Текст книги "За секунду до любви (СИ)"

Автор книги: Вирсавия Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 38 страниц)

Глава 44 Стэф

Я открыла глаза, потянулась и охнула. Всё тело болело. Было ощущение, что я сдавала нормативы по физподготовке, за одним исключением: боль и чувство осаднённости между ног. Мне казалось, что в меня что-то воткнуть-воткнули, а вытащить забыли.

– Ммм… – Застонав, глубоко вдохнула носом и поморщилась.

Мама дорогая! Ну и запах. Тяжёлый, кислый. Подцепив пальцами одеяло, закатила глаза. Ну такое себе… Заниматься сексом оказалось гораздо приятнее, чем нюхать последствия этих самых занятий. Я была липкая вся. Всё тело зудело. Оно безбожно чесалось, особенно там, между ног. Сунув руку, поморщилась… Ох ты ж ё моё! Пальцы моментально стали мокрыми.

Да чтоб тебя… Не мужик, а брандспойт. Залил меня по самую пилотку. Пфф… Перевернувшись на живот, снова застонала, понимая, что и соски болят так, словно их кипятком окатили. Обхватив руками подушку, зарылась в неё носом, вдыхая его запах, вспоминая всё, что он со мной делал, улыбаясь, как последняя идиотка… Не поместится? Господи, какая я была дура. Он поместился весь, и ещё как… И да. Он был прав, его немаленький размер оказался большим преимуществом. Очень-очень большим преимуществом. Господи, как я верещала, кончая раз за разом, это ж, наверно, все соседи слышали. Почему? Да потому что это было громко. Так громко, что, мне кажется, я даже сорвала связки. Сколько раз он брал меня, в каких позах? Чёрт… Такое вообще можно пережить и остаться в своём уме?

– Дорвалась до сладенького… – буркнула я себе под нос, закрывая глаза и снова погружаясь в сон. – Дура озабоченная.

Спасть хотелось безбожно, я, уже засыпая, глянула на часы. Семь утра. Семь! Уфф… Мы и двух часов не спали. Дана не было, я провела рукой по его подушке. Ещё тёплая. Ну ещё бы… Он же только недавно… Ооо, тело ещё помнило горячие толчки, оно ещё млело после пережитого оргазма, ещё ныло. А это значит, он, скорее всего, в туалете. Я потом тоже пойду, и в душ, потому что чешется, да и вымыть из себя всё не помешало бы… Твою мать, мы же не предохранялись! Ну и фиг с ним, от одного раза же не бывает? Не бывает! И вообще…

Что там в моей голове было вообще, я так и не успела поймать за хвост. Потому что опять провалилась в сон. Где-то вспоминая, что всё-таки я слышала, как хлопнула входная дверь. Бог с ней, я подумаю об этом потом. А сейчас мне хорошо, мне так хорошо, что страшно, что это хорошо закончится быстрее, чем я успею им насладиться. Спать… Спасть, спать, спать… Все радости и страшности завтра. А завтра он разбудит меня своим поцелуем и снова будет любить, до слёз, до искр, до звёзд.

Я проснулась оттого, что мочевой пузырь недвусмысленно давал понять, что он уже под завязку. Открыв глаза, вздохнула. Я лежала в кровати одна. Он так и не вернулся.

Комната тонула в полумраке, и хрен поймёшь: утро это или вечер, так как по шуму за окном было понятно – на улице дождь, серый, нудный и противный, который убаюкивал меня снова. Я медленно села на кровати, и всё моё тело тут же напомнило о себе сладкой, ноющей болью там, где никогда не болело. а вот сейчас... Просто так тихооонечко поднывало. Приятно и непривычно.

– Ууу… Заныла я, закусывая губы, понимая, что на мне нет ни одного живого места.

Да ещё и желудок принялся мне подпевать голодным урчанием, напоминая, что последний раз я ела ещё вчера, до гонки. Повернув голову к окну, снова вздохнула: сквозь щель в шторах пробивался неяркий вечерний свет. Я продрыхла весь день. И что? Завтра уже на работу. Мой недельный отпуск закончился. Он был охренительным, но увы и ах… Всё хорошее рано или поздно заканчивается. Поэтому, Стэфочка-девочка, поднимай свою задницу и топай приводи себя в порядок. И вообще. Пора лыжи вострюхать в сторону дома. Очень осторожно, подняв руки вверх, потянулась. Ох ты ж, мать моя женщина! Всё моё тело тут же напомнило о себе сладкой, ноющей болью в самых неприличных местах, которые сегодня ночью так прилично отымели.

Оглядевшись, я окончательно пришла в себя. Его спальня была огромной, строгой, выдержанной в мужском стиле – тёмное дерево, стальные элементы, минимум деталей. И посреди этого аскетичного царства – громадная кровать, в которой я сейчас сидела, как маленькая нахохлившаяся пичужка. А напротив, во всю стену, зловеще поблёскивало огромное зеркало в массивной раме.

И тут меня накрыло волной воспоминаний. Я увидела в нём наше с ним отражение. Вчерашнее. Он, мощный и властный, а я, маленькая и покорная, изогнутая в немыслимых позах. Он приказывал мне смотреть, и я не могла оторвать глаз от этого зрелища – от того, как его мускулистая спина напрягалась в ритме наших движений, как моё собственное тело выгибалось в немом стоне, как его пальцы впивались в мои бёдра… Как он входил в меня… Мощно, резко, жёстко, с влажным хлюпающим звуком. Это было так распутно, так пошло и в то же время так невероятно, дико чувственно, что щёки тут же залились огненным румянцем. Я, наверно больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза.

Я сглотнула, пытаясь прогнать навязчивые картинки, и неловко сползла с кровати. Ноги подкосились, я едва не шлёпнулась на пол. Всё болело – внутренние мышцы бёдер, предательски напоминая о том, как широко они были разведены, низ живота и то самое, сокровенное место, которое пульсировало приглушённой, но отчётливой болью.

Тихо чертыхнувшись, выползла из спальни и замерла, абсолютно не понимая, в какую сторону мне ползти и где искать уголок задумчивости. Квартира была огромная. Длинный широкий коридор расходился в обе стороны, и мне предстояло решить, в каком направлении двигаться, и сделать это надо было как можно быстрее, так как я уже пританцовывала на месте, морщась от боли в низу живота.

Уже через пять минут я тоскливо поскуливала от жжения во всех местах, сидя на унитазе, чётко понимая, что желудок подождёт, а вот душ точно нет. А потом, стоя перед зеркалом в ванной комнате, я, открыв рот, разглядывала себя. Господи, да как так-то? Кто это? И где, мать твою, Стэф? Я совершенно не узнавало существо, глядящее на меня чумными маслянистыми глазами с той стороны зеркальной поверхности. Всклоченные волосы, которые он ночью наматывал на кулак, заставляя меня запрокидывать голову, шипя от боли, распухшие, закусанные губы и такие же соски, к которым было не прикоснуться. Они больше не были розовыми мелкими сморщенными горошками, они стали крупными темно-вишнёвыми, порочными. На шее и груди красовались фиолетовые следы от его поцелуев и укусов. Я дотронулась до одного из них – кожа болезненно задёргалась. Это были метки. Следы собственности.

– У-у-у-у... – заныла я, шмыгая носом. – Допрыгалась? Теперь ты можешь собой гордиться. Тебя затрахали... До дыр... До самых, мать его, дырочек! – Бубнила я, залезая под душ, врубая его на полную.

Горячие струи полосовали меня, смывая ночной угар, а я тихонечко подвывала, ощущая каждую свою клеточку, каждый сантиметр осадненной щетиной кожи. Мочалка скользила по телу, а мысли утекали, как вода. Что будет дальше, чего я хочу и что вообще произошло. Я же этого хотела? Хотела! Пффф. Даже спорить не буду! Тогда почему такое состояние, что хочется плакать? Почему я чувствую себя брошенной?

Вытирая волосы, заматываясь в пушистое банное полотенце, я пошлёпала на кухню, продолжая вздрагивать при каждом шаге, костеря себя и его всеми словами. Очень-очень нехорошими словами. Прямо-таки ругательными. Ну вот почему удовольствие получали оба, а расплачиваюсь сейчас за это я! А ему – хрен по деревне.

И кстати! А он где вообще? Замерев посреди огромной кухни-столовой, стояла и хлопала глазами, оглядываясь по сторонам. Она была такой же строгой и бездушной, как и спальня. Вся в сливочно-белых тонах с огромным кухонным островом из натурального мрамора с золотистыми прожилками. В углу сосредоточенно гудел холодильник. Огромный, двухдверный. Щёлкнув кофемашину, подошла к этому кухонному монстру и распахнула обе дверки, причём без особой надежды, и ахнула. Он был забит. Йогурты, сыр, колбаса, фрукты, соки.

Желудок тревожно взвыл и скрутился болезненным спазмом.

– Да чтоб тебя! – буркнула я, быстро сооружая себе многоярусный бутерброд, запихивая его в рот и жмурясь от удовольствия. Господи... Хорошо-то как!

Виноград, йогурт, персик, большая сочная, невероятно мягкая инжирина, кусок маасдама, залитый мёдом... Я поглощала всё, как пылесос, постанывая от удовольствия. Никогда в жизни я не хотела есть так, как сегодня. Вот что секс животворящий делает! Налопавшись от пуза, я налила себе огромную кружку латте и, обхватив её двумя руками, выкатилась из кухни. Нужно было найти Дана. Я соскучилась. Мне так хотелось залезть к нему на колени, обхватить руками за шею и уткнуться носом в грудь, закрывая глаза и ни о чём не думая.

С кружкой одуряюще пахнущего кофе в руках я пошлёпала по огромной, пустой квартире, открывая двери, заглядывая в бесконечные комнаты. Гостиная, ещё одна гостиная, какой-то кабинет с тренажёрами... Везде царил идеальный, почти стерильный порядок. И никого не было. Я ходила, как приведение. Мне казалось, что крикни я, и эхо потеряется в этой пустоте, резонируя от стен и потолка, гуляя по длинному коридору. Тишина начинала давить на уши и играть на каком-то тоскливо натянутом нерве.

Я подошла к последней двери в конце коридора. Она была приоткрыта. Робко толкнула её и заглянула внутрь. Это был кабинет. Настоящий, мужской. Пахло кожей, деревом и... им. Сердце ёкнуло, остановилось, бухнулось в пятки. Вот сейчас я его найду, а как в глаза-то ему смотреть. После всего, что он со мной сделал... Уфф... Я же сдохну со стыда и даже в землю сама закопаюсь.

– Дан? – тихо позвала я, слыша, как дрожит мой голос.

Ответом мне стала лишь тишина. Он действительно ушёл.

Я вошла, чувствуя себя чуть ли не вором. Мой взгляд скользнул по стенам, и дыхание перехватило. Они были увешаны грамотами, дипломами, медалями. Я подошла ближе, разглядывая их. Призовые места по мотокроссу, какие-то военные награды, которые я не понимала... И вот оно – звание МСМК по самбо. Мастер спорта международного класса. Господи. Я знала, что он дядька непростой, но чтобы настолько...

На полках стояли фотографии. Он в военной форме с сослуживцами, он на пьедестале с кубком, он на байке... Где-то ещё совсем мальчишка-подросток, а где-то... Молодой, дерзкий, с тем же хищным прищуром. Я улыбнулась, проводя пальцем по пыльной рамке.

И тут мой взгляд упал на старый, потрёпанный альбом в кожаном переплёте, лежащий в самом углу полки. Что-то ёкнуло у меня внутри. Я осторожно достала его. Страницы пожелтели от времени. Я листала их, замирая. Вот он, совсем юный, почти мальчишка. Вот с какими-то людьми, похожими на него – наверное, родственники. На велосипеде, на спортивном ковре, первый класс, выпускной... Ой мамочки! Я аж вспотела вся, глядя на него. Он даже в восемнадцать выглядел мужиком, не чета Тишману. Вот ведь дура, нашла с кем сравнивать!

И вот в самом конце, за последней страницей, я заметила торчащий уголок ещё одной фотографии. Кто-то старательно её спрятал. Сердце начало биться чаще. Я осторожно, ногтями, подцепила пожелтевший картон и вытащила его.

На обратной стороне было что-то написано. Кривой, но чёткий почерк, чернила выцвели. Вглядываясь в чуть видные буквы, медленно прочла:

«Мой любимый Галчонок. Ты всегда в моём сердце».

Галчонок? Странное, нежное прозвище. Я перевернула фотографию.

И мир рухнул. Он сложился, как карточный домик.

Кружка выпала у меня из рук, разлетевшись на куски с оглушительным грохотом, облив мои ноги горячим кофе. Но я не почувствовала ни боли, ни жара. Я не могла дышать. Внутри всё оборвалось, сжалось в один ледяной, неподвижный ком.

Я вглядывалась в фото, не веря своим глазам, пытаясь найти хоть какую-то ошибку, хоть намёк на то, что это не то, что мне кажется.

На старой, выцветшей фотографии стояли двое. Молодой, невероятно красивый мужчина – вылитый Дан, но это был не он. Черты лица были жёстче, взгляд – старше, в уголках губ затаилась грусть, которой я никогда не видела у Дана. Это был его отец. Сто процентов. А рядом... Рядом с ним женщина. Молодая, красивая, с бездонными, знакомыми до слёз глазами и светлыми волосами, развевающимися на ветру. На ней было свободное платье в горошек, которое не скрывало округлившегося животика. Женщина была глубоко беременна. Они обнимались, они смеялись, они смотрели друг на друга с такой любовью, что от этой любви перехватывало дух.

Эта женщина... Эта женщина с сияющим от счастья лицом...

Это была моя мама. Зимина Галя. Галчонок. Мама, чью улыбку я помнила сквозь годы тоски и одиночества.

«Мой любимый Галчонок...»

Галчонок. Галя.

Отец Дана... и моя мама. Они были вместе. Она ждала ребёнка. От него?

Мысли понеслись вихрем, сшибаясь и путаясь. Возраст Дана... Возраст его отца на фото... Мой возраст… Время аварии… Обрывки фраз из моего кошмара: «Папа... Найди папу... Скажи... Ты его... его дочь...» Перевернув фотографию, вглядывалась в буквы, ища подсказку, дату... Хоть что-то!

Ледяная волна прокатилась по всему телу. Я стояла посреди его кабинета, вся в кофе и осколках, сжимая в дрожащих пальцах эту чёртову фотографию.

Как? Почему? Что это значит? Как много вопросов, и как мало ответов...

«Ну давай же, Стэф, давай! – вопило подсознание. – Задай самый главный вопрос!»

А я не могла. Я сидела и смотрела в одну точку. Альбом с глухим стуком упал на пол, пожелтевшие карточки рассыпались по залитому кофе полу, а мне было... Темно. Холодно, до ледяной дрожи. Я боялась задать вопрос, потому что боялась услышать ответ.

Потому что этот ответ был в тысячу раз страшнее, чем любая ложь или предательство. Потому что он означал, что всё, что было между нами за эту неделю – всё тепло, все ласки, вся эта безумная страсть – было чудовищной, непростительной ошибкой. Грехом.

Господи. Неужели? Неужели Дан... мой брат? Или...

Глава 45

Я сидела, уставившись в одну точку. Огромная ледяная глыба внутри меня росла, она обжигала холодом, душила меня. Я даже не чувствовала, что по моим щекам катятся слёзы. Маленькие горячие прозрачные бусины, капающие на бесстыдно обнажённую грудь. Я задыхалась от ужаса и не могла до конца осознать эту жуткую, страшную истину. Разве может быть всё вот так? Разве можно так быстро упасть и разбиться об острые камни реальности?

Я не знала, что мне со всем этим делать. Оглядывая кабинет, я искала… Даже сама не знаю что: подтверждения, опровержения? Хоть что-то. Малейшую подсказку. Медленно встав, подошла к столу, сев в глубокое кресло, полностью утонув в нём. Теплая кожа согревала тело, которое, казалось, покрылось льдом. Меня всю колотило от холода. Зубы дробно отбивали чечётку.

Как глупо… Трясущимися пальцами я перебирала бумаги, лежащие на столе, перекладывая их из стопки в стопку, бездумно скользя по ним ничего не видящим взглядом. Папки с грифом «Совершенно секретно», какие-то заметки на английском и немецком, карты с пометками – всё это было частью его жизни, жизни капитана внешней разведки. Той жизни, о которой я совершенно ничего не знала. Той жизни, которая, возможно, была одним большим обманом.

Зачем? – стучало в висках. – Почему мы вообще встретились? Для чего была вся эта игра? Это была случайность или... идеально продуманный план? Но зачем?

Мысль обожгла, как раскалённое железо. А что, если наша встреча не была случайной? Что, если он с самого начала знал? Значит, всё, что было между нами – всё, от самого первого вечера до... Я всхлипнула, снова вспоминая сегодняшнюю ночь и всё, что он со мной делал: его руки на моей коже этой ночью, его губы, он сам во мне, раз за разом – всё это было ложью? Спектаклем для чего-то более важного и страшного?

Как мне теперь жить с этим? – отчаянно металась я в глубине своего оцепенения. – Как смотреть в зеркало? Как забыть тепло его тела, зная, что оно, возможно, было теплом родной крови?

Мне нужно было найти ответ. Любую зацепку. Я механически потянула ручку верхнего ящика стола. Заперто. Следующий – тоже. Это вернуло меня к реальности, холодной и цепкой. Этот кабинет – единственная моя возможность найти ответы на вопросы. Значит, я должна немедленно врубить свои мозги в сеть и найти эти ответы! Каждый! Каждый, мать его, ответ!

– Думай, Зима! Думай! – закусывая губы, я оглядывала стол, пока не увидела это. Магнитный диспенсер! Вытянув из магнитницы скрепки, я уже через минуту вскрывала замки с методичностью профессионального медвежатника.

Верхние ящики: куча бумаг, записей, папок, основная часть которых для меня сплошной бред. Уже потом я поняла, что всё зашифровано, но сейчас я, сдувая прилипшие пряди со лба, вспотевшего от напряжения, просто перекладывала их с места на место, вчитываясь в этот бред. Дёрнув последний, чертыхнулась. Два замка. Два, мать его! Сцепив зубы, встала на колени.

– Я тебя всё равно открою, сукин сын! – рявкнула я.

С лихорадочной настойчивостью я принялась за нижний, самый большой ящик. Сначала он не поддавался, но потом с глухим скрежетом замок щелкнул. Внутри всё было перевёрнуто, что было так не похоже на безупречный какой-то хирургический порядок на столе. Старые блокноты, папки с пожелтевшими листами, несколько географических карт.

И тут мой взгляд упал на него. Неброский картонная папка-скоросшиватель, лежавшая на самом дне. Ещё старый, из небелённого картона с тканевыми тесёмками. Руки непроизвольно взмокло. Облизывая пересохшие губы, вытерла ладошки о бёдра и медленно вытянула папку из ящика, раскладывая перед собой на столе, развязывая затянутые узлом завязки. В ней не было документов. Только одна-единственная пожелтевшая вырезка из глянцевого журнала.

Я вынула её. Сердце замерло.

Сверху красовался заголовок: «Восходящая звезда: из грязи в князи. Неизвестный, покоривший угольную империю».

А ниже – он. Мой отец. Значительно моложе, с уверенной, почти дерзкой улыбкой, которую я уже давно не видела на его вечно раздражённом лице. Он был сфотографирован на фоне угольного разреза, в дорогом костюме, но во всей его позе читалась некоторая неуместность, вызов.

Я принялась жадно читать статью, проглатывая слова.

«...Всего за пять лет г-н Альберт Зимин, личность которого до недавнего времени была никому не известна, сумел не просто войти на рынок, но и потеснить старые династии... Происхождение капитала остается загадкой... По слухам, начинал с мелких поставок, связанных с «теневыми» схемами...»

Я сидела, сжимая в дрожащих пальцах этот пожелтевший листок, и ледяная глыба внутри дала первую трещину. Это была не просто случайная вырезка. Она была спрятана. Она была частью тайны.

При чём тут мой отец? Что связывает его бизнес, его тёмное прошлое с капитаном внешней разведки и... с теми двумя на старой выцвевшей фотографии? И…

Только сейчас я поняла, что вижу.

Шок от возможного инцеста начал медленно, мучительно переплавляться во что-то иное – в леденящий душу ужас от понимания, что я оказалась в самом эпицентре чьей-то большой, старой и очень запутанной истории.

Я сидела, сжимая в дрожащих пальцах уже изрядно истрёпанную вырезку, и ледяная глыба внутри дала первую трещину. Мой взгляд, затуманенный слезами, наконец сфокусировался не на статье, а на самом изображении.

И тогда я это увидела. Господи, что это? Пальцы проели по гладкой поверхности, спотыкаясь о шероховатые неровности.

Глаза на фотографии моего отца... и его лоб. Они были прострелены. Не метафорически, а буквально – кто-то продырявил фотографию в этих местах острой металлической скобой или, возможно, пулей. Следы были старыми, с оранжевыми, оставленной ржавчиной краями. Рука сама перевернула бумагу. И у меня волосы встали дыбом.

Сзади, размашистым, яростным почерком, который, казалось, царапал бумагу, было написано:

«Я тебя ненавижу! Ходи и оглядывайся, сука! Наступит время, я отберу у тебя самое дорогое. А потом убью тебя».

А интересно, сколько боли может выдержать человек? Когда наступает естественное отупение, онемение, выключение? Когда ты переходишь ту границу, за которой боль, достигая своего пика, становиться вдруг неощутимой? Наверно, сейчас? Когда всё внутри меня сжалось в одну точку. Вся та боль, весь шок, вся паника – всё это в одно мгновение сложилось в одну ужасающую, кристально ясную картину. Всё было продумано до мелочей. Он читал меня как раскрытую книгу, и он знал! Знал всё изначально. Моральные принципы? Да твою мать! Имел он в виду все эти моральные принципы. Внешняя разведка и мораль? Не смешите мои помидорки! Это я сейчас схожу с ума от того, что переспала, возможно, со своим братом, а ему… да ему посрать на это и размазать по паркету!

Он не мой брат. Не только мой брат…

Он... Ненавидел меня. И всё это было частью плана. Мести моему отцу.

Вся наша «история», каждая улыбка, каждый взгляд, каждая ласка... Вся эта ночь. Это не было чувством. Не было случайностью. Это был хладнокровно спланированный, выверенный удар. Дан просчитал всё до мелочей, он всё рассчитал. Соболев не просто не торопился, он искал слабое место. И нашёл.

«Заберу самое дорогое...» – прошептала я, и в горле встал ком.

«Самое дорогое...» – повторила я громче, и горло сдавило чувство гадливости. Мне стало противно от самой себя, от того, что я позволила. Он не просто меня использовал, он сделал это настолько изощрённо. Проникнув мне под кожу, став моим дыханием, заставив меня поверить… Поверить в то, что меня можно любить. Он заставил меня расслабиться и нанёс удар. Со всей силы, наотмашь, уничтожая, убивая меня. Если бы не одно но. У Зимы нет сердца!

Самое дорогое… Охереть не встать!

И тут во мне что-то надломилось. Сначала это был сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из самой глубины. Потом ещё один. А потом я захохотала. Зло, истерично, захлёбываясь слезами, которые текли ручьём и смешивались с этим ужасным, нечеловеческим смехом.

Я встала, держа спину прямой до боли, и швырнула фотографию прямо в центр стола. Пусть видит. Пусть вернётся и всё поймёт.

Медленно, на ватных ногах, я вышла из кабинета. Остановилась в дверях, схватившись за косяк, чтобы не упасть. И снова залилась этим леденящим душу хохотом.

– Самое дорогое?! – закричала я в пустоту квартиры, хохоча во весь голос. – «САМОЕ ДОРОГОЕ»?!

Я размазала ладонью по лицу слёзы, чувствуя их соль на своих губах, смотря в пространство безумными глазами.

– Вы ошиблись, това́аарищ капитааан!.. Я никогда не была для отца дорогой! Ему всё равно. Ему ПО ХРЕН! И на меня, и на всю вашу такую грёбаную ненависть!

Я кричала, уже не понимая, к кому обращаюсь – к нему, к призраку отца, ко всему этому абсурдному миру.

– По хрен! Слышишь, сукин капитааан?! По хрен! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!

Последние слова сорвались с губ шёпотом, полным звенящей, беспросветной пустоты. Эхо моего крика повисло в тишине его огромной, безликой, безупречной квартиры. Игры не было. Была только боль. И страшное, унизительное осознание того, что я была всего лишь разменной монетой в чужой, старой войне. GAME OVER.

Я шла по этому бесконечному коридору, не понимая, что я здесь до сих пор делаю? Почему не бегу отсюда сломя голову? Какого хрена опять плетусь в спальню, застываю в дверях, вцепившись побелевшими пальцами в косяк?

Зачем вдыхаю его запах – тот самый, что еще несколько часов назад сводил меня с ума от счастья, а сейчас лупящий меня, как пощечина. Теперь он был ядовит. Смрад лжи и предательства. А ещё он безбожно вонял моей глупостью. Вот здесь, на этой постели он делал что хотел и смеялся надо мной, а я… Господи, ну почему я такая дура! Взгляд скользил по комнате, пока не уловил странное движение. Словно большая бабочка сорвалась и, кружась, опустилась на подоконник. Я замерла.

Вглядываясь в это нечто. И не желая признавать то, что видели мои глаза. Да сколько же можно? Опять? За что? Неужели ему было мало того, что он уже сделал? Зачем же ещё и унижать? Медленно пройдя в комнату, я наклонилась и подняла с пола... пятитысячную купюру, только теперь понимая, что ими усыпан весь пол. Очередной шорох, и ещё одна красная бумажка спланировала мне под ноги. Подняв глаза, застонала. Они лежали на маленьком туалетном столике, сколько их там было – неважно. Но сейчас, повинуясь порывам сквозняка, они слетали с него и засыпали пожухлой листвой пол. Он... Господи, он заплатил мне. Как шлюхе! Как потаскухе, которую снял на ночь!

И если я думала, что ярость была до этого, как же я ошибалась, потому что в следующее мгновенье я от неё ослепла и оглохла. Она затопила меня, грозя свести с ума окончательно.

– Сука! – с яростным, захлёбывающимся криком, раздирающим глотку до хрипа, с рычанием, с каким-то звериным воплем, вырвавшимся из самой тьмы моего ада, я подползла к кровати и вцепилась в простыню. Не стянула, а именно сорвала. Одеяло полетело на пол. Подушки – в стену. Я дёрнула ящик тумбочки, схватила первые попавшиеся ножницы и полоснула ими по ткани.

Раз! Два! С нажимом, яростью! Я резала, кромсала это бельё, эту кровать, где он разыгрывал свой грязный фарс. Где я, дура, поверила в сказку. Каждый рваный клок – это его ложь. Этот – про его кривую улыбку. Этот – про его «нечаянную» нежность. Слова, смех, взгляд… А этот, самый большой, про его губы на моей шее, когда он шептал… Что он там шептал? Я уже и не помню. Ложь!

Лезвия полосовали ткань, соскальзывали, резали мои пальцы. Кровь разлеталась тяжёлыми красными каплями по стенам, полу, кровати. Но я не чувствовала физической боли, истекающая кровью душа болела сильнее.

Задыхаясь от нашего запаха, собрала в кучу окровавленные, изрезанные лоскуты и затолкала их в стиральную машину.

– Плевать! Плевать! – шипела я, засыпая методично в отделение порошок, выставляя на дисплее самый жёсткий режим. Сотрёт. Должно стереть. Если не ткань, так хоть запах. Запах его обмана и моей глупости.

Потом я раздирала в клочья его футболку. Ту самую, в которой я вчера скакала весь вечер, как ненормальная цирковая обезьянка, выпрашивая его любовь, чувствуя себя его частью. Озабоченная безмозглая идиотка! А сейчас я держала её в руках, чувствуя, как она жжёт мою кожу, словно её пропитали кислотой. Скомкав чёрные лоскуты, кинула их в мусорку, вытягивая из ведра пакет. На помойку! На хрен! Чтобы даже моего запаха здесь не осталось! Собирая разбросанную по всей квартире одежду, снова костерила себя последними словами:

– Шлюха! Господи, какая же я шлюха! Как я могла? Почему? Ведь никогда раньше! Ненавижу тебя!

Нужно уходить отсюда, вызвать такси и сваливать. Теперь нужно всё начинать сначала. Спрятаться так, чтобы он меня не нашёл, никогда не нашёл! А ещё… Я должна ему сказать. Всё сказать!

Телефон. Где телефон? Всё опять расплывалось перед глазами, я смахивала слёзы дрожащими ладонями, оглядываясь, выискивая свой айфон, пока не увидела его. Пальцы не слушались, бились о стекло. Я набрала его номер. Не для того, чтобы слушать, а чтобы кричать. Выорать всё своё презрение.

– Ходи и оглядывайся, сука! – шипела я, закатывая глаза, смаргивая тяжёлые солёные капли. – Твой гениальный план – дерьмо, товааарищ капитааан! Я для него никто! Ты промахнулся, ублюдок!

Но мир ответил мне мёртвым, циничным гудком и бездушным голосом: «Абонент недоступен…»

Недоступен. Как и всё в нём. Как его честность. Его чувства. Его, блять, душа.

Я застыла в прихожей, глядя на дверь. Нет. Я не могу просто уйти. Он должен вернуться. Он должен увидеть. Увидеть, что весь его грёбаный план полный отстой, как и он сам! Что он стрелял в молоко.

Вернувшись в кабинет, вытянула из принтера лист, схватив огрызок карандаша, с силой, рвущей бумагу, вывела, вдавливая, ломая грифель:

«Ну и мудак же ты, товарищ капитан».

Всё. Больше ни слова. Ни намёка на слёзы, на боль, на то, что он со мной сделал. Только констатация. Факт. Я оставила записку на столе, прямо поверх того, что осталось от его «дела», с силой вогнав карандаш в стол, сломав его окончательно.

А теперь… Бежать отсюда как можно дальше. Из этой клетки, из моего чистилища. Чтобы навсегда забыть и не вспоминать.

Дверь захлопнулась с таким гулким грохотом, что я вздрогнула. Эхо рвануло вверх, по лестничным пролётам, разлетаясь, резонируя на этажах. Лестница. Шаги. Кажется, я шла, не дыша. Внизу, у почтовых ящиков, остановилась и достала связку. Криво усмехнувшись, подбросила их в ладони, вслушиваясь в дребезжащий звон.

– Пошёл ты к чёрту, Соболь. – проталкивая ключи в почтовый ящик, прошипела я.

Они звякнули, упав на дно железной коробки. Обратной дороги нет. Я поставила точку.

Темнота и тишина подъезда вспоролась гомоном и солнечным светом. Город жил своей жизнью, и имел он в виду мои проблемы. Всему муравейнику давно начхать на отдельно взятую букаху. Сдохла и сдохла. А он жил и радовался этой, мать её, жизни. Всё как всегда. Только я была другой. Разбитой. Пустой. Но живой.

Я сделала шаг. Потом другой. И пошла. Не оглядываясь. Потому что оглядываться было не на что. Всё, что было там – иллюзия. А я шла в свою реальность. Холодную, колючую, но свою. Где больше не будет сладкой лжи, которую называют любовью.

К чёрту любовь!