Текст книги "За секунду до любви (СИ)"

Автор книги: Вирсавия Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 38 страниц)

Глава 70 Дан

Я до сих пор не мог поверить в то, что она рядом. Так рядом, что кажется, и нет между нами кожи, и нет двух сердец. Есть одно, и оно бьётся везде, в каждой клетке, в каждом оголённом нерве, срывая душу со стапелей, так, что становится страшно. Как я вообще жил без неё, без этого урагана. Без этой катастрофы, которая сейчас тихонько сопела, тёплая, залюбленная мной до онемения в каждом пальце.

Она тихонько застонала и повернулась на бок, упираясь попкой в мой пах, где всё тут же откликнулось на это движение бешеной пульсацией. Я зарылся носом в её всё ещё влажные волосы, вдыхая терпкий запах пота и секса, которым она пропахла вся. Именно так должна пахнуть любимая женщина утром, когда она просыпается в объятиях своего мужчины.

– Стэээф… – это даже не голос, просто дыхание, горячее, наполненное желанием, которое я чувствовал к ней с самой первой секунды, с той самой, когда даже не видел её, стоя к ней спиной в том самом подъезде.

– Ммм… – сонное бормотание и её ладошка на моём бедре.

И… Твою мать, она уже выгибается, закидывая ногу на моё бедро. И всё… В башке полный зашквар. И нет мыслей, да ни хера нет, ни этой квартиры, ни улицы за окном, ни города. Всего этого мира нет. Только она. Это тело, которое для меня сейчас мой микрокосм, моя истина, мой рай и ад.

– Детка… – голос срывается и уходит на какие-то свои частоты, на низкие волны, от которых связки тупо разрывает, – детка… прости, не могу…

– Так сделай это…

Пфф… Лопнул последний канат, держащий меня, лопнул, обнуляя все настройки, оставляя только желание и болезненный стояк. И я уже даже не человек, я больной ублюдок, для которого войти в это тело, в эту горячую тугую плоть равносильно тому, чтобы вдохнуть. Нет этого воздуха, и я сдохну.

Моя рука внизу раздвигала опухшие, осаднённые складки. Я чувствовал всем телом, как она вздрагивала от боли, как тихонько стонала, уткнувшись лицом в подушку, разводя бёдра ещё шире, поднимая свою ножку вверх.

Ох, бля… На кой хер я поднял вообще свою напрочь отбитую голову? Потому что теперь отвести взгляд от наших сплетающихся тел в огромном зеркале я просто не мог и пялился, как очумевший, на то, как мой конец медленно погружается в сочащуюся плоть, как её грудь, тяжёлая, с коричневыми сосками-камешками, колышется в такт моих толчков. Как её рука взлетает и обхватывает мою шею, как Стэф поворачивает голову и тянется ко мне влажными, чуть раскрытыми губами. И это пиздец…

Я делаюсь совсем ненормальным, в каком-то безумном марафоне. Снова раз за разом во всех возможных в её положении позах, только бы не навредить… Да твою мать… Моя девочка беременна. Она носит моего ребёнка. Девчонку. Такую же невероятную, как она сама, с такими же сине-зелёными омутами. Мою дочь! Кто бы мне это сказал! Одна ночь… Одна ночь с нею, как вечность, а жизнь… А жизнь – это полоса препятствий, которой не будет конца и края, но об этом потом, не сейчас, когда в пояснице уже щекотит, когда огненные всполохи от низа живота ползут по всему позвоночнику, когда толкнув её головой в подушку, подхватив под упругий живот рукой, я приподнял зад моей девочки ещё выше, врываясь в неё до самых яиц с громким чавкающим звуком. Когда, зарычав, я замер, запрокинув голову, чувствуя, как семя тяжёлыми толчками наполняет её лоно.

– Я люблю тебя, детка… – простонал я, наклоняясь, кусая её за плечо, делая последнее движение в глубине её тела, сходя с ума от того, как она вскрикнула. Как выгнулась в пояснице, как рваный всхлип сорвался с её губ, когда она сжала меня своими мышцами, вздрагивая, как шепнула, ловя мой бешеный взгляд в зеркале:

– Люблю тебя…

Пять минут. Ровно пять минут я пролежал, не дыша, боясь спугнуть это чудо. Ладонь на её животе – округлившемся, твёрдом. Там жило то, чему мы с нею дали жизнь. Наше чудо. Еле заметный толчок прямо в мою руку, ещё один. Стэфка заворочалась, перевернулась на бок и, положив свою ладошку на мою, сплела наши пальцы.

– Спи, солнышко, – прошептал я, чуть поднимаясь, вглядываясь в её лицо, убирая со щёк влажные пряди тёмно-медовых волос.

Её дыхание постепенно выровнялось, стало глубоким, сонным. Она уснула, доверчиво прижавшись ко мне всем телом. Как ребёнок. Моя взрослая, дикая, сломанная и собранная заново девочка. Моё безумие.

Медленно-медленно, стараясь не нарушить её сон, я высвободил свою руку и поднялся с кровати, даже не дыша. Замирая каждый раз, стоило ей только вздохнуть или пошевелиться. Каждый скрип пружины – нож по нервам. Она пыхтела, пытаясь лечь поудобнее, даже во сне ища меня, водя рукой по кровати, морща нос и хныкая, зарываясь носом в подушку. Маленькая, такая родная, что сердце щемило.

Стоя над ней в полумраке, я видел только её силуэт: раскиданные по подушке тёмным ореолом волосы, изгиб плеча, этот упрямый подбородок, который она задирала по поводу и без, я снова и снова ловил себя на мысли о том, что она для меня теперь весь мир. Неет, не она. Уже не она. Они… Мои. Все мои. До самых печенок. До самой смерти. Как же я жил без этого? Без этой тихой паники счастья, что сейчас сжимала моё горло?

Глянув на часы, тихо выругался: полчетвёртого утра. За окном – ещё темень. Уже конец декабря, и эта долбанная серость уже вымотала так, что просто звездец. До Нового года каких-то десять дней. А за окном то самое время года, когда ты просто тонешь в воде. Когда ею пропитывается всё, земля, небо, воздух. Когда ты дышишь открытым ртом и всё равно задыхаешься. Вот как сейчас. Медленно подошёл к окну, откидывая до конца штору. Туман. Плотный, как молоко, в котором жёлтыми расползающимися тусклыми пятнами потерялся свет фонарей. Раннее утро, время, когда город выдыхает последний сон, а мне, а мне нужно ехать. Нужно поставить точку в истории. Которая началась почти двадцать лет назад и до сих пор отравляла душу всех, кто хоть как-то к ней прикоснулся, даже Стэф, которая тогда только родилась.

В душе ледяная вода бьёт по лицу, смывая остатки сна. В зеркале – незнакомец. Бритва быстрыми уверенными движениями скользит по щекам, стирая ластиком трёхдневную щетину. Губы невольно дёрнулись в улыбке, когда я вспомнил, как Стэфка верещала, как смеялась, стараясь вырваться из моих рук и отползти подальше.

– Ооо! – голосила она, отталкивая меня, сдвигая ноги, – Да не пошли бы вы пошли, товааарищ капитааан! Уже всю, как наждачкой обработал. Щекоооотно! – И тут же выгибалась, запрокидывала голову, подставляя нежную плоть под мои губы, путаясь пальчиками в моих волосах... – Ммм, да… О господи! Да!

А сейчас я смотрел на осунувшееся лицо, на горящие внутренним льдом глаза и понимал, что сделаю всё, лишь бы больше никогда не подвергать эту маленькую женщину никакой опасности. Ни её, ни дочь… Да. Именно. Дочь. Ту самую, для которой я буду главным мужчиной жизни, и кого она будет любить и слушать, как бога… Вздохнув, ухмыльнулся и покачал головой… Ну хотя бы первый год. Пока не станет такой же колючкой в моей жопе, которой была её мать. А потом... А потом у нас будет сын или два. Потому что девочку нужно будет защищать вот от таких же товааарищей капитааанов. Я снова криво ухмыльнулся, проводя ладонью по зеркалу, оставляя на запотевшей глади зеркальный развод.

Обмотав полотенце вокруг бёдер, вышел на кухню, прикрывая дверь и врубая кофеварку, выуживая пальцами из пачки сигарету, щёлкая зажигалкой и затягиваясь. План. Простой, как грабли. Рублёво. Дом Зимина. Дневник её матери. Тот недостающий ключ, именно его тогда они искали, его и записи отца. А я знал, где они. Знал это так же чётко, как и то, что всё, что происходило сейчас, это эхо той истории, истории, которую уже нужно было давно сделать прошлым.

Поэтому телефон в моих руках. Поэтому и звонок. Мне нужны все наши. Я знал, что начнётся. Знал, что мне никто не даст так просто вылезти из этого дерьма. Все считали, что я мёртв, но… Я был не только жив, я почти раскопал всю эту историю. Всего лишь несколько пазлов осталось, и сегодня я их поставлю в эту картину боли, обмана и предательства.

Гулкие металлические гудки.

– Соболь? Какого хера? Ты на часы хоть иногда смотришь? – раздражённый, но ни хера не сонный голос, и тут же на заднем фоне другой приглушённый, запыхавшийся…

– Яр… Яр… Господи…

– Тсс… родная, да, вот так…

Ох ё… Походу я майора с жены стащил, а он этого не любит. Он вообще никого и ничего не любит, кроме своей жены и пацанов.

– Перезвони, как кончишь, – хмыкнул я, и тут же услышал в трубу:

– Да пошёл ты на хер!

Кофемашина пиликнула. Положив телефон, налил кофе и стоял какое-то время, тупо пялясь в окно, ещё раз продумывая детали плана. Нужно всё сделать максимально быстро и тихо. Если всё пойдёт по заданному сценарию, то уже через три часа я буду дома. Стэфка даже не поймёт, что я уезжал.

Всё на автомате. Джинсы, свитер, куртка. Знакомый вес ГШ-ки под мышкой – холодное утешение. Ещё один взгляд в спальню. Она свернулась калачиком, укрывшись до носа. На лице – ещё отпечаток невинности, которую я у неё забрал, которую она мне отдала, но которая так и осталась в ней, диким образом смешиваясь с бесстыдством и распутством. Она любила так, что у меня ехала крыша, отдаваясь с опытностью прожжёной шлюхи, с такой откровенностью и честностью, что меня тупо замыкало рядом с нею.

– Спи, малыш, – прошептал я в пустоту. – Я всё разгребу. Я всё исправлю. Больше никто и никогда не сделает тебе больно.

Наклонившись, коснулся губами её виска, едва-едва. Вдохнул запах, от которого тут же всё на дыбы. Запах её кожи, пота, меня – сводил с ума. Я еле отрывался, собрав в кулак всю силу воли, которой хватило ровно на то, чтобы выйти за дверь.

На лестничной клетке – ледяной сквозняк. Пар изо рта оседает каплями на воротнике куртки. Вниз по ступеням, в паркинг. Уже в тачке позвонил Киреев.

– Я слушаю тебя, капитан. – сухо и по делу. – В какое дерьмо ты вляпался. Только не говори, что позвонил мне в три часа ночи пожелать доброго утра и охеренного траха.

– Нужна помощь, майор. – ухмыльнулся я, выкручивая руль, выезжая из паркинга. – Перснер в Москве?

– Вроде был, а что?

– Мне нужен системщик, дешифровщик и вообще… давай-ка полный сбор.

– Понял-принял. Где и во сколько?

– Через… – глянул на часы, – через шесть часов все у меня.

– Замётано.

И всё. И я знаю, что кто бы чем ни занимался, они все придут и встанут рядом со мной, потому что… Потому что так надо.

И мне надо вернуться, вернуться как можно раньше. К ней, маленькой девочке, оставшейся в спальне, там, где осталось мое сердце. И сейчас оно дышало тихо и ровно, укрывшись одеялом, сладко посапывая во сне. А я нёсся по ночной Москве прочь из города, ещё не зная, какая адская мясорубка уже начала разгоняться. Смерть… Она уже дышала мне в спину, уже шептала рядом, но я… Я пока ещё не слышал этого шёпота.

Глава 71

Огромный внедорожник у ворот резиденции. Темный, с тонировкой. Питерские номера. Выключив фары, я медленно ехал вдоль особняков элитного поселка, наклонив голову, скользя взглядом по огромному трехэтажному дому Стефкиного отца. Темнота во всех окнах, кроме одного, горящего желтым пятном на фасаде. Кабинет Зимина на втором этаже, в три часа ночи. Мой внутренний радар выдал реакцию тут же. У него гости, и сейчас они там.

Не паркуясь, загнал тачку в кусты за поворотом, в мертвой зоне камер. Стекла опустил – тишина. Только ветер в голых ветвях и где-то далеко-далеко вой сирены. Проверил ГШ-ку – магазин полный, патрон в патроннике. Холод металла успокаивал.

Обошел забор по периметру, краем глаза сканируя камеры. Старая система, слепые зоны высчитал на раз. Место нашлось быстро – старая липа, ветка почти нависает над оградой. Беззвучно, как тень, перемахнул через колючку, пригнувшись в кустах с другой стороны. Земля сырая, вязкая. Пахло гнилыми листьями и тиной из ближайшего пруда.

Через парк двигался короткими перебежками, от дерева к дереву, замирая и вслушиваясь. Ничего. Слишком тихо для ночи. Дом высился впереди черной громадой, и, как и прежде, свет только в одном окне. Окне его кабинета.

Комната Стэф. По моим расчетам, прямо над головой, с этой стороны. С балконом. По кирпичной стене, по искусственно состаренным, местами выщербленным камням облицовки и водостоку полез наверх. Пальцы цеплялись за малейшие выступы, ноги искали опору. Холодный пот стекал по спине, но не от напряжения – от предчувствия. Что-то здесь было не так. Слишком... просто.

Ещё одно движение, и я уже на балконе, перемахнув через перила, замер. Снова вслушиваясь в тишину, которая уже нервировала. Здесь, сука, птицы не поют… Скользнув вдоль стены, подошел к двери и нажал на ручку, та бесшумно открылась. Оп-па… Да ни хера себе приглашение. Волосы встали дыбом, потому что всё это уже неприкрыто пахло дерьмом. Я замер в проеме.

Комната была пуста. Совершенно пуста. Ни кровати, ни мебели, ничего. Только голые стены и пыль, клубящаяся в свете уличного фонаря из окна. Как склеп. Словно ее здесь никогда и не было.

Ледяной ком подкатил к горлу. Я шагнул внутрь, и пол под ногой едва слышно скрипнул не так. Присел, провел ладонью по паркету. Свежие царапины. Мебель отсюда выносили. Недавно.

И тогда до меня донесся приглушенный звук. Выскользнув на балкон, прижался к стене, прислушиваясь к ночным звукам, пока снова не услышал этот звук и приглушенный разговор. Где-то впереди было чуть приоткрыто окно. Я двинулся вдоль стены, пригибаясь там, где фонари отбрасывали на стену жёлтые круги, пока не дошел до освещенного окна. Свет из кабинета лился прямо на меня, но изнутри я был невидим. Осторожно, миллиметр за миллиметром, заглянул в щель между тяжелой портьерой и рамой.

Кабинет. Зимин сидел за своим массивным дубовым столом. Не один. Напротив него, спиной ко мне, – мужчина в темном костюме. По стойке, по квадратным плечам – я узнал его сразу. Тот самый тип, который был в ЗАГСе, именно он стоял рядом с Зиминым.

На столе между ними лежала потрепанная кожаная тетрадь. Дневник.

Зимин что-то говорил, его лицо было искажено холодной яростью. В одной руке он держал ствол, направленный на второго мужчину, а ладонь другой лежала на этой самой тетради. Тот молча слушал, потом медленно, слишком медленно, кивнул и, повернувшись, подошел к окну. Я резко подался назад, сливаясь со стеной. Он стоял от меня меньше чем в метре.

– Ты всё неправильно понял. – Его голос звучал приглушенно и резко. – Мы вывезли бы твою дочь из страны, и никто бы ее не нашел. Арс не причинил бы ей вреда. Да, он… несколько не сдержан, но…

– Теперь мне все равно. Стеф у Соболева. И я не знаю, что он с ней сделает. Он тоже ищет дневник, и… Как ты вообще это допустил? Мы с тобой договорились. Дневник в обмен на безопасность моей дочери. И что? Мало того, что Соболев жив, у меня вообще нет уверенности в том, что и он сейчас не работает на них. Мои люди, как, кстати, и твои, ничего о нем не нашли!

Я даже не дышал. Я слушал каждое слово, вообще ни хера не понимая из того, что тут происходило. Это какой-то сюр.

– За его квартирой уже следят, и да… Твоя дочь у него. Возможно, еще живая. Она две недели была в больнице. Но попасть туда не представлялось возможным. Фейсы на каждом этаже. Мои люди пытались, но…

– Меня не волнуют твои оправдания. Мне нужна моя дочь! Пока она не будет здесь, забудь о дневнике и обо всех других записях моей жены. И если хоть один волосок упадёт с ее головы, ты знаешь, что я сделаю. Этот дневник тут же ляжет на стол начальника службы внешней разведки.

Стало тяжело дышать. Воздух тупо встал колом в грудине. Это просто пиздец! Какого хера? Во что ты влезла, детка? План летел к чертям. Моя девочка, она уже сейчас была в опасности. Моя квартира под колпаком, а я… Я даже этого не заметил. Зато сейчас понял самое главное. Тишина? Какая в пизду тишина! Тишины уже не будет. Только шум. И очень много крови.

Мои пальцы сами нашли в кармане телефон. Одна кнопка быстрого набора. Я поднес его к уху, не сводя глаз с желтого прямоугольника окна, за которым решалась судьба всех нас.

В трубке послышался первый гудок.

Дальше

Киреев снял трубку на третьем гудке. В его голосе не было даже намека на сонливость, только сталь.

– Говори.

– Пересмотр, – прошипел я в трубку, не отрывая взгляда от окна. Второй мужчина отошел от окна и вернулся в кресло. Мое сердце колотилось так, что, казалось, они услышат его сквозь двойные стекла. – Мне нужна поддержка. Здесь. Сейчас. Полный штурмовой протокол. «Мертвая тишина». Координаты шлю.

– Что за пиздец? – Голос Кирьянова стал резче. На заднем плане послышался сдержанный шёпот и звук отстёгивающейся кобуры.

– Они здесь. Моей женщине угрожает опасность. Ситуация сложнее, чем я думал на самом деле. Возможно, в дело замешана внешняя разведка. – Я видел, как Зимин что-то писал на листке, как он оторвал его и протянул второму мужчине. Мой мозг лихорадочно работал. Нужно было… Твою мать, мне нужно было срочно ехать обратно. Мне нужно было позвонить ей и предупредить, чтобы никуда не выходила. Чтобы никому не открывала и вообще, чтобы даже к окнам не подходила. – Нужны все, Яр. Все, кому доверяешь. Это будет… Да пиздец, мне по хрен, как оно будет, мне самое главное, чтобы она была живая!

В трубке короткая пауза, наполненная стремительными, неразборчивыми командами, которые Киря отдавал кому-то рядом.

– Понял. Тридцать минут, не раньше. Держись, капитан. Не лезь на рожон. Глаз с них не спускай.

– Какого хера. Полчаса, Киря. – Всё внутри сжималось в ледяной узел.

– Это приказ, капитан. – Рявкнул Киреев. – Не обсуждается. Я сказал, сиди на жопе ровно, пока ребята не подтянутся! Всё понял?

– Есть, не обсуждается. – Раздражённо буркнул я, отключаясь, отправляя ему геолокацию.

Тридцать минут. Тридцать минут я пытался до неё дозвониться. Глухо, как в танке. Она не брала трубку, а под конец… Кровь уже лёд, и он не гнался по сосудам, он стоял колом, не давая думать, не давая принимать решения. Вымораживая в ноль. Целая вечность.

– Детка… Давай же, родная, давай. Но… «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Мужчина в костюме встал, положил листок во внутренний карман. Зимин жестом показал на дверь. Их встреча подходила к концу.

Меня колотило от ужаса, адреналин выжигал всё внутри ледяным огнем. Я не мог позволить им разъехаться. Особенно этому типу в костюме. Он был ключом. К системе, к шифрам, ко всей этой паутине. А самое главное, он нужен был как гарантия того, что с ней ничего не случится.

Я бесшумно соскользнул с балкона, зацепившись за водосток, и спустился вниз, в густую тень под окном кабинета. Отсюда был виден черный ход. Туда же, судя по всему, вела внутренняя лестница из кабинета Зимина.

Через несколько минут дверь черного хода скрипнула. Мужчина вышел. Один. Остановился, запрокинул голову и, достав из кармана пачку сигарет, затянулся. Вытащив телефон, он быстро набрал номер.

– Ну что? Она у тебя? – он вслушивался в то, что говорил ему невидимый собеседник. – Вышла сама? Отлично. Не хотелось бы брать квартиру этого ублюдка штурмом. Я прошу тебя, Дон, даже пальцем её не трогай. Пока дневник не у нас… Да мне по хер на все твои хочу! Ты почти завалил всю операцию! Только тронь маленькую сучку! Сейчас самое главное – получить дневник! Fucking get. – Выругался он, сбрасывая звонок и снова затягиваясь. – God, I hate that guy!

Он неспешно направился к своему внедорожнику, доставая ключи.

Это был мой шанс. Единственный.

Я вынырнул из тени, когда он был в двух шагах от машины. Он услышал меня практически в последний момент, резко обернувшись – рука уже тянулась под пиджак. Но я был ближе и быстрее.

Удар кулаком в солнечное сплетение был коротким и сокрушительным. Он сразу обмяк, завалившись на меня, сложившись пополам, и я тут же нанес ему ребром ладони ещё один удар по шее, чуть ниже уха. Он рухнул на мокрый асфальт без звука.

Быстро обыскав неподвижное тело, вытащил из кобуры один ствол, второй нашёл пристёгнутым к лодыжке. Телефон, бумажник. И тот самый листок, аккуратно сложенный вчетверо, во внутреннем кармане пиджака. Я не стал его разглядывать, сунул вместе с телефоном в свой карман.

Нужно было его убрать. Уже начинало светать, время к семи, и значит уже скоро...

– Макс! – женский голос за моей спиной прозвучал неожиданно. – Я на пробежку.

Оглянувшись, чертыхнулся. Ворота соседнего дома разъехались, и из них вышла молодая женщина в спортивном костюме. Воткнув в уши наушники, она развернулась ко мне спиной и побежала вдоль дороги.

Быстро затянул бесчувственное тело в кусты у забора, подальше от пятна света уличного фонаря. Снял с него ремень, стянув им руки за спиной, заткнул рот его же собственным галстуком. Надежно. Надолго ли – вопрос. Он мог быть здесь не один. Но проверять эту теорию времени не было. Его уже вообще ни на что не было!

Из дома никто не вышел. Значит, Зимин считал, что его гость уехал. Последняя возможность вытянуть из Зимина правду. Последний шанс узнать хоть что-то о том дерьме, в котором мы все оказались.

Я вернулся к черному ходу. Дверь так и была приоткрыта. Нужно было вернуться и всё выяснить. Прямо сейчас. Пока майор не начал свой «штурмовой протокол», который, по сути, может тупо поднять весь этот вытраханный район на уши.

Узкий тёмный коридор, пропитанный запахом пыли, старого дерева и табаком. Лестница на второй этаж. Я двигался как призрак, прислушиваясь к каждому шороху. Из кабинета доносилось бормотание – Зимин говорил по телефону. Голос был напряженным, злым.

– …Да, он только что уехал. Следите за ним. Не выпускайте из вида. Я боюсь, что моя дочь уже на прицеле. Соболева нужно ликвидировать. Мне некогда разбираться, на чьей он стороне. Мне нужна моя дочь! На всех остальных мне по хер!

Меня будто окатило ледяной водой. «Дочь уже на прицеле». Стэф. Они знали, где она. И по хер, что он спустил на меня своих собак, заебутся меня убивать. Не они первые! Но она…

Я прижался к стене рядом с приоткрытой дверью кабинета. Зимин положил трубку. Послышался звук открывающегося сейфа, затем – щелчок застежки. Он убирал дневники. Это то, что нужно им! А значит, это то, что нужно мне. И уже глубоко посрать, что это ключ к тому, что произошло двадцать лет назад. Сейчас это гарантия её жизни!

Больше ждать было нельзя.

Я вошел в кабинет. Зимин стоял спиной у открытой дверцы сейфа, в руках у него были те самые тетради. Услышав мои шаги, он обернулся. Его лицо, надменное и жесткое, на миг исказилось чистой, животной ненавистью, а затем стало маской ледяного спокойствия.

– Соболев, – произнес он без интонации. – Я знал, что ты придешь. Тебе же нужно это? Ты продался им так же, как и твой отец? Она ещё жива? Стэф… – его голос дрогнул.

– Зимин, – кивнул я, не спуская с него глаз, держа его на прицеле, – Передайте мне все записи.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

– Не могу. Они сейчас единственная гарантия.

– Чего? – глухой голос и ненависть, которая душила меня, сжимая глотку ледяной хваткой.

– Чего? – Он улыбнулся кривой ухмылкой, убирая тетрадь в сейф и захлопывая дверь. – Её жизни. Верни мне мою дочь, и я отдам его тебе.

– Нет. Она моя.

– Ты хотел отомстить? Считай, что уже отомстил. – Он провёл рукой по лицу, отходя к окну и вглядываясь в начинающийся рассвет. – Отдай мне мою дочь. Она… Она ни в чём не виновата и ничего не знает! Я отдам тебе всё! Я перепишу на тебя весь холдинг и отдам все Галкины дневники. Забирайте всё!

Пиздец, ощущение такое, что я в грёбаном зазеркалье. Я его слушал, но понимал ровным счётом ни хуя.

– Оставьте мою семью в покое! Что вам ещё от меня надо? Шахты? Да подавитесь вы ими! Всю вашу шпионскую сеть?

– Зимин! – крик разодрал грудную клетку. – Ты о чём сейчас говоришь? Какие в пизду шахты? Какая сеть? Мне нужно, чтобы ты отстал от своей дочери, и чтобы отдал мне дневник!

Он резко обернулся, окидывая меня тяжёлым взглядом.

– Где моя дочь?

– Она у меня…

– Зачем она тебе? Ради мести?

– Я люблю её.

Он замер, всего на какое-то мгновенье, потом медленно повернулся и подошёл к сейфу, снова его открывая, вынимая оттуда… Несколько старых тетрадей, тех самых, которые он только что держал в руках.

– Тут всё... – Глухо бросил он, кидая их на стол. – Записи, сверки, данные, адреса, фамилии, поставки урана и лития. Пароли и явки каждого агента. Нет только ключа к Галкиным записям. Забирай и уходи. Только верни мне её, ты уже и так…

– Ты не слышал меня? – всё уже в тумане, потому что ни хера не понятно. – Я не верну тебя Стэф. Она носит моего ребёнка. Она моя женщина, и если ты ещё хотя бы пальцем её тронешь, хотя бы…

В этот момент снаружи, со стороны главных ворот, раздался первый приглушенный хлопок, затем второй. Не громкие выстрелы, а тихие, профессиональные «плюхи» – звук автоматов с глушителями. Потом – сдавленные крики, скрежет тормозов.

Майор. Он задержался. Или ситуация на выезде из Москвы была еще хуже, чем я думал. Резко вскинув голову, подошёл к двери, выглядывая в коридор.

Когда в кабинет ворвались первые бойцы Киреева в черной форме и с автоматами наготове, я уже стоял у окна, глядя на хаотичные вспышки фар и теней внизу.

Яр вошёл в комнату, оглядывая её цепким холодным взглядом. Я знал, что ни одна мелочь от него не ускользнёт.

– Там в кустах, – начал я.

– Не было никого. – Отрезал он. – Было две машины слежки, мои ребята всех ликвидировали. Сделали всё предельно тихо, так что... не кипешуй. И да, Соболь... Мне только что позвонил Мор. Не хер такие глаза делать? Я что, знал, что он в Москве? Так что... Он был у тебя. Твоей дома нет. Телефон не отвечает. Перснер уже пробил все камеры по улице. Она вышла из дома, разговаривая с кем-то по телефону, скоро будет распечатка, пройдя метров сто, она исчезла. Вышла из зоны видимости одной камеры, а в зону видимости другой так и не попала. Зато на видео чётко видно, как за ней от самого дома следовал чёрный внедорожник с замазанными номерами, так что...

– Зимин! – это даже не рёв, это что-то нечеловеческое, то, от чего всё нутро выворачивалось. – Где она? Какого, мать твою, хера происходит!

Его телефон зазвонил сразу. В полной тишине, где было слышно только моё тяжёлое дыхание, этот звук был как выстрел.

– На громкую. – Рявкнул я.

– Какая на хер громкая! – Киря выхватил телефон из руки Зимина, включая звук, прижимая палец к губам и принимая звонок. Кивок головы, и в полной тишине я слышу голос. Я слышу слова, от которых всё внутри летит вниз, и ничего кроме ярости и страха, кроме дикой раздирающей боли, от которой и выжить-то невозможно.

– Зимин. Твоя дочь у нас. Не захотел по-хорошему, будет по-плохому. Смотрю, история Соболева тебя ничему не научила, как и смерть твоей жены. Если мы не получим дневник, то ты получишь свою дочь под ёлку на Новый год. Только видишь, какое дело... Она не поместится в одну коробку, поэтому подарков будет много, но ведь это же даже веселее, никогда не знаешь, что будет в следующей.

Телефон уже молчал, а мерзкий лающий смех всё ещё звучал в моей голове, и я даже не соображал, что рука уже вскинута, и пули одна за одной летят по чёткой траектории. Что рука Кири пытается выхватить ствол, а кто-то из мужиков пытается прижать меня к полу, сделав подсечку, что слёзы выжигают глаза, а крик раздирает глотку, что весь мир вдруг становится чёрным. И липким, как смола.