Текст книги "За секунду до любви (СИ)"

Автор книги: Вирсавия Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 38 страниц)

Глава 68

Всё на автопилоте. И я уже не соображала, что выскочила из подъезда в одних носках, что ноги промокли и моментально заледенели. Мне было всё равно. Я тупо бежала по утренней Москве. Даже не понимая, куда я бегу и зачем, даже не оглядываясь по сторонам. Бежать! Бежать туда, к нему! И уже потом, анализируя всё, что произошло дальше, я так и не смогла вспомнить, та машина, она ехала за мной от самого подъезда или нет? Но когда она остановилась рядом со мной, и открылись все двери, когда выскочившие люди окружили меня со всех сторон и ткнули в лицо тряпку, от которой пахло чем-то сладким. Пахло так, что сознание моментально отключилось. В тот момент я уже не успела сделать ничего.

И только уже позже, гораздо позже, я задала себе только один вопрос: а был ли тогда в трубке голос отца? Ведь было так много помех. Он нёсся словно со дна колодца, через треск и какой-то свист. Но… Хорошая мысля приходит опосля.

И я уже опосля думала о том, какая я идиотка.

В голове сплошная каша. Это даже не кисель, это жвачка из мыслей, обрывки которых кружились, как опавшие листья в этой самой трещащей голове. Превозмогая боль, продрала глаза и охнула. Господи, где это я? Темень такая, что хоть глаз выколи. Духота и одновременно лютый холод. Я промёрзла, кажется, до костей. Зубы дробно отбивали чечётку, а пальцы даже не гнулись. Рваный кашель разорвал грудину, и я поморщилась от боли в горле. Писать хотелось страшно. Было ощущение, что мочевой сейчас просто лопнет. Всё тело ломило. Судя по всему, я лежала на каких-то досках. Да и вообще, по затхлому, пахнущему плесенью воздуху, я, скорее всего, находилась в каком-то подвале или бункере.

Медленно встав, до боли в глазах вглядывалась в темноту. Глухо, бесполезно. Темнота – она и есть темнота. Но… Если я сейчас не найду хотя бы ведро, будет ещё хуже, я тупо описаюсь.

Чертыхаясь, я попробовала нащупать рукой хоть какую-то опору, двигаясь вперёд наощупь, маленькими шажками, пока рука не уперлась в стену. Уффф… ну хоть как-то, да легче. Я шла по периметру, водя вокруг себя руками, подыхая от головной боли и от желания всё-таки присесть уже хоть куда-нибудь.

– Да твою мать!

Больно-то как! Нога врезалась во что-то, что упало и покатилось с оглушающим металлическим звоном. Всхлипывая от боли, я встала на четвереньки и поползла вперёд, шаря по полу руками, пока пальцы не коснулись холодного металла. Ведро! Господи, ведро! Я чуть не разрыдалась от счастья, переворачивая его, стягивая с себя штаны и усаживаясь на него, закрывая глаза от счастья. Гулкий звук текущей мочи оглушал. В полной тишине он казался ещё громче, чем был на самом деле. Пофиг! Настолько пофиг, что по мне, даже если бы сейчас зажёгся свет и я оказалась на сцене в переполненном кремлёвском концертном зале, я, наверное, даже бы не покраснела, а продолжила заниматься тем же самым.

Натянув штаны, я подхватила свой горшок и потащилась в обратном направлении, уже более резво, понимая хотя бы в каком направлении искать свою так называемую кровать. Ткнувшись в неё коленями, поставила ведро рядом с нею и снова легла. Нужно было всё обдумать, нужно было решать, что мне делать дальше, понять, почему я здесь и кто эти люди, которые меня сюда привезли, а для этого нужны были силы и…

Желудок предательски заурчал.

– Отлииично… – простонала я, поворачиваясь на бок, сжимаясь в комок, пытаясь согреться.

Лежала и вслушивалась в тишину. Она была такой плотной, что приходилось покашливать и что-то бурчать под нос, потому что начинало создаваться ощущение, что я оглохла. А ещё я ждала. Ждала хоть чего-нибудь. Ведь меня сюда привезли не для того, чтобы тупо уморить голодом в тёмном подвале. Это было бы крайне нелогично. В конце концов, за меня можно было попросить выкуп. Не факт, конечно, что папенька расщедриться, но всё же.

И даже в этом случае меня лучше держать живой. Живот стало потягивать.

– Солнышко, – я положила на него ледяную ладошку, – потерпи немного. Мама, конечно, пока ни черта не понимает во всей этой ситуёвине, но мы с тобой обязательно выпутаемся из этого дерьмища.

Лёгкое шевеление, и я улыбаюсь. Улыбаюсь, несмотря на полный звездец. На ту задницу, в которой я оказалась. И засыпаю с этой улыбкой на губах.

Сон был урывками, как старое кино, где плёнка несколько раз срывалась и появлялся белый экран с оплавленным концом «Свемы». Меня начало трясти. Судя по всему, мой забег по городу в одних носках всё-таки не закончился для меня просто так. Уже к утру, наверно к утру, потому что я уже потерялась в том, какое сейчас время суток, я начала метаться в горячке. Страшно хотелось пить. Губы потрескались и кровоточили, в горле всё пересохло. Хоть что-нибудь.

Если двигаться по периметру, я найду дверь, и тогда можно будет постучать. Позвать на помощь хоть кого-нибудь. А если я не найду дверь… Значит, это точно подвал. Превозмогая нечеловеческую слабость, я снова сползла с кровати. Бесконечность. Гулкая пустота, наполненная моими всхлипами и стонами, моей дорогой в никуда.

– Господи, – шептала я, – ну пожалуйста…

Сознание какими-то обрывками, кусками. То грохотом крови в ушах, то волной слабости, когда подкашивались ноги, и я стекала по стене и тихонько плакала, закусывая губы, трясясь всем телом. И снова по кругу. Сколько раз я обошла эту комнату? Я даже не поняла. А может, я так и стояла на одном месте, считая, что иду вперёд. Пока я окончательно не провалилась в обжигающую огнём пустоту. И где-то там, в этой пустоте какие-то голоса, они то становились взвизгливами, как циркулярная пила, то уходили вниз гулкими басами. И боль. Разная. Стреляющая, пульсирующая, разрывающая, постоянная, грызущая. Всех оттенков и всех чувств. Бесконечная.

Я, наверно, умерла. Как обидно… Хуже всего то, что я ему не сказала, что люблю его. Да и вообще…

Вообще…

* * *

– Почему она не приходит в себя? – каркающий и до боли знакомый голос отбойным молотком взорвал мозг.

– Почему? Это я тебя должен спросить? Идиот! Ты её почти убил! – другой. Приглушённый, хриплый и низкий. – Я что тебе сказал? Ты должен был её просто привезти! Привезти, мать твою!

– Я и привёз, и что? Ну подумаешь…

Звук удара и чавкающий всхлип.

– Подумаешь? Ты чуть не убил её! Я приехал и что увидел? Она уже почти на тот свет отъехала! Уже третья неделя! Я не могу держать бригаду врачей в заложниках бесконечно!

– Так пореши их всех, и делов-то.

– Заткнись! Я тебя просил, чтобы всё было тихо, и что? Исчезновение машины с бригадой скорой помощи по всем федеральным каналам, как и исчезновение дочери Зимина. Если её отец свяжет эти два факта. Да ещё и этот соболевский щенок! Откуда он взялся? Он идёт по нашему следу! Мне всё это не нравится. Слишком много проблем! Как только получим бумаги, нужно валить из этой грёбаной страны.

– Ты прав. Я устал тут уже торчать. Пять лет! Пять лет этого безумия!

Почему этот голос мне кажется таким знакомым? Знакомым до зубовного скрежета? Где я могла его слышать. И при чём совсем недавно.

– Пять? – резкий лающий смех. – Это ты тут пять лет. Я уже скоро двадцать! Для меня этот язык уже стал родным, и всё из-за того, что Стивен тогда не смог чисто выполнить свою работу! Всё пошло по пизде! Фак! I hate this country, I hate Russians! I'm tired! You're right, we need to end everything. There are already so many corpses on us that six more dead are insignificant.

Я схожу с ума? Да, наверно, это бред. Потому что иначе и быть не может. Совершенно правильная английская речь, явно носителя этого языка. Откуда? Что этим людям от меня нужно.

Приоткрыв глаза, еле сдержала стон. Огромная светлая комната, свет такой яркий, что мне показалось, что глаза просто лопнут от боли, отвыкшие… Три недели? Они сказали, что пошла третья неделя! Господи, я что, три недели была в отключке? В руке что-то стрельнуло колющей болью. Скосив глаза, чертыхнулась. В вену была подключена система, из которой что-то вливалось в кровь. Повернув немного голову, уткнулась в монитор, на котором кривой ЭГК отщелкивался мой пульс.

Н-да, этот год у меня явно не задался. За последние неполные шесть месяцев я болела больше, чем за всю свою жизнь, причём так не слабо болела.

– Полковник Салливан нас за это по головке не погладит. – опять этот голос. Ну почему он кажется мне таким знакомым?

– Я вообще не понимаю, из-за чего весь сыр-бор? Что такого в дневниках этой мертвой сучки?

– Что? Ты спрашиваешь, что там? Идиот! Да там приговор каждому агенту! Всем, кто сидит в этой сраной стране. От спящих до действующих! Там схемы поставок оружия, наркотрафик и трафикинг. Все! Все цепочки. Которые до сих пор работают, как часы, и данные по шахте семнадцать. А это… Это уран! А если учесть то, что я услышал не так давно в кулуарах власти, мои интересы могут распространиться ещё и на шахту двадцать один. Литий… Самые большие залежи в Европе, да и в Азии! Я думаю, тебе не стоит объяснять, что это такое. И твои куриные мозги сами сделают нужные выводы! От тебя требовалось только одно! Принудить Зимина отдать тебе свою дочурку, а потом… Потом бы он сам нам его отдал! И не только дневники и ключ к ним. но и шахты!

Я замерла. Отдать меня за… Кого? Да что здесь вообще происходит?

– А теперь мы в такой заднице, что не понятно, как из этого дерьма вылезать! Я это понял сразу же, как только маленькая сучка стала совать свой нос в ту историю, пытаться всё выяснить про свою мать и Соболева! Откуда она могла узнать? Твою мать! Иди, проверь девчонку и притащи сюда медсестру! Пора менять капельницу!

Я еле успела закрыть глаза и отвернуться к стене, делая вид, что нахожусь ещё в глубокой бессознанке, за секунду до того, как дверь скрипнула.

Знакомый запах бергамота, мускуса и табака ударил в нос, и в нём сразу защипало. Господи, да ну нет же!

– Ну что, маленькая сучка, как ты от меня не бегала, всё равно оказалась здесь. И пока я с тобой не разберусь… – мужская рука скользнула под одеяло, которым я была накрыта, и до боли сжала мою грудь.

– Какого хера ты делаешь? Я сказал тебе её проверить и притащить сюда медсестру, если она вообще может ходить, после того, что ты с ней сделал! Дон! Живо!

– Да что с этой сучкой сделается! Подумаешь, оттрахал, как следует! Сейчас! – Рука исчезла. Гулкие шаги и стук закрываемой двери. – Маленькая стерва ещё в отключке. Так что, капитан Блекстоун, не ссы кипятком против ветра! – этот же голос, но уже приглушённый.

Тишина, наступившая после этого, оглушала, но ещё больше оглушал страх. Я узнала этого человека. И впервые в жизни испугалась за свою жизнь. Горячая слеза поползла из-под век, обжигая кожу.

Арсений Сидорчук. Я была сейчас в его руках и, судя по тому, что услышала, никто не знал, где я. А что из этого следовало? А из этого следовало только одно. Помощи мне ждать неоткуда. Ни Дан, ни отец не знают, что я здесь.

Глава 69

Времени думать не было катастрофически. Я понимала, как только они поймут, что я пришла в себя, всё пойдёт по какому-то дьявольскому сценарию. Их сценарию. Господи, нужно было что-то придумать! Вот только что? Как сделать следующий ход, если не знаешь все предыдущие?

– Давай живо! – резкий окрик и слившийся с ним стук двери. – Делай, что нужно, и… – смачный шлепок и сдавленное рыдание.

– Пожалуйста, не надо. – тихий, сбивающийся женский голос. – Я прошу вас.

– Мне по хер, что ты там несёшь, мы ещё не до конца сняли наш милый фильм про… – очередной шлепок и приглушённый крик. – Любовь. Так что давай, быстро делай то, что надо. А хочешь... Я отымею тебя прямо здесь. Эта сучка меня здорово возбуждает, даже беременная. Вооот так!

Резкое движение, и одеяло слетает с меня. Я лежу совершенно голая. А чьи-то руки разводят мои бёдра. Пальцы грубо касаются сухих складок, щипают их. Я еле сдерживаюсь, заставляя себя лежать спокойно. Не морщиться от боли, даже дрожью не показать, что я всё чувствую. А пальцы уже обводили маленькую дырочку, врывались в неё. Господи! Больно-то как! Больно!

– Сухая, тварь! – хриплый, срывающийся голос у самого уха, и шершавый язык скользит по лицу. – Ничего… Скоро придешь в себя, и вот тогда мы повеселимся, сучка. Я отымею тебя в каждую дырку! Иди сюда!

Я больше не чувствую его рядом с собой, а вот от женских криков закладывает уши. И мне очень жаль эту незнакомую мне девушку. Но я ничего не могу с этим сделать. Я ещё слишком слаба, у меня нет сил даже сказать слово «КЫШ».

– Нет, пожалуйста, нет! – кричала женщина.

– А ну заткнись, сука! – звук удара. Ещё одного, ещё.

Тихие всхлипы, стоны, треск рвущейся одежды и звуки… Звуки совокупляющихся тел. Мерзкие, хлюпающие. Возня, стоны, плачь, какое-то шевеление. Я лежала ни жива ни мертва, пока рядом со мной разыгрывалась трагедия.

– Больной ублюдок! – резкий окрик, и тяжёлые шаги. Звуки потасовки и ударов. – What the fuck do you think you're doing? Ты совсем съехал с катушек! Пошёл отсюда вон!

Стук захлопнувшейся двери, прошедший волной по всей комнате. Шорохи.

– Твою мать! – низкий стон, и…

Я сжала веки изо всех сил, я пыталась удержать слёзы, я…

Звук взводимого курка и… выстрел. Выстрел. За которым последовала тишина.

Она была такая страшная, как и шаги, как и этот долбанный звук открываемой и закрываемой двери, и ещё большая гулкая тишина, наступившая за этим. Запах железа, наполняющий комнату, запах смерти. У неё странный запах, его ни с чем не спутаешь.

Этот мерзкий запах ударил в нос первым. Он полз по комнате, густой и страшный, пробиваясь сквозь спёртость и специфический запах лекарств. Это была не просто вонь. Это была… Смерть. Сперва – соль. Резкая, она тут же намертво прилипла к языку, забила нос, будто в лицо бросили горсть и она тут же въелась под кожу. Потом – металл. Прогорклый, острый, пропитывающий слизистую, прилипший к задней стенке горла, заставляющий сглотнуть и почувствовать вкус ржавых гвоздей на языке. И уже сквозь это, как сквозь дым, проступала сладость. Приторная, густая, как прокисший мёд, смешанный со зрелой падалицей. А под ней, у самого основания, извивалась кислота. Кислота желудочного сока, разлитого вина, разложения, начинающегося уже здесь, в этой холодной комнате. Запах металлической сладости, посыпанной солью и чем-то кислым. Запах мёртвой плоти и истлевающей жизни. Я чуть не задохнулась, пытаясь вдохнуть ртом, но и воздух был пропитан этим. Он был везде. В моих лёгких, на коже, в волосах.

Я медленно, морщась от боли, которую выдавало тело на каждое движение, повернула голову на бок.

И увидела её. Господи! Эта картинка будет теперь преследовать меня всю жизнь!

Распростёртая на голом, заляпанном бетонном полу. Не девушка уже. Сломанная кукла. Оставленная, выброшенная, никому не нужная.

Рыжие волосы – яркие, как пожар в сухой траве, – растрепались вокруг головы неестественным ореолом. На бледной, почти фарфоровой коже лица россыпью горели веснушки – милые, нелепые коричневые пятнышки, теперь выглядевшие как грязь, случайно попавшая на белую бумагу.

А глаза… Огромные, распахнутые глаза. Зелёные, как мутное летнее море. Они смотрели в потолок, но не видели его. Они были стеклянными. Пустыми. Застывшими в одном моменте – моменте невыразимого ужаса, который теперь навсегда впечатался в их глубину. Из правого глаза медленно сползала одинокая, запекшаяся кровавая слеза, проложившая тёмную дорожку к виску.

Её ноги были бесстыдно разведены, колени развёрнуты в стороны, и прямо оттуда… Боже, что он с ней сделал? Я в ужасе закрыла рот руками, удерживая нечеловеческий крик, разрывающий грудь. Между её ног всё превратилось в кровавое месиво, и оттуда ещё медленно, лениво вытекала кровь. Не алым потоком, а густой, тёмно-бордовой массой, пузырящейся, застывающей, покрывающейся маслянистой плёнкой. Она растекалась бетонному полу уродливым пятном.

Всё её тело было… картой насилия. Оно было всё в синяках, на ней не было живого места! Мерзкий ублюдок! Он душил её, кусал… О чём кричали следы грубых пальцев вокруг горла. И укусы. Глубокие, чёткие полумесяцы по всему телу. Эта картинка страшным дагеротипом отпечаталась в моём мозгу, фиксирующем каждую деталь.

Рядом валялась груда окровавленной ткани – явно остатки светло-зелёного медицинского комбинезона, всё в бурых пятнах засохшей крови.

Взгляд снова метнулся к телу. Замирая на осунувшемся лице. Может, она ещё… Может? Но идеально ровная круглая дырочка в самом центре лба говорила об обратном. Как лучший стрелок академии я знала, что это всё. Крови почти не было – выстрел был точным, смерть мгновенной. Глаз смерти. Уродливый и ставящий окончательную точку её жизни, её мечтам, её будущему.

Меня вырвало. Спазм поднялся из самого нутра, горький и беспомощный. Я свесилась с кровати, и жёлтая, водянистая струя хлынула на пол, едва не касаясь её распущенных рыжих волос. Тело тряслось, зубы стучали, а в ушах стоял непрекращающийся звон – тот самый, что остаётся после выстрела. И этот чудовищный, многослойный запах смерти отравлял меня, проникал в поры, заполнял лёгкие, пока я, всхлипывая, смотрела в её пустые зелёные глаза, понимая, что это могла бы быть я.

Взгляд скользнул с мёртвого тела вниз. Чёрт! Жёлтая лужа рвоты. Если они её увидят, я… Закрыв глаза, тихонько завыла. Так как перед глазами на этом бетонном полу лежала уже не эта, незнакомая мне девушка, а я. Вот такая же, сломанная, изувеченная.

Я буквально стекла с кровати, хватая трясущимися пальцами подушку, вытряхивая её из наволочки, вытирая пол, вслушиваясь в малейший шорох, малейшее движение за дверью. Непонятный странный звук. И меня словно ошпаривает. Нет… Да ну нет же! Это не может быть правдой! Если это… Пофиг. Тут уже на всё по фиг. Потому что то, что со мной случится, судя по всему, при любом раскладе, вот лежит передо мной и смотрит в никуда стеклянными глазами, а так… это шанс! И, возможно, единственный.

И уже не думая, вырывая капельницу, я на четвереньках ползу вперёд, так как понимаю, что встать просто не смогу. Ноги тряслись так, что чуть не разъезжались в разные стороны. Перед глазами всё двоилось, плыло, размывалось акварелью, теряя чёткость границ. Но я упрямо ползла вперёд. Было ощущение, что я муха на липкой ленте. Каждое движение – болью, преодолевая сопротивление всего тела, на грани человеческих сил. И не смотреть на неё! Не смотреть! Но рука подгибается, и я падаю лицом в лужу застывающей крови.

Я еле успела заткнуть рот кулаком. «Дыши! Дыши, мать твою, не смей отключаться! – дурниной вопил мозг. – Не ради себя! Ради него!» И я заставляла лёгкие перекачивать кислород, не обращала внимание на завязанный в узел желудок, на горечь во рту, на дикое желание пить.

– Это закончится. – шептала я, глотая слёзы, размазывая по лицу холодные сгустки крови. – Это обязательно закончится. Сейчас главное просто не сойти с ума и ползти вперед к этой кучке тряпья.

И я ползла, а потом сидела на холодном полу, перерывая его. Закусывая губы, пока… Я, наверное, всё-таки уже двинулась. Потому что улыбка, безумная улыбка Гуинплена прорезала моё лицо, кривя потрескавшиеся, все в крови губы.

Телефон. В моих руках был телефон. Вот она. Их ошибка. Единственная. Больному Арсу было так важно изнасиловать эту несчастную, что он не обыскал её, а телефон был поставлен на беззвучку, что сохранило заряд батареи, как и то, что девушка, судя по всему, пребывала в таком состоянии всё это время, что и не вспомнила о нём, или считала, что его у неё забрали. Глянув на экран, взвыла. Как? Ну как же так можно? Дать человеку надежду и тут же её отобрать: меньше десяти процентов. Хотя даже и это чудо.

– Убери всё там, вывези труп и закопай! И накачай чем-нибудь этого ублюдка! Пока он всю операцию не пустил коту под хвост. Должен же быть у этих злоебучих фельдшеров хоть какой-нибудь транк!

Нет! Господи, нет! Они сейчас войдут сюда и тогда всё! Всё! Откуда что взялось? Где были эти силы, но уже через секунду я лежала на кровати так, как лежала до этого, утыкаясь измазанной кровью щекой в подушку, пряча телефон между корпусом кровати и матрасом.

Двери снова открылись.

– Всё убрать! И приволоки сюда вторую тётку. Слава богу, этот идиот западает только на мелких сучек, и вторую оставил в покое. Пусть докторица займётся дочерью Зимина. Дона сюда больше не пускать! И так из-за него проблем выше крыши. Ты всё понял?

– Да, сэр.

И этот новый голос. Я тоже его где-то слышала, но где? Я подумаю об этом потом. Я правда подумаю, но позже сейчас у меня только одна мысль. Именно она мой якорь в этом океане безумия. Я считала секунды, я умирала каждый миг, пока рядом что-то шуршало, и слышался мат, гулкие удары, звук молнии, слышала, пока в мою руку снова что-то втыкали, пока меня трогали и укрывали. Слышала шум воды и влажного вазюканья, после чего комната наполнилась запахом хлорки, выжигающей глаза.

Пока комната не погрузилась в сумрак. Ещё один день. Ещё один перевёрнутый лист календаря. А я всё ждала. Ждала тишину. Ту самую, в которой теперь моё спасение.

Закусывая губу, я вглядывалась в ночь за окном, вслушивалась в пустоту, отсчитывая последние секунды. Три. Два. Один. Ноль.

Дрожащими пальцами вытянула телефон и всхлипнула: пять процентов. Всего пять. Режим энергосбережения уже стоит, а это значит, у меня всего один лишь шанс. Пальцы набирают номер, а в голове только одна мысль: «Я прошу тебя, боже, я умоляю тебя, пусть он сразу возьмёт трубку, пусть почувствует, что это я…»

Гудок, он был всего один. И сразу голос. Его голос, от которого мне так хорошо, от которого катятся слёзы, и мне ничего не надо говорить. Потому что я слышу ровный холодный голос, именно такой, какой мне нужен.

– Стэф, детка, где ты?

И я шепчу срывающимся голосом:

– Я не знаю, Дан. Но я знаю, у кого. Сидорчуки. Отец…