло-со… – сдалась дочь, судя по всему, надевая и шарф, и перчатки.

Дверь стукнула, и в доме наступила тишина. Токсикоз наконец отступил, и я ещё поспала часа два, пока меня что-то не разбудило. Вот только бы понять что…

Одеяло поползло вниз, и я, сжав его в кулаках, потянула пододеяльник на себя, уже мысленно готовясь к прыжку. Кошка обычно сначала стягивала с меня одеяло, а потом прыгала на живот, меся его мягкими лапами, потом вытягивалась, выгибая спинку, и скручивалась калачиком, урча, как такой себе немаленький трактор.

– Детка…

Уфф… Каждый волосок дыбом и кипятком по всему телу, так что стало жарко. Господи, где ба? Это же… Ох, как неприлично. Потому что огромная холоднючая лапища уже накрыла живот, а пальцы уже шурудят там, поглаживая, раздвигая, теребя всё то, что теребится и раздвигается и мо-о-окнет… Мать твою ити, как же мокнет.

– Я же знаю, что ты не спишь… – пальцы скользнули в горячую щелку. – Не спишь… Во всяком случае здесь.

Ох! Молнией шарахнуло так, что я застонала, выгибаясь всем телом, поворачиваясь на бок, утыкаясь попкой в его пах. Мамочка… Там всё было такое твёрдое, что меня аж затрясло от желания.

– Дааан… Это даже был не голос, это был всхлип, стон раненого животного. Раненого смертельно, стрелой в самое сердце.

– Детка… Его рука скользнула выше, накрывая мой живот, и… Он замер, а я распахнула глаза, как только почувствовала толчок прямо в его ладонь.

– Стеф… Посмотри на меня немедленно. – Он одним движением развернул меня на спину и навис надо мной. – Стеф!

Я открыла глаза. Он лежал сбоку, опираясь на локоть. Не раздевался, только скинул куртку. В серых зимних штанах и тёмном свитере. Лицо – загорелое, обветренное, с новыми морщинками в уголках глаз от солнца или напряжения. Но его взгляд… Взгляд был прикован к тому месту, где его рука скрывалась под одеялом и моей рубашкой. В них не было удивления. Была пристальная, почти пугающая сосредоточенность. Как будто он что-то видел там, в глубине моего тела.

– Когда? – спросил он тихо, не отрывая взгляда.

– Через неделю после того, как ты уехал, я поняла, что беременна. – прошептала я. Голос дрожал. – Ты только уехал… Я… Я думала сказать по телефону, но… Это же невозможно, и вообще… Об этом лучше говорить вот так: глаза в глаза.

Он медленно, очень медленно поднял на меня глаза. И в них вдруг, как прорыв плотины, хлынуло всё – изумление, трепет, какая-то дикая, первобытная гордость и… страх. Чистый, неподдельный страх. Его пальцы на моей коже слегка дрогнули.

– Второй, – прошептал он, – второй ребёнок.

Я кивнула, не в силах говорить. Слёзы подступили к горлу, застилая глаза пеленой. Он видел. Он всё видел и понимал без слов. Как всегда.

Медленно вытащив руку из-под одеяла, несколько раз сжал и разжал кулак, словно согревая её, снова положил на живот. Уже тёплую. И наклонился. Прижался губами к тому месту, где там, глубоко, ещё незаметно для мира, уже билось крошечное сердечко. Его губы были сухими, шершавыми. Он просто лежал так, прильнув к моему животу, зажмурившись, и дышал. Глубоко, неровно.

– Прости, – выдохнул он в мою кожу. – Что не был рядом. Что опять… пропустил самое начало.

Я запустила пальцы в его коротко стриженные, колючие от мороза волосы.

– Дурак, – прошептала я сквозь слёзы. – Ты здесь сейчас. Это главное.

Он поднял голову. Его глаза блестели влагой, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Смотрел, впитывая каждую черту, каждую слезинку на ресницах.

– Я так боялся, – признался он хрипло. – С Машкой… Я всё пропустил. Всю беременность, роды, первые месяцы. Я думал… думал, что это мой крест. Что так и должно быть. Что я заслужил это пропустить. А теперь… теперь у меня есть шанс. Быть рядом. С самого начала. И я… я так чертовски боюсь что-то сделать не так. Испортить. Напугать тебя.

Я потянула его за волосы, заставив подняться выше, и притянула к своим губам. Поцелуй был солёным от моих слёз и горьковатым от его страха. Но в нём была та самая нежность. Такая всеобъемлющая, такая хрупкая и такая прочная, что перехватило дыхание.

– Ничего не испортишь, – прошептала я, касаясь его лица подрагивающими пальцами. – Просто будь. Как сейчас. Как всегда, когда ты рядом. Просто… люби меня. Люби нас.

Он что-то прошептал в ответ, но слова стали всего лишь эхом, когда его губы снова нашли мои. На этот раз поцелуй был другим. Голодным, страстным. Полным обещаний, которые не нужно произносить вслух, но на которые я откликнулась сразу же, вспыхивая, как спичка, мгновенно, постанывая в его губы.

Одеяло окончательно сползло. Его руки, сильные и уверенные, задрали вверх подол моей рубашки, стягивая её через мою голову. Снова этот взгляд дикий, безумный, голодный до жути, в котором я сгорала заживо, от которого коротило каждый нерв, и всё мураши разбегались под кожей.

– Дан… – меня затрясло от желания, от всего того, что я видела невысказанным обещанием в его глазах. – Ба… она же зайдёт в любую секунду.

– Не зайдёт, – хмыкнул он, покусывая моё ухо, вводя меня в то состояние, когда уже всё равно, кто войдёт, ровно… – Я как только из тачки вышел, так она сразу в наш дом засобиралась, спальню в порядок приводить, и сказала, что часа два у нас есть, и так же сказала, чтобы я время зря не терял, что моей жене нужно повышенное внимание.

Ох ты ж… Походу вся деревня знает, чем мы сейчас тут занимаемся. Как я теперь на улицу выйду? Вот ведь стыдоба. Хотя с другой стороны… Танька, вон, из дома два дня не выходила, когда мой отец приехал неделю назад. Ба тогда Жорку к нам забрала. И ничего… Ходила потом как ни в чём не бывало, только морщилась иногда и шипела на отца. Хотя последнее время что-то она зеленеть начала, когда рядом начинало пахнуть рыбой.

Господи, да о чём это я, особенно сейчас, когда его губы обжигали мой живот, а потом его поцелуи поползли выше – к рёбрам, к груди, к шее. Каждое прикосновение было клятвой. Каждый вздох – молитвой.

Он любил меня. Медленно, тщательно, смакуя каждое движение, каждую реакцию моего тела. Его ладони согревали кожу, его губы залечивали невидимые шрамы прошлого, его шёпот – тихий, срывающийся, полный таких простых и таких важных слов – звучал во мне тихой музыкой.

И первое проникновение, глубокое и бесконечно нежное, медленное до боли, и его взгляд… Взгляд, в котором я растворяюсь, исчезая в его любви…

– Дан… – тихим криком.

– Детка, – он замер, – тебе больно. Я сейчас…

– Только попробуй! – прошипела я, обхватывая его ногами. – Только оставь меня сейчас, сукин ты сын. У нас всего два часа времени, а я очень сильно соскучилась.

Тихий смех и его толчки, сильные, наполняющие меня и уносящие куда-то туда, где никого кроме нас нет во всей вселенной.

Когда волна нарастающего, глубокого, чувственного до боли удовольствия наконец накрыла меня, я не кричала. Я просто плакала. Тихо, счастливо, чувствуя, как он, затаив дыхание, смотрит в мои глаза и ловит каждую сладкую судорогу, пронзающую меня, каждый мой рваный вздох и стон. И в его взгляде уже не было страха. Было благоговение. И любовь. Та самая, которая сильнее смерти, сильнее разлуки, сильнее любых ошибок прошлого. Та, что прорастает сквозь асфальт боли, как первый весенний цветок, хрупкий и несокрушимый.

Потом мы лежали, сплетясь в единое целое, неделимое, слушая, как за окном Машка и Жорка звонко кричат, играя в снегу, а бабка Лида сердито зовёт их пить горячий морс.

Он лежал на спине, а я – на нём, уткнувшись щекой в его грудь, слушая ровный, мощный стук его сердца. Его рука лежала на моём животе, большой палец лениво водил по кругу.

– Стеф… – его тихий голос. – Если бы ты знала, как я тебя люблю. Ты – самое дорогое, что есть у меня. Ты – мой воздух. Если с тобой или с ними, – он коснулся моего живота ладонью, поглаживая его, чуть сдавливая и тут же получая настойчивую морзянку изнутри. – Если что-нибудь случится, я не знаю, что со мной будет. Я… я жить без вас не смогу. Потому что вы и есть моя жизнь. Безумная, сумасшедшая, сводящая меня с ума, но знаешь, это именно та жизнь, которая мне и нужна. Жизнь, в которой есть вы. И если ты ещё хоть раз даже просто подумаешь сунуть свой любопытный нос хоть в какое-нибудь дерьмо, я не знаю, что я с тобой сделаю.

– Трахнешь? – хмыкнула я, рисуя пальциком большое сердце на его груди.

– Вытрахаю в ноль, – прошипел он мне в ухо, покусывая его. – Вытрахаю так, чтобы у тебя и сил не осталось ни на какие твои глупости.

– Покажи… – ох ты ж, да что я такая ненасытная-то? Это однозначно гормоны. – Покажи мне, как ты это сделаешь.

И он показал, показал так, что я кричала, что выгибалась дугой, кончая снова и снова, и потом лежала на спине, без сил, хватая воздух распухшими от поцелуев губами и дышала запахом кофе, который доносился с кухни.

– Стеф! Вытряхай свою ленивую задницу из кровати! – его низкий голос, от которого я улыбнулась. – Уже Танька с тестем на улицу выползли, а ты всё в кровати валяешься. Нам ещё сегодня крепость строить и баню топить, а потом…

Он появился в дверях, упираясь макушкой в притолоку, красивый, как Люцифер, в одних трениках, под которыми, и я это не только знала, но и отчётливо видела, не было ровным счётом ни фигуськи! В одной руке – кружка с кофе, а в другой… пирожок… Ммм, в животе болезненно заурчало.

Секс оно дело, конечно, хорошее. Ещё какое хорошее, но трахаться с урчащим животом, такое себе удовольствие, со смеху обоссаться.

– Дан. – Я села на кровати и протянула руку. – Дай…

– М-м… – мотнул он головой. – Вытряхивайся из койки, тогда получишь.

Я откинула с груди длинные волосы. Они уже были ниже моей задницы, и муж сходил с ума, когда ставил меня на четвереньки, наматывая их на кулак. И резким движением опустила одеяло, тяжёлые груди колыхнулись от этого движения, и он шумно вздохнул.

– Стёфка, кончай… – прохрипел он, делая шаг в комнату, ставя на стол кружку и кладя туда же пирожок.

– Обязательно, – выдохнула я, откидывая одеяло к чертям, разводя ноги. – Только вместе с тобой, муж.

Уже гораздо позже, замотанная в тулуп до самых глаз, я сидела на крыльце, уплетая пирожок и запивая его тёплым молоком, а вся наша семья носилась по двору, строя снежные крепости и устраивая не менее снежные бои.