Текст книги "За секунду до любви (СИ)"

Автор книги: Вирсавия Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 38 страниц)

Глава 46

Я не помнила дорогу до дома. Безликое такси, улицы, люди сплошным калейдоскопом лиц и сменяющихся образов. Зачем они? О чём они? Почему у них всё хорошо, а я… А я – на куски, сломанная, искромсанная, разорванная. Перед глазами картинка из детства: я на кухне, мне лет восемь, а в руках стеклянная банка с рисом.

– Стэф! – голос отца и его грозный взгляд.

Я вздрогнула, и банка выскользнула из моих рук. Она летела вниз, как в замедленной съёмке, ударяясь об пол, разлетаясь на куски, впиваясь осколками в мои ноги. Рисины рассыпались с шуршащим звуком по всей кухне, как градины. А я стояла посреди этого хаоса с окровавленными ногами, застывшая от ужаса в ожидании наказания, уже зная, что придётся собирать их все руками. До единой. И сейчас я себя чувствовала этой банкой с рисом, рассыпанной и разбитой. Только вот собирать меня было некому.

Пустота квартиры, грохот захлопнувшейся двери, волной ударивший в спину, и тишина, от которой закладывает уши. Теперь да.

Она была густой, липкой, лживой. Странно, эта квартира теперь была даже больше его, чем моя. Сколько я здесь? Неделю? И всю эту неделю он был со мной. С первого вечера. Сейчас его здесь нет, но я продолжала чувствовать его присутствие. Он остался здесь эхом смеха, теплотой рук, запахом счастья. Этот запах, призрачный и навязчивый, прятался в складках дивана, на подушке, в моей памяти. Его чашка одиноко стояла в раковине – немой свидетель моего идиотизма.

А в спальне я всхлипнула, приведением, реквиемом этому фарсу – наша постель. НАША. Это слово резануло изнутри. Я не снимала бельё – я срывала его с матраса с рычащим, звериным звуком, комкая в тряпки, впиваясь ногтями в ткань, пытаясь уничтожить все следы, саму память о его теле рядом с моим. Затолкала всё в нутро стиральной машины, включила на самый долгий, самый жаркий режим. Уничтожить. Растворить. Сжечь дотла. Снова. По второму кругу.

Кофемашина на кухне призывно блямкнула, будто подавая сигнал к началу нового дня, в котором его не должно было быть. Он выбирал эти капсулы. Миндаль и мёд. Что он там говорил? «Этот вкус напоминает мне тебя»? Ложь. Каждое слово, каждый взгляд – всё было частью изощрённой, отточенной лжи. Его сети, в которую он меня заманил, и где я запуталась, потерялась, дала себя одурачить.

Не думать! Забыть! Смыть с себя каждое его прикосновение!

Душ. Я залезла под ледяные струи, чтобы шоком выжечь из клеточной памяти прикосновения его рук. Пока не заледенела вся, не только изнутри, но и снаружи. А потом кипятком по оголённым нервам. Схватив жесткую мочалку, я тёрла себя, шипя сквозь зубы, ругаясь, пытаясь уничтожить каждое его прикосновение. Я терла руки, раздирая их в кровь, ноги, живот, грудь, ещё ноющую, ещё помнящую его губы, его зубы, его пальцы. Плечи, которые он целовал. Бёдра, которые он держал. Терла до красноты, до боли, до ссадин – до чистоты. Но ощущение его пальцев, его губ, его дыхания на коже въелось так глубоко, что как бы я ни старалась, оно становилось только острее, выматывая меня. Оно было под кожей. В крови.

– Ублюдок! – вырвалось у меня, хрипло и сорвано. – Подлый, расчётливый ублюдок!

Я била кулаками по мокрой кафельной стене, по запотевшему стеклу душевой кабины. Глухие удары, боль в костяшках – это была единственная реальная боль, которую я могла понять и принять. Она была проще, чем та, что разрывала изнутри.

Первый рваный всхлип, разрывающий горло. Закусив до крови руку, я старалась сдержать рвущиеся из груди рыдания.

«Только не реви! Не реви! – упрашивала я себя. – Не смей этого делать. Он не стоит ни одной твоей слезинки. Ты же Зима! Давай!» Но плечи уже тряслись мелкой дрожью. Обида и чувство собственной глупости выламывали меня. И в конце концов, сдавив горло, вырываясь наружу сдавленными, удушающий вой разорвал грудную клетку.

Я сползла по скользкой стене на пол, обхватив колени руками. Лоб уткнулся в мокрые коленки, спина подрагивала в конвульсиях. Вода била по затылку, по спине, стекала по лицу, смешиваясь с солёными слезами. Я сидела так, не в силах пошевелиться, пока тело не одеревенело от холода, а вода не стала ледяной, заставляя зуб на зуб не попадать.

Я выползла из душа, корчась от боли, умирая заживо, и закуталась в большое банное полотенце. Оно впитывало воду, но было бессильно против этой всепоглощающей внутренней пустоты.

На кухне дрожащими, не слушающими меня руками я достала сигарету, с третьей попытки прикурила. Первая затяжка обожгла горло, закружилась голова. Кофе стоял нетронутый, тёмный и горький, как мои мысли. Я смотрела в окно, чисто автоматически фиксируя ни черта не значащие мелочи: красный шар, летящий по небу, девочку с огромным белым бантом, целующуюся на скамейке пару. Там жизнь так и неслась дальше, кипела, переливаясь через край. Люди куда-то спешили, общались, улыбались, жили своей цельной, неразбитой жизнью. А я стояла по эту сторону стекла, как в аквариуме, отгороженная от всего мира невидимой, но прочнейшей стеной собственной боли.

Я была той самой разбитой банкой. И все эти рисинки – осколки моего доверия, моей веры, моей любви – были безнадёжно рассыпаны. Собирать их было бесполезно. Никто не придёт. Никто не поможет. Только холодное стекло и тишина, в которой эхом отдавалось одно-единственное слово: «Одиночество».

Сигаретный дым попал в глаза, выедая их, выбивая слёзы, но это было хоть какое-то чувство, кроме всепоглощающей пустоты. Кофе остыл, став горькой жижей на дне чашки, точь-в-точь как мои мысли. Я смотрела в окно, но видела не улицу, а обломки собственной жизни, разбросанные у моих ног. Разрозненные пазлы из разных коробок чужих судеб: красный шар, девочка с бантом, влюблённые… Вроде и реальные, но такие далёкие, из другого мира, параллельной реальности.

А в голове мысли-белки. Бешеные, суматошные; он знает, где я живу, знает мой номер. Он может появиться в любой момент, чтобы проверить, сработал ли его удар, добил ли он меня. И я... я не хочу его видеть. Никогда. Мысль о том, что его взгляд снова коснётся меня – даже полный ненависти или безразличия – вызывала физическую тошноту.

Значит, нужно исчезнуть. Раствориться в многомиллионном городе. Поменять всё: квартиру, номер, замки в душе. Даже саму память, если придётся. Вырвать с корнем всё, что могло бы привести его ко мне. Но для этого... для этого нужно было сначала собрать себя. Обнулиться, вернуться к заводским настройкам, вытравив из себя, вырвав этот вирус.

Сегодня... сегодня я даю себе этот день. Этот один, единственный день слабости. День моей боли. Как всегда. Когда я могла позволить себе быть собой перед тем, как снова надеть свою маску. Чтобы выплакать всё, что накопилось в горле комом. Выкричать всю эту боль в подушки. Выть, как раненое животное, зализывая раны, которые не видны, но от которых подкашиваются ноги. Чтобы завтра... завтра можно было попытаться встать. Чтобы не сломаться окончательно.

Я потушила сигарету, поднялась с кухонного стула и медленно, как лунатик, побрела в спальню. Без постельного белья кровать казалась чужой, голой и пустой. Я рухнула на матрас и свернулась калачиком, вжав голову в подушку, ища хоть каплю утешения.

И нашла. Его запах. Тот самый, едва уловимый, смесь дорогого мыла, его кожи и чего-то чужого-родного, что было просто... им. Он остался здесь, въевшись в ткань, как яд.

С рычанием я отшвырнула её прочь, как отшвырнула бы его самого, будь он здесь. Она мягко шлёпнулась на пол.

– Исчезни! – крикнула я в тишину, и голос сорвался на хрип. – Хватит! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!

Но крик повис в воздухе и разбился о стены, вернувшись ко мне эхом моего же бессилия. Я снова сжалась в комок, обхватив себя руками так крепко, будто могла удержаться на краю и не рассыпаться окончательно. Дрожь бежала по спине мелкими судорогами.

А потом... потом я поднялась. Медленно, против воли, как марионетка. Подошла к той самой подушке, подняла её. И снова, презирая себя за эту слабость, за эту душевную мазохистскую потребность, уткнулась в неё лицом, вдыхая этот проклятый, ненавистный, любимый запах.

Тихим щелчком где-то в глубине души открылась невидимая никому маленькая дверца, та самая. Которую я старалась так безжалостно заколотить, уничтожить. И я сдалась. Сначала был тихий всхлип. Глаза запекло, я сжала зубы и закусила трясущиеся губы, но... Бесполезно, всё это было бесполезно, и я, уже без криков, без истерик, зарыдала. Потому что поняла самую ужасную, самую горькую правду. Сквозь всю ярость, сквозь всю боль, сквозь желание растерзать его... Я всё ещё любила его. Та самая дура, что поверила в сказку, всё ещё жила во мне и цеплялась за призрачное тепло его памяти.

И это осознание было больнее любого предательства. Больнее простреленной фотографии. Больнее одиночества. Любить того, кто тебя уничтожил, – это ад, из которого нет выхода.

И с этой мыслью, всхлипывая, чувствуя привкус соли своих же слёз на своих губах и горечь осознания своего падения, я провалилась в сон. Беспокойный, разорванный, полный его теней. Единственное убежище, где не было боли. Пока что.

Я провалилась не в сон, а в бред. В липкий, душный мираж, сотканный из обрывков памяти. Я снова была в его объятиях, а его губы обжигали кожу на шее, и он шептал что-то, от чего кровь стыла и кипела одновременно. Я сгорала в этом огне, добровольно, счастливо, доверчиво прижимаясь к нему. Отдавая ему себя всю, без остатка. А он... он смотрел на меня. И в его глазах, сквозь дымку сна, я вдруг увидела не страсть, а холодный, безжалостный расчёт. Но тело моё, обманутое, не хотело ничего видеть, оно тянулось к нему, просило, молило...

Резкий, пронзительный звук ворвался в этот кошмар и выдернул меня из плена, как за ниточку. Я подскочила на кровати, сердце колотилось где-то в горле, дыхание шумными рваными хлопками разрывало лёгкие. В глазах плавали тёмные тени заполошных снов. Несколько секунд, вглядываясь в темноту комнаты, я не могла понять, где я, что происходит. За окном – густая, бархатная ночь.

Тьма. Тишина. И снова... звонок.

Где? Телефон.

Я метнулась к тумбочке, руки наткнулись на холодное стекло. Он мигал в темноте, этот проклятый прямоугольник, заливая комнату призрачным голубым сиянием. Имя на экране было скрыто.

И сердце моё, предательское, глупое сердце, не выдержавшее даже нескольких часов разлуки, ёкнуло и упало куда-то в пятки. Он.

Это он. Должен быть он. Вернулся обратно, всё понял, увидел записку, а теперь звонит, чтобы объяснить, чтобы кричать, чтобы сказать... что это всё ошибка, страшная ошибка!

Пальцы дрожали так, что я едва не выронила трубку. Я сглотнула ком в горле, пытаясь выдавить из себя хоть какой-то звук. Что я скажу? «Не прощу»? «Ненавижу»? Или просто зарыдаю в трубку, позволив ему услышать, понять, что он со мной сделал?

Я нажала на зелёную кнопку и поднесла дрожащий телефон к уху, замирая.

– Алло? – мой голос прозвучал сипло и несмело, словно у испуганного ребёнка.

В трубке послышались помехи, далёкий гул, а потом... женский голос. Молодой, жизнерадостный и до тошноты беззаботный.

– Здравствуйте! Это Светлана из колл-центра «Яндекс. Такси»! Подтверждаете заказ на...

Я не слышала больше ни слова. Мир сузился до точки. Этот дурацкий, идиотский, случайный звонок добил меня окончательно, вернее любого контрольного выстрела. В самое сердце, на пораженье. Моя рука сама разжалась, и телефон с глухим стуком упал на ковёр. Я не двигалась, сидя на краю кровати, вглядываясь в ночь за окном.

А потом из груди вырвался звук. Не рыдание, не крик. Это было нечто среднее – короткий, надломленный стон, полный такого отчаяния и стыда за саму себя, что я схватилась за голову.

О, Боже. Я ждала. Ждала его звонка. В глубине души, в самой тёмной и несчастной своей части, я всё ещё надеялась. Надеялась, что он вернётся, что всё объяснит, что этот кошмар рассеется, как дым.

А вместо этого – Светлана из «Яндекс. Такси».

И эта насмешка судьбы, эта соль на мою кровоточащую рану, была больнее, чем всё, что случилось до этого. Потому что он показал мне правду, которую я так отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя: я всё ещё его жду. Я всё ещё та самая дура с разбитой банкой, которая надеется, что кто-то придёт и поможет собрать осколки.

Я медленно поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Ночь была безразлична к моей боли. Где-то там он. И ему нет до меня дела. А мне... мне остаётся только эта пустота. И тихий, беспросветный стыд за свою неизлечимую, дурацкую, больную любовь.

Глава 47

И всю ночь сны. А в них он, а в них я. Мы. И ничего нет. Ни правды, ни лжи, ни прошлого, ни будущего. Только его руки, его дыхание и эта всепоглощающая иллюзия, что я – ещё живая, желанная, любимая. И просыпаться не хотелось. Потому что тут, в реальности, тяжело и холодно, а там тепло, так тепло, что жарко.

Но сколько ни пытайся убежать от самой себя, не получится: рано или поздно придётся остановиться и обернуться. И уже утром я стояла в душе, склеенная из осколков, прошитая заново стальными нитями воли. Кукла-робот, вырвавшая себе душу, для того чтобы просто существовать дальше.

– Я просто буду жить.

И мне плевать на боль,

Я больше не хочу

Играть в твою любовь.

Не верю, не боюсь,

И ты не мой палач,

Сейчас мне всё равно,

Пусть даже в сердце плач… – тихонько пела я, вытираясь до красной кожи, словно стирая с неё остатки сна. Вливая в себя горячий, обжигающий кофе. Натягивая на себя джогеры и майку, влезая в тяжёлые армейские говнодавы, собирая вещи в спортивную сумку – быстро, бездумно, как снаряжение на задание, проходя по пустым комнатам, оставляя на столике деньги за два месяца, закрывая дверь в своё прошлое и уходя. Не оборачиваясь, ни о чём не жалея, давая себе слово, что всё будет хорошо, не сейчас, но потом так уж точно.

Июльская духота нахлобучила сразу же. Достав телефон, открыла погоду.

– Охереть! – выдохнула я, запрокидывая голову, щурясь от яркого солнечного света. – Тридцать пять. Что б я сдохла!

Нужно было что-то придумать. Немедленно. Торчать на улице не вариант. Я очень плохо переносила жару. А из всех возможных выходов… Я задумалась. Да почти ни хера.

Куда идти? Мир был огромным и абсолютно пустым. И для меня в нём места почти не было. Я сама закрылась ото всех, и сейчас… Пнув носком ботинка окурок, вздохнула. За всё в жизни нужно платить. И моя плата вот такая. Какая игра – такие и правила. Но было одно место, где правила, эти самые правила, были просты, где мне, возможно, и не будут особо рады, но хотя бы выслушают и будут рядом. «9,5», Рокс. Грубая, но такая живая. Настоящая. Я обещала девочкам вернуться. И я не могу их подвести. Мне нужно отвлечься, забить голову работой, музыкой, чем угодно, лишь бы не слышать этот вой внутри. Тем более, я знала – Дан, даже если придёт, не сможет ко мне подойти. Рокс не позволит. Эта стена будет надёжнее любой двери.

И ещё… Мне нужно было поговорить. Хоть с кем-нибудь. Выговориться, чтобы не сойти с ума.

Танька? Нет, не вариант. Я знала, что подруга сейчас лежит в больнице на сохранении. Она ничего не сказала, старалась не грузить, но я-то видела – у неё самой в жизни полночная жопа. И мои проблемы ей сейчас без надобности. Тем более… А чего случилось-то, в сущности?

Ну подумаешь. Отымел мужик.

Не изнасиловал же.

В конце концов, я сама этого хотела. Сама шла навстречу, сама открывала двери, сама подставляла шею. И было… всё в общем-то неплохо. Хорошо. Божественно. А я-то тут строю из себя трагическую героиню, размазывая сопли по физиономии. Это я настроила себе замки из розового стекла и выпустила пони, пукающих бабочками, а он… Он мне ничего не обещал. Ни слова. Ни клятвы.

Просто смотрел такими глазами, в которых тонула всякая разумная мысль и мозги превращались в кашу. Просто касался так, что забывала обо всём, кроме него.

Я стояла на улице и вдыхала полной грудью городской смог, пропитываясь заново ритмом мегаполиса. Он нёсся по моей крови, обжигал лёгкие, стучал ритмом бумбокса в ушах, но это была реальность, больная, сломанная, но простая и чистая. Не та, что разъедала изнутри.

…Светом стать, хотя бы на миг,

Раствориться в огнях городов,

Разбежаться и снова взлететь,

От сжимающих душу оков… – прошептала я, смахивая внезапный тяжёлые капли с кончиков ресниц. – Давай, Зима, шевели булками. Вперёд, мать твою, и не оглядывайся.

Вперёд. Просто вперёд. Одна. И плевать!

Такси и кривая улочка. Я стояла, закусывая губы у выщербленной дубовой двери. Даже там всё о нём. Но я же решила. Его не было в моей жизни. Не было! Сцепив зубы, с шумом выдохнув, дёрнула на себя тяжёлую дверь, снова погружаясь в мир сумрака, табачного дыма, грубых шуток и таких же мужчин. Сильных, опасных, как он.

– Иди ты к чёрту, товааарищ капитааан! На хер! – зло буркнула я под нос, делая первый шаг внутрь.

Спёртый воздух ударил в нос – смесь пива, пота и старого дерева. Медленно двигаясь мимо столиков, привыкая к сумраку, я чувствовала на себе взгляды сидящих за столиком посетителей. Их было ещё немного, где один, где два. Но двери за моей спиной постоянно грохали, то открываясь, то закрываясь. Зал постепенно наполнялся. Постоянные переклички, странные приветствия, смешки. Все военные. Жёсткие дубленные лица, ещё настороженные взгляды из-под бровей, короткие стрижки и странный флёр спокойствия и напряжения одновременно.

– О, Кукла! – кивнул кто-то.

– Привет! – крикнули из глубины зала.

Я даже не сразу поняла, что это мне. Пока, обернувшись, не увидела поднятую руку и улыбку.

– Эй, Стэф! Покажешь ещё класс?

Я сначала дёргалась от каждого обращения. «Господи, о чём они? Они что, уже всё знают и выстроились в очередь? Стыдно-то как!». Сердце бешено колотилось, и только потом до меня дошло: вот ведь дура! Многих из этих ребят я видела на гонках. Тогда ночью. Когда он был со мной. Когда всё было иначе. Я совсем не учла этого. Они – его мир. И теперь они видели меня здесь. Одну.

В груди всё снова заныло, чёртово сердце шарахало о грудь, как ненормальное, пытаясь вырваться из груди. Я начала задыхаться. Нет, не смогу. Уже развернувшись, услышала, как за моей спиной хлопнула дверь в подсобку.

– Стэф? – Из подсобки вышла Рокс, вытирая руки о полотенце, переброшенное через плечо. Увидев меня, она коротко улыбнулась и помахала рукой, жестом приглашая к стойке. – Какими судьбами? Как Соболь? Свинтил?

В груди мгновенно всё стянуло в болючий узел. Пожав плечами, развернулась и подошла к стойке, чувствуя себя натянутой струной, оголённым нервом. Я не хотела встречаться с ней глазами, не хотела отвечать на вопросы о нём. Я сейчас даже не совсем понимала, зачем припёрлась сюда. За каким таким хреном? Что же за мазохизм-то такой? Опустив голову, чтобы скрыть дрожь в руках, взяла со стойки пустой штоф, бесцельно вертя его в пальцах.

– Ну что, как ты? – Голос Рокс был низким, хрипловатым от сигарет, но сейчас в нём звучало нечто, отдалённо напоминающее участие.

– Всё нормально, – выдавила я, глядя на свои пальцы, сжимающие стекло. – Всё просто заебитлз.

Рокс коротко хмыкнула.

– Я вижу. Ну что? Расскажешь?

Я покачала головой, всё так же не поднимая глаз.

– Не сейчас. Сейчас… сейчас хочется ни о чём не думать.

– Ну, это тебе я обеспечу, Белоснежка.

Я дёрнулась, как от удара током. Рокс тут же хлопнула меня по руке своим мощным, тяжёлым шлепком. Не больно, но твёрдо.

– Привыкай. Ты теперь для всех тут Белоснежка.

Я подняла на неё глаза. В её взгляде не было насмешки. Прозвище, которое мне дал Дан, прилипло ко мне намертво. Я – та самая, что пришла из другого мира. Чужая для них, непонятная. Белоснежка в их тёмном лесу. И этот ярлык, этот щит, вдруг показался мне не таким уж и плохим. Потому что за ним можно было спрятаться. Хотя бы на время.

Весь день, вечер в угаре, бешеный ритм для отключки мозгов. Работа стала спасительным наркозом. Я носилась, как подстреленная белка: налить, подать, убрать, улыбнуться. И снова по кругу. Я погрузилась в этот шум, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Я была просто «Белоснежкой». Без истории, без боли, без прошлого.

Пока уже всё не стало двоиться в глазах от постоянного шума, от плотно висящего сигаретного дыма.

Нужно было передохнуть. Я заскочила в крошечный туалет, прислонилась лбом к прохладной перегородке и закрыла глаза. Всего на минуту.

И тут до меня донеслись голоса. Две девчонки, видимо, новые, умывались у раковины.

–...именно та странная, которая ни с кем не разговаривает, из другой смены, в джоггерах, с татухой. Прикинь, я со столика вытирала, а они… Ну, в общем, Тополь только что у Коваля спросил, можно ли к ней подкатить.

– Ну и? Что Коваль? Это же тот, огромный, со шрамом на щеке. Я вообще склеить его хотела. Отпадный мужик, не то, что мои хлюпики – из бицепсов только хероподниматель в наличии. И что? Да не молчи ты!

– Так ты трещишь, как сорока!

– Всё, молчу. Ну давай же! – взвыла та.

– Ну так Коваль ему и говорит: «Ты слюни-то подотри! Это Соболя тёлка. Точнее, была, пока он не свинтил. Это на неё он тогда с Якутом забился, что завалит её. И она ему даст. На всё про всё – неделя».

– Оху..! Серьёзно? На спор? – Резкий, холодный смех. – Я валяюсь! Вот ведь повезло! Такой мужик отымел. Да я бы под него сама легла! Ещё и бабла ему отвалила.

– Реально. Говорит, Соболь своё получил и свалил. Но типа, если тёлка его, то связываться – себе дороже. Сказал: «Яйца отрежет и на шею повесит». Так что все теперь от неё шарахаются.

Если бы у меня ещё была душа, наверно, именно сейчас она бы окончательно сдохла. Всего лишь слова, но именно они, как контрольные выстрелы в упор, расстреляли всё то последнее, что ещё оставалось живого. Меня словно оглушило. И в голове слова. Каждое отдельно. Само по себе. Пулей.

На спор. Завалил. Отымел. Свалил.

Не месть. Ни в одном месте не месть. Всё гораздо проще. Банальный, грязный спор. «Неделю на то, чтобы меня уломать». Он выиграл, получил своё и... ушёл. Господи, я представляю, как он смеялся надо мной. А я-то…

– Твою мааать, – обхватив голову руками, тихо застонала, – какая же я дура!

А предупреждение «не связываться» было не из-за ревности, а из-за страха перед возможными последствиями. А может… Может, он рассчитывал приехать и ещё покувыркаться. Да его вообще ничего не заботило: сестра я ему или нет, больно мне или нет, и вообще… Разве же можно вот так? Я же живая! Живая!

Всё внутри оборвалось. Я вывалилась из кабинки и поплелась, не чувствуя под собой ног, постоянно вздрагивая, замерзая изнутри. Нужно просто уйти. Уйти куда-нибудь, где меня никто не увидит. Ничего перед собой не видя, сдерживая из последних сил слёзы, я вошла в подсобку. Дверь захлопнулась, отсекая шум зала. Я сползла по стене на пол, поджав колени. Рыдания подступили мгновенно – беззвучные, давящие. Это было чувство полнейшей, окончательной, изначальной боли. Использованности, гадливости. Меня не просто использовали, как вещь, наигравшись. Меня выбросили, повесив табличку «Не трогать, опасно».

Дверь скрипнула. В подсобку вошла Рокс. Она молча постояла секунду, глядя на моё содрогающееся от рыданий тело.

– Слышала? – выдавила я, не поднимая головы. – Ты… Ты тоже была в курсе, да?

– Догадалась, – коротко бросила она. В её тоне не было ни жалости, ни удивления.

– Он... на спор... – Я снова задохнулась. – Все знают. Все...

– Жизнь – дерьмо, – грубо, но беззлобно констатировала Рокс, тяжело опускаясь на ящик с бутылками напротив. – Никто не говорил, что ты всегда будешь в шоколаде. Особенно здесь.

Я подняла на неё заплаканное лицо.

– Ты... ты знала? О споре? Как давно?

– С самого начала. Я предупреждала тебя, но…

Рокс задумалась на секунду, её лицо оставалось непроницаемым. Потом она медленно пожала плечами.

– Почему ты мне не сказала? – Всхлипнула я, смахивая с лица прилипшие мокрые от слез и пота пряди.

– А что бы это изменило?

Я уставилась на неё, не понимая.

– Ну серьёзно, – хрипло продолжила она, закуривая. – Если б я тебе тогда, в первый день, сказала: «Белоснежка, мужик, который на тебя глаз положил, поспорил, что в постель тебя уложит и отымеет» – ты бы мне поверила? Или нашла бы сто причин, какая я дура, и всё не так?

От её слов стало горько и стыдно. Она была права. Я бы не поверила. Я бы обозвала её завистливой сукой и побежала бы навстречу своему «счастью» ещё быстрее.

– И вообще... – Рокс выпустила струйку дыма. – Думала, Соболь откажется. Идиотская затея. И Факир... Факир что-то говорил им тогда, ругался. Но его сейчас не спросишь. Он ещё вчера вечером свалил.

Последняя фраза повисла в воздухе. Факир тоже ушёл. Всё, что осталось от того мира, – это я, разбитая и униженная, и грязные слухи, гуляющие по залу.

Я смотрела на Рокс, на её уставшее, осунувшееся лицо. И вдруг поняла. Она не жалела меня. Она говорила мне правду. Жёстокую, неудобную, но единственно нужную, разбившись о которую, я смогу хотя бы попытаться собрать себя снова и выстоять.

– Теперь... что? – снова спросила я, но теперь в голосе было меньше дрожи.

– А теперь, – Рокс встала и протянула мне руку. – Ты поднимаешь свою королевскую задницу с пола. Умываешься. И выходишь туда. Не для них. Для себя. Потому что если ты сломаешься, они победят. А я терпеть не могу, когда побеждает не тот, кто надо.

Я медленно, преодолевая онемение во всём теле, протянула руку и взялась за её грубые, сильные пальцы. Она была права. Сломаться – значит позволить им считать, что они выиграли. А я... Я больше не хотела быть чьим-то выигрышем. Никогда. Даже если для этого придётся стать той, кто окончательно вырвет себе сердце, а душу, эту ноющую, скулящую предательницу, запрёт так далеко, чтобы даже не слышать и не чувствовать.