Текст книги "За секунду до любви (СИ)"
Автор книги: Вирсавия Вайс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 38 страниц)
Глава 50
Я сидела в такси и смотрела на махину отцовской резиденции. Белый мрамор, колонны, терраса, широкая лестница. Не дом, милый дом, а дворец. Мавзолей, олицетворяющий собой власть, роскошь и… пустоту.
– Девушка, – усталый голос таксиста. – Мы приехали.
Я вздохнула и бросила на него взгляд.
– Да, конечно. Простите меня, пожалуйста.
Подхватив свой баул и рюкзак, медленно вышла, хлопая дверью, поднимая вверх голову. Ну вот и всё. Мой бег закончился в той же самой точке, в которой он и начался полтора года назад. Только если тогда я вырвалась, как мне казалось, из клетки, то сейчас… Сейчас я вернулась в неё добровольно, сломанной игрушкой, окончательно потерявшей себя. Я вспоминала свой разговор с отцом. Он был меньше недели назад. Господи, как тяжело он мне дался. В тёмной квартире. Сидя жопой на холодном полу, я придумывала тысячи выходов. Без выхода, пока не взяла трубку и не набрала его номер, рассчитывая, что он, как всегда, не возьмёт. Но он взял.
– Зимин. Да, слушаю вас. – ровный, безжизненный голос. Я была больше чем уверена, что взял он трубку только потому, что точно знал, кто ему звонит.
Я сглотнула ком в горле.
– Привет, пап. – Это слово вырвалось само, обжигая губы. Я не называла его так с того дня, когда хлопнула дверью, уходя из дома.
Короткая пауза. Она затягивалась петлёй на моей шее, сбивая дыхание.
– Пап… я… – слова вязли на зубах, застревали в горле.
– Я не могу сейчас говорить. – перебил он, обрывая разговор.
И гудки. Пии-пии-пиииии. Холодные, металлические, пустые.
– Ну вот и поговорили. – всхлипнула я, откидывая телефон, медленно поднимаясь и подползая к кровати, падая на неё на спину.
– За окном уже сугробы, а у меня велосипед… – всхлипывая, пропела я, раскидывая руки и глядя в потолок, чувствуя, как по вискам катятся слёзы.
Как же всё глупо. Как глупо…
Звонок раздался неожиданно, выдернув меня из полудрёмы. Я так и уснула в слезах.
– Что ты хочешь? – сухо, резко.
Как всегда. А я что? ждала слёз и раскаяния, слов о том, что он меня любит? Идионина!
– Я… – голос предательски дрогнул. – Я хочу вернуться. Домой.
Молчание. Я слышала его ровное дыхание в трубку. Потом – взрыв.
– Хочешь вернуться? – его голос прозвучал как удар хлыста. – А что так? Что же такого случилось в твоей такой распрекрасной жизни, которую ты выбрала сама, что тебе опять понадобился я? Или она не такая уж и прекрасная. Без моих денег? Что же так? Я в своё время тебе предлагал всё – достойную жизнь, карьеру, какую захочешь, брак. – ты плюнула мне в лицо! Сбежала, опозорив меня перед партнёром. А когда я пытался хоть что-то исправить… Что? Что ты сделала? Молчишь, дрянь! Ты заявила в полицию! И теперь, когда тебе некуда податься, ты вспомнила, где твой дом?
Неет, он не кричал. Он говорил спокойно. Даже слишком спокойно, и от этого было в тысячу раз страшнее. Каждое слово било точно в цель, в самое больное.
– Я… понимаю, – прошептала я, сжимая телефон так, что треснул корпус. – Я вела себя как неблагодарная дрянь.
– Нет, дорогая, ты не понимаешь! – оборвал он. – Ты ничего не понимаешь! Ты – позор этой семьи! И я не собираюсь принимать тебя обратно, как блудную овцу, чтобы все тыкали в меня пальцами и смеялись! Ты сделала свой выбор! Ноги твоей не будет в этом доме.
В глазах потемнело. Последняя надежда рухнула. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.
– Папа, пожалуйста… – это был уже не голос, а жалкий стон. – Мне некуда больше идти.
На той стороне снова воцарилась тишина. Долгая, давящая. Я слышала, как он зажигал сигару. Глубокая затяжка.
– Хорошо, – наконец произнёс он, и в его тоне не было ничего, кроме ледяного презрения. – Возвращайся. Но запомни раз и навсегда, Стэфания. Ты возвращаешься не как дочь. Ты возвращаешься на моих условиях. И твоя вольная жизнь закончилась. Навсегда. Всё поняла? Ты делаешь всё, что я скажу. Не спрашивая: зачем и на кой хер! Тупо делаешь и всё! И если я скажу тебе: «Прыгай!», то ты только уточняешь, на какую высоту. Надеюсь, ты всё поняла!
Он не ждал ответа. Раздались короткие гудки.
Я опустила телефон на живот, меня всю колотило мелкой дрожью. Пальцы, да что пальцы, я вся превратилась в кусок льда. Я только что добровольно заперла себя в клетку. И единственное, что согревало меня в леденящем душу холоде, – был страх. Страх за то, что с маленьким человечком внутри меня может быть что-то не так. Это было напоминание о том, ради чего я всё это сделала.
А сейчас я шла вперед. Мои шаги по розово-белому гравию, привезённому хер проссышь откуда за бешеные бабосы только потому, что он красивый и очешуительно дорогой, и, конечно же, такого больше ни у кого нет: идеально ровные, гладкие камни, словно отшлифованные. Но сейчас я слушала их шорох под своими ногами, и он казался мне погребальным звоном.
Тяжёлая дверь и гулкая тишина коридора. Я стояла на пороге и смотрела на всю эту мишуру. Дорого-богато-бездушно. Взгляд зацепился за маленький журнальный столик и…
Хмм, вот это странно. Я медленно подошла к нему. Чтобы рассмотреть этот лишний пазл, явно не с этой коробки, деталь, выбивающуюся настолько резко, что… Пальцы коснулись тёплого искусственного меха. Игрушка. Заяц с длиннючими ушами. Непроизвольно схватила его и прижала к груди. Взглянув вверх, сглотнула. Лестница на второй этаж, а потом ещё выше, на третий, где ждал он, как всегда.
– Стэфания Альбертовна. – хорошо поставленный голос пронёсся эхом по огромному холлу, заставив меня вздрогнуть.
Оглянувшись, чертыхнулась. Экономка, мать её!
– Добрый день. – буркнула я, стискивая одной рукой баул, а другой продолжая прижимать к груди зайца.
– Альберт Францевич ждёт вас в музыкальной комнате. – улыбнувшись, она сделала рукой жест вверх по лестнице, словно она думала, что я не знаю, где эта чёртова музыкальная комната.
Шостакович. Рвущиеся, нервные аккорды. Седьмая симфония. Я услышала их ещё на лестнице, руки нервно сжались в кулаки. Он всегда играл Шостаковича, когда был в ярости. Видимо, мое возвращение, как я и предполагала, для него было тем ещё радостным событием. Легко не будет. Я это знала, но чтобы настолько.
Остановившись у больших двустворчатых дверей, зажмурилась, выдыхая со свистом воздух. Сквозь стиснутые зубы и толкнула створки. Обе. Подыхать, так королевой. Я вошла, остановившись на пороге. Он не обернулся. Только спина напряглась ещё сильнее, пальцы бегали по клавишам. Не замирая ни на миг.
– Папа, – произнесла я, и мой голос прозвучал чужим и слишком тихим в этом просторном помещении.
Музыка оборвалась. Он медленно, с театральным спокойствием повернулся. Его взгляд – холодный, выверенный, как шахматный ход – скользнул по мне с головы до ног, отмечая всё, каждую деталь: потрёпанные джоггеры, мятая футболка, собранные в хвост, пыльный рюкзак, баул. Увидел всё, что хотел увидеть.
– Ну что, – его голос был тихим и оттого еще более опасным. – Ты решила снизойти до визита?
– Паап… – бестолку, но чем чёрт не шутит.
– Мне вот очень интересно, что же всё-таки случилось? С чего такой кувырок в воздухе? – его цепкий взгляд опять скользнул по мне, изучая, задерживаясь на мелких деталях.
– Я знала, что ты меня найдёшь. – выпалила я, бросая сумку и проходя через зал, усаживаясь в кресло, сцепляя руки в замок.
Дурь полезла сразу. Мне нужно было торговаться. Выгрызая плюхи зубами.
– Ммм… – отец пожал губы и облокотился руками о поднятую крышку рояля. – Глупый ход, согласен. Честно говоря, мои люди уже вышли на тебя. И увидели много чего интересного. Мерзость. Моя дочь и два кобеля. Ты стала шлюхой. Такой же… – он резко замолчал.
– Такой же как… кто? – вскинула я голову, глядя ему прямо в глаза, удерживаясь на самом краю зияющей передо мной бездны.
– Надеюсь, ты не позволила никому залезть себе в трусы. – брезгливо скривив губы, бросил он.
Я стиснула зубы, чувствуя, как по спине бегут знакомые мурашки стыда и бессилия. Он всегда умел бить точно в больное.
– Я... – начала я, но он резким жестом прервал меня.
– Молчи. И что ты доказала? А главное, кому? Себе? Что можешь мыть полы в забегаловке и раздвигать ноги? Поздравляю. Ты добилась своего. Я это понял.
Я вскинула голову.
– Но знаешь, что я понял ещё, идиотка. Без меня ты никто! Нищая, грязная официантка, которую уже, скорее всего, попользовали все, кому не лень. Надеюсь, что хоть в подоле не принесла. Хорошо, что Арс всё понимает и оказался не так щепетилен в этих вопросах. Но это дело чести. И поэтому… Поэтому все наши договорённости останутся в силе. Ты выйдешь за него замуж!
Отец убрал руки с клавиш и с грохотом закрыл крышку рояля. Его полный ненависти взгляд прожигал меня насквозь. Тонкие губы были сжаты, под кожей ходили желваки. Весь его вид говорил о том, что я не смогу изменить его решение. Не смогу! Он и позволил мне вернуться домой только при условии, что я выйду замуж за сына его партнёра по бизнесу Арсения Сидорчука, которого я не просто не переносила на дух, я бы даже с ним срать на один гектар бы не села! Я до сих пор помню его слюнявые губы и руки, пытающиеся залезть мне под юбку, когда на очередном деловом ужине он зажал меня в женском сортире ресторана. И только мои крики, на которые сбежался персонал, да точный удар коленом промеж ног, от которого этот придурок, пускающий слюни, сложился пополам, помогли мне вырваться из его лап.
– Я не хочу! – сквозь зубы прошипела я, понимая, что эта попытка обречена на провал.
– Прекрасно, Стэф, ты знаешь, где дверь. – ледяным тоном отчеканил он. – Только запомни, моя дорогая, если ты сейчас выйдешь за порог, то обратно ты уже не вернешься ни при каких условиях.
Он встал и медленно подошёл к окну.
Я смотрела ему в спину, понимая, что ненависть сжигает меня изнутри, но я в ловушке. В ловушке, в которой оказалась благодаря этому подлецу Соболеву. Я до сих пор не могла поверить, что купилась на все его россказни, как последняя идиотка. Я? Та, которая всегда была грозой всех мужиков, про которую в академии говорили "Зима с медными яйцами". И что теперь? Брак с явно психически нездоровым переростком, который помешан на трахе?
– Паап, ты же любил меня. – прошептала я, глотая слёзы, проклиная скачущий гормональный фон.
– Я и сейчас тебя люблю. – сухо бросил он, не поворачиваясь и не смотря в мою сторону. – Я забочусь о твоём будущем. Ты моя наследница, а...
– Так любишь и так заботишься, что готов выдать замуж за клинического, помешанного на сексе идиота? – крикнула я.
– Арс просто ещё не нагулялся. – резко бросил отец.
– Так, а я тут при чём? – я уже кричала, чувствуя, что меня начинает тошнить, что голова начинает кружиться и пол под ногами уплывает с космической скоростью. – Пусть и гуляет себе дальше! Пап! Я не могу выйти за него замуж... – делаю последнюю попытку, пытаясь достучаться до человека, который когда-то меня любил. – Я беременна. – выбрасываю я последнюю карту.
Его спина напряглась, я видела, как побелели костяшки его пальцев. И в наступившей тишине его слова прозвучали выстрелом, выстрелом, который навсегда убил все мои чувства к этому человеку, стоящему у окна....
– Ты сделаешь аборт, а потом, потом мы всё исправим. Арс ничего не поймёт.
Я не верила своим ушам. Хотя… Да почему же не верила, ведь я такая же. Я точно так же с полтычка приняла то же самое решение, и если бы не сроки… Да меня бы тут даже не было бы!
– Не сделаю, пап. – криво усмехнулась я. – Уже поздно. Я просрала все сроки. – Лишь бы не дать ему понять, что теперь для меня это важно.
– Сука! – гулкий удар кулака в стену. – Поздно… Поздно… Я решу этот вопрос. – ледяной взгляд через плечо. – Но свадьба через две недели. А потом ты уедешь. На несколько месяцев. Учёба. Пока не родишь. И мы избавимся от этого ублюдка.
Каждое слово било под дых, отнимая воздух. Я стояла, опустив голову, сжимая в потных ладонях ремень рюкзака. И вдруг его взгляд упал на зайца. На ту самую нелепую, чужеродную игрушку, которую я, словно лунатик, продолжала прижимать к груди.
Что-то в его лице изменилось. Словно маска безупречного самоконтроля дала трещину. Он побледнел. Не просто напрягся, а именно побледнел, как полотно.
– Где ты это взяла? – его голос прозвучал резко. Он встал и быстрыми шагами подошёл ко мне, вырвал зайца из моих рук с такой силой, что я едва удержала равновесие. – Отвечай!
Я вжалась в кресло, ошеломлённая такой реакцией.
– Я... на столике в холле... – пролепетала я.
Он смотрел на игрушку не как на безделушку, а как на призрак. Как на свидетельство чего-то ужасного, как… блиин, словно она для него была дороже, дороже, чем я.
– Немедленно иди к себе в комнату, – прошипел он, сжимая в руке длинное ухо зайца. – Приведи себя в порядок. Мы... мы поговорим позже. Ужин, как всегда, в семь. Не опаздывай.
Он повернулся ко мне спиной, отрезав любые вопросы. Холодный, чужой. Ему было плевать на меня. Как всегда плевать! Убить моего ребёнка, да пожалуйста, отдать куда-нибудь, да херня вопрос. Как легко. Нет тела – нет дела.
– Всё будет хорошо. – одними губами шепнула я, кладя руку на живот. – Я обещаю тебе. Мы всё с тобой узнаем и уйдём отсюда навсегда. Уйдём туда, где нас никто не найдёт.
Слёзы текли по щекам, но мне было всё равно. Я никому не позволю причинить вред ни себе ни ему, маленькому, моему… А он… Да пошёл он к чёрту, со своими планами и дебильный зайцем!
Не в силах что-либо сказать, я развернулась и вышла, тяжело ступая по паркету. Лестница вниз, на второй этаж казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Начинала кружиться голова.
Я вошла в свою комнату. Всё было так, как будто я вышла вчера: стерильная чистота, на покрывале ни одной складочки, на мебели ни пылинки. Мавзолей. Я бросила рюкзак на пол и рухнула на кровать, уткнувшись лицом в холодный шёлк подушки.
Мысли путались. Его слова жгли изнутри. А потом это... его лицо, когда он увидел зайца. Что это было? Страх?
И тут меня осенило. А не совершила ли я ошибку? Не ошибку, вернувшись сюда – деваться мне было некуда. А ошибку, сказав, что я беременна. У меня ещё было время. В конце концов живота ещё не было видно. А я… Херовый из меня игрок в покер. Но тут уж наворотила, так наворотила. Отец, наверное, всё равно бы не успокоился, пока всё не узнал. Ненавижу!
Я перевернулась на спину и уставилась в потолок с лепниной. Дан... Он ненавидел моего отца. И у него наверняка были на то причины. А я... я была всего лишь орудием в его мести? Но тогда почему он смотрел на меня так, словно я его единственный воздух? Почему его руки дрожали, когда он касался меня?
Горло сжал ком. Слез уже не было – только тяжёлое, тоскливое понимание, что я конкретно наворотила дел. И хер их теперь разгребёшь. А теперь мне предстоит ужин. В семь. Как всегда.
Как в последний раз перед казнью.
Глава 51
Потолок качался у меня перед глазами. Тошнота скручивала желудок, и вообще… Жизнь – дерьмо! А дерьмовая жизнь… Она ещё дерьмовее. И что? Чего я добилась? Хер, да ни хера. Вон как меня прогнуло, чуть не в задницу свою заглядываю. Но я же сильная. Мне бы только всё узнать, выяснить про ту историю, и я свалю отсюда раньше, чем стечёт вода в унитаз из бачка. Мне бы только понять, что и где искать.
Я лежала на своей кровати и, закрыв глаза, думала, с чего мне вообще начать. Это понятно, что из кабинета отца. Но для этого мне нужно было выкурить его из дома. Так как… Хмм… А почему он вообще дома? Раньше он никогда не возвращался домой до полуночи. Что случилось за эти полтора года?
Приоткрыв один глаз, взглянула на часы. Время и шести нет. Нужно лечь и выспаться. А потом, уже ночью, проползти к нему в кабинет. Сначала стол, потом шкаф и уже в самую последнюю очередь сейф. И это при условии, что он не хранит нужную мне инфу в офисе.
– Чёрт! – встав с кровати, выползла на балкон.
Ранние осенние сумерки наползали на сад. Подняв глаза, вглядывалась в окна дома напротив. Что я так искала? Танька живёт у мужа, так что… Курить? Да. Хотелось так, что нос чесался, но… Ладонь легла на живот.
– Прости, малыш, мамка у тебя та ещё дура, но что есть, то есть. Привыкай. В отличие от твоего сволочного папашки, я хотя бы осталась с тобой.
Запрокинув голову, закрыла глаза и ещё раз чертыхнулась.
– Охуемба! Всё, спать.
Уже через полчаса я сопела в две дырки, накрывшись с головой одеялом, видя сны с розовыми пони и летающими единорогами. Всё-таки, если ты дома, пусть даже он такой же, как мой: гробница, мать его, Тутанхамона, но это всё-таки дом. Мой дом. И мой отец – больной ублюдок.
Телефон пиликнул, и я полетела кубарем с голубого единорога, открывая глаза и скидывая одеяло с головы. Время – пять минут первого. Закусив губу, выругалась. Да ладно? Опять? Н-да… Точно по времени.
– Ненавижу тебя! – рявкнула я, открывая сообщение:
«На ваш счёт зачислена сумма двести тысяч рублей».
– Что тебе от меня надо? – прошипела я под нос, вылезая из кровати. – Вот какого ты до меня докопался? О-о-о-о… Да что б тебя!
Зажав рот рукой, ломанулась в сортир. Спотыкаясь о ковёр, чуть не падая навзничь, в последнюю секунду хватаясь за дверной косяк. Дрожа, обхватив итальянский фаянс руками, я извергала из себя всё, до судорожного кашля, до слёз, забивая потом желудок ледяной водой прямо из-под крана.
– Да что ж плохо-то так! – ныла я, выползая из ватерклозета, бухаясь на кровать, надеясь отлежаться ещё пару минут, только сейчас понимая, что отец не разбудил меня. Не заставил спускаться к ужину.
Интересно почему? Я прекрасно понимала, что от этой экзекуции его могло отвлечь что-то более важное, чем я – его дочь.
Голова гудела, во рту стоял противный привкус кислоты и желчи, но тошнота отступила, сменившись липким, холодным ощущением где-то в глубине тела. Я приходила в себя, постепенно включаясь в сеть, и единственной мыслью, пульсирующей в такт остаточному головокружению, было: сейчас. Это нужно сделать сейчас.
То, что отец не вытянул меня из кровати, дав отдохнуть, перевести дух, было подарком судьбы. Да, странным, да – подозрительным, но я не собиралась смотреть в зубы этой конкретной лошади. Если он чем-то занят, значит, у меня есть шанс.
Я медленно, как призрак, скользнула по тёмному коридору, прижимаясь к стене. Стараясь стать невидимой, опасаясь наткнуться на кого-то из его преданных псов. Паркет под босыми ногами был холодным. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Вот его дверь. Массивная, тёмная, всегда запертая. Я уже протянула руку, пальцы вот-вот должны были сомкнуться на бронзовой ручке...
И замерла.
Из-за двери донёсся голос. Голос отца. Но не привычный мне, холодный и отстранённый. Он был... яростным. Взбешённым. Таким я слышала его лишь пару раз в жизни, когда какие-то его сделки рушились в одночасье. Или когда он пытался меня придавить к ногтю.
–...до последнего! Ты вообще понимаешь, что ты натворила? Я не дам тебе этого сделать! Он мой! Я заберу его у тебя! А ты… Дрянь! Почему я должен умолять? Почему? Внезапно он стал глуше. Значит, отец вышел на террасу.
Я прилипла к стене, затаив дыхание. Кровь стучала в ушах, мешая разобрать слова. Но я, вслушиваясь в его тон, поняла сразу: это был не просто гнев. Это была паника.
И потом... второй голос.
– Зимин. Мне глубоко по хер, ты хоть из штанов выпрыгни. То, что ты меня трахнул, ещё ни черта не значит. – Приглушённый, женский, в котором явно слышалась издёвка. Да она самоубийца. Так разговаривать с моим отцом могла себе позволить только я. – Так что… Заткнись! – Ох ты ж... Я аж присела, зажимая рот руками, вслушиваясь в голос незнакомки.
Очень жесткий, лающий. Резкий и рваный, как тихие удары хлыста. Я не могла дальше разобрать слов, но сам тембр... Он кольнул что-то в глубине памяти. Что-то такое… Близкое, что-то рядом, совсем недавно, но что? Он был странно знакомым, этим голосом со мной когда-то говорили... ласково? Нет, не совсем. Но с какой-то... такой интонацией, которой не было ни у кого в этом доме.
Я впилась взглядом в щель под дверью, видя полоску света. Кто эта женщина? Что она делает здесь, глубокой ночью, в кабинете моего отца? И почему её голос заставляет мою память перерывать все возможные имена. А самое главное… почему она здесь? Отец не водил в дом любовниц, тогда почему она?
Я медленно отходила вглубь коридора. План с кабинетом рухнул. Даже скажу больше, появились новые вопросы. А вломиться сейчас туда, чтобы требовать ответы, было равносильно самоубийству. Но азарт и чёртово: «Слабо, Зима?» уже делали своё дело, уже разгоняли адреналиновый пожар по всему телу. Это было уже не просто поиском ответов о том, кто же я? Это был полный трындец, а я, как скаковая лошадь, уже закусила удила. И уже знала, что не успокоюсь, пока не докопаюсь до правды. Какой бы она ни была, она нужна мне, потому что теперь от этого зависела не только моя жизнь.
Я отступила от двери, затаившись в тени. Кабинет был недоступен. Значит... библиотека. Старые фотоальбомы, письма, всё, что осталось. Если оно вообще осталось. Но если есть, что искать, я это найду. В том самом прошлом, где, как оказалось, скрыто слишком много тайн, о которых я даже не подозревала. Но именно в их свете сейчас многое меняло свои очертания, становясь совсем не тем, чем казалось до этого.
И этот женский голос... Я должна была вспомнить, чей он. Это наверно было важно. И что так хотел забрать мой отец?
До библиотеки я доползла на автопилоте. В башке: день открытых дверей в психушке. Тыдыдымс-тыгыдымс-тыгыдымс: скакали мысли от левого уха к правому, вызывая головную боль. Тяжёлая дверь открылась совершенно бесшумно и так же закрылась с лёгким щелчком замка. Я прислонилась к ней спиной, оглядывая огромное помещение. Абсолютно не представляя, откуда начинать.
– Ну что, Эркюль Пуаро, давай, начинай. – вздохнула я, подходя к огромному дубовому столу и плюхаясь в кресло. Водружая локти на тёмную столешницу и упираясь подбородком в сцепленные в замок пальцы.
Методично, с каким-то отчаянным, почти истеричным упрямством, я обыскивала один ящик за другим. Бумаги, папки с грифом «Коммерческая тайна», старые блокноты с цифрами – всё это я отшвыривала без особого интереса. Мне было не до его бизнеса. Мне нужна была правда. Та самая, что, как я чувствовала кожей, её первый узелок просто обязан был находиться здесь. Потому что о нём никто не знал, кроме него.
«Что связывало их? – этот вопрос стучал в висках навязчивым ритмом. – Простая случайность? Мимолётный роман? Или что-то большее?»
И вот, в самом нижнем, глубоком ящике, под стопкой никому не нужных финансовых отчётов, мои пальцы наткнулись на что-то твёрдое, обтянутое кожей. Я потянула на себя. Старый, тяжёлый фотоальбом. Пыль столбом поднялась в воздух, заставляя меня чихнуть.
Я положила его на стол, и только тогда увидела скромную, вытисненную золотом надпись на обложке: «МГИМО. Выпуск 2001». Я сидела, уставившись на толстый, пыльный переплёт. Кожа на обложке была потёртой, будто его часто листали. Или долго прятали.
Всё внутри оборвалось. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке, отдаваясь оглушительным стуком в ушах. Руки затряслись так, что я сцепила их, сжав до боли. По спине, между лопаток, медленно и противно поползла холодная струйка пота. Это был он. Должен был быть он! По-другому никак, и я это чувствовала, и до смерти, до трясучки боялась.
Медленно поднявшись, с силой отшатнулась от стола, как от чего-то раскалённого, сделала несколько неуверенных шагов назад, пока спиной не упёрлась в стену. Потом побрела к огромному, во всю стену, окну. Уперлась лбом в ледяное стекло, пытаясь остудить пылающие виски. За окном царила осенняя ночь – тёмная, безразличная, немая. А во мне кричало всё.
«Не надо, – шептал внутренний голос. – Оставь всё как есть. Уйди. Пока не поздно».
Но было поздно. Я зашла слишком далеко. Я должна была знать.
«Что, если он действительно мой брат? – стучало в висках. – Что, если этот ребёнок внутри меня – плод греха, ошибка, которая не должна была случиться?»
Я зажмурилась, пытаясь отогнать накативший ужас.
Закрыв глаза, сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. Они не помогали. Воздух не шёл в лёгкие. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок страха.
– Трусиха, – с ненавистью прошипела я сама себе.
Резко развернувшись, я подошла к столу. Руки всё ещё дрожали. Я с силой провела ладонью по лицу, смахивая и пот, и предательские слёзы, что навернулись на глаза от... Да, от страха. Страха перед тем, что я могла узнать.
И села. Тяжёлая обложка холодом обдавала ноги через тонкую ткань моих джоггеров. Я положила на неё ладони, чувствуя, как под кожей бьётся каждая жилка.
Ещё один вдох. Последняя попытка оттянуть неизбежное.
– Считай, Зима, – прошептала я сама себе. – Просто посчитай до десяти и всё сделаешь. Трусиха ты конченная.
Один. Два. Три... Каждый счёт давался с трудом. На «десять», не дав себе передумать, резко открыла тяжёлую обложку.
Пахнуло пылью и старыми чернилами. Первая страница. И на ней – чёрно-белая фотография. Трое. Молодые, улыбающиеся, с бездной будущего в глазах.
Двое мужчин. И девушка между ними.
Моё дыхание перехватило. Я узнала его сразу, даже молодым. Отец. Альберт Зимин. Его волосы были гуще, взгляд – не таким усталым, но та же уверенность, почти дерзость, в осанке. Рядом с ним – другой. Высокий, темноволосый, с открытым, смеющимся лицом, так похожий на него. Отец Даниила.
А между ними... Она. Девушка с тёмными волосами, заплетёнными в длинную косу, перекинутую через плечо. Она смотрела в кадр с какой-то застенчивой, но счастливой улыбкой. Звенигородцева Галя. Моя мать.
Слёзы выступили на глазах сами, без спроса, и покатились по щекам, оставляя солёные дорожки. Они выглядели так... Невинно. Как друзья. Как люди, у которых впереди вся жизнь.
Дрожащими пальцами я перевернула фотографию. С обратной стороны, аккуратным почерком, были выведены чернилами три имени:
Зимин Альберт, Звенигородцева Галя и Соболев Володька.
Я прочитала их вслух. Тихим, срывающимся голосом, в котором дрожали слёзы и непрожитое горе.
– Зимин Альберт... – мой отец.
– Звенигородцева Галя... – моя мать.
– И Соболев Володька... – отец Даниила.
Они все знали друг друга. Они были друзьями. Однокурсниками. Это была не случайная связь. Это была общая история. И теперь, глядя на их юные, счастливые лица, я с ужасом понимала, что тайна, которую я пыталась раскопать, была гораздо глубже и страшнее, чем я могла предположить. Это была не просто история любви и предательства. Это была история трёх людей, чьи жизни переплелись так тесно, что эхо их прошлого теперь настигло меня, их детей, с неумолимой, жестокой силой.
И я открыла её.
Открыла ящик Пандоры.
