Текст книги "За секунду до любви (СИ)"
Автор книги: Вирсавия Вайс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц)
Глава 36
Пальчики коснулись тёплого ротанга.
– Соболь!
Голос, чужой и наглый, прорубил тишину, заставив моё сердце совершить прыжок в пятки и обратно. Я вздрогнула, отпрянув от корзины. На секунду мне показалось, что это голос отца. Настолько он был похож. Блин! Вот ведь дура!
– Киса. – И тут же голос Дана, низкий, как отдалённый гром, у самого уха. Его губы всего на миг обожгли кожу, и по телу пробежали знакомые мурашки. – Подожди меня. Ничего не трогай!
– Угу. – кивнула я, возвращаясь к своему занятию, вслушиваясь в шипящий звук горелки, прогревающей воздух в разноцветном куполе.
Позади раздался смех – низкий, вибрирующий. Приглушённые голоса. Дан и кто-то ещё. Я застыла, вслушиваясь в диалог, стараясь уловить хоть что-то.
– Твоя кукла? – прозвучал чужой голос. – Та самая?
Да, похож, вот реально похож. Аж пот пробил.
– Моя. – Ответ Дана был мгновенным, резким. В этом одном слове звучало не просто утверждение. Это было заявление прав. – Просто моя!
«Да где твоя?» – я надула щеки и закатила глаза.
– В каком, мать его, месте твоя-то? – буркнула я под нос. – Потискались немного, даже вроде как отсосала тебе кое-как. Практики ему, видите ли, не хватает! А где я её возьму, практику эту? На улице с объявлением встану? Отсосу недорого?
Я аж фыркнула от возмущения. Что вообще происходит? Между нами разве что бумага сама не воспламеняется, ан нет, я ещё девочка-невредимочка, а хочется-то… Ууу, чего мне только не хочется!
– …Кукла, конечно, зачётная, – снисходительно бросил незнакомец, отвлекая меня от моих влажных мечт. – Если чё как, я бы потом залип с нею.
Блин! Вот так просто, за здорово живешь, они меня сейчас друг другу как переходящее знамя передавали? Ну не трындец ли? Я невольно обернулась. Рядом с Даном стоял мужчина. По выправке и какому-то непонятному флёру было понятно сразу же – военный, и не бывший, а действующий. Потому что я даже оглянуться не успела, а он уже повернул голову в мою сторону, оценивая меня, скользя взглядом, прожигая насквозь. Ну что? Красив, тут уж к бабке не ходи – высокий, статный, боксёрка цвета хаки обтягивала каждую мышцу, а руки… Да, любая баба мечтает о таких руках, чтобы прижали по фиг к чему. И держали, пока… Таак, опять нижнепоясные мысли. И вот что странно, смотрю на одного мужика, а вижу другого, вот того, который смотрит на меня, как на собственность, и при этом ещё и… Уууу, гад, гад, гад… Облизывается!
– Мечтай! – рыкнул Дан, продолжая испепелять меня взглядом, таким вот прямо развратным, очень-очень развратным.
А я всё анализирую свои ни фигуськи не целомудренные мечты. Вот смотрю, опять же, на левого мужика, и что? Да ничо! Красивый. Весь из себя брутальный. Тетки явно липнут пачками, а мне ровно. А вот Дан… И тут же мой взгляд, словно на магните, притянулся обратно к моему неандертальцу. Ащщщ… Господи, и почему, когда я на него смотрю, прямо вся ненормальная делаюсь? Это вот как работает? Почему по мне как током оголённым шарахает?
– Так-то мне глубоко по хер на ваши влажные мысли, но донеси до каждого долбоёба, девчонка моя. Моя и…
Куда дальше потекла беседа, я уже не слышала, так как над полем раздался заливистый лай.
Собака! Божечки мой!
Огромный золотой комок шерсти бежал прямо на меня, заливисто лая. И улыбался. Если вам скажут, что собаки не улыбаются, враки всё это, улыбаются! Вот как этот, рыжий, с умными карими глазами и виляющим хвостом – золотистый ретривер. Все мысли из головы сдуло разом, я присела на корточки и раскинула руки. Пёс нёсся по полю, он буквально летел над землёй, и, не останавливаясь, врезался в мою грудь, опрокидывая меня на спину. Вылизывая горячим шершавым языком мои щеки, глаза. Он дышал мне в лицо и тыкался холодным носом в шею, ладони. А я лежала, раскинув руки, уставясь в невероятно синее июльское небо.
Господи, хорошо-то как!
Пальцы закопались в мягкую шерсть, поглаживая его, почёсывая за ушами, отчего пёсель тихо поскуливал.
– Привет, малыш, – шепнула я, обхватывая его за шею, зарылась лицом в его тёплый, пахнущий солнцем, травой и счастьем мех. Собака… Да, счастье пахнет ещё и собакой! За эти несколько дней я узнала столько нового о счастье, сколько за последние девять лет забыла о нём окончательно. И от этой нереально простой истины мне становилось и хорошо, и больно одновременно. Было ощущение, что я просыпаюсь от долгой эмоциональной спячки. Собакен вылизывал мне щёки, вилял хвостом, а я смеялась сквозь внезапно навернувшиеся слёзы. Слёзы счастья. Простого и такого человеческого.
Я чувствовала на себе тяжёлый, тёплый взгляд. Подняв глаза, улыбнулась, смахивая висящие на ресницах солёные капли. Дан стоял неподалёку, слушая, что говорил ему стоящий рядом мужчина, и смотрел на меня. Сейчас в его глазах не было привычной насмешки или хищного блеска. Было что-то другое… Что-то глубокое, почти нежное. Он видел то, что я так старательно прятала ото всех, даже от себя. Ранимую, глупую, плачущую от счастья девчонку, сидящую на земле в обнимку с собакой.
Мужчина кивнул мне, уголок его губ едва заметно дрогнул в подобии улыбки, и он снова повернулся к собеседнику. А я сидела на прохладной траве, обняв рыжего пса, и понимала, что проваливаюсь в эту бездну всё глубже. И дело было уже не только в диком желании, которое сводило с ума. Дело было в чём-то гораздо более страшном и необратимом.
Нет, нет, нет… Нельзя! Любить нельзя! Зима, да что же ты делаешь! Но у меня уже было ощущение, что мои сосульки тают, тают так быстро и неотвратимо. Кап, кап, кап…
И даже земля ушла из-под ног, вот как-то так неожиданно, и… Ох, мамочка дорогая!
Падение было таким неожиданным, что я с шумом выдохнула.
Чёрт! Нога за что-то зацепилась, и вот картина маслом: я лежу на земле, а по мне, радостно виляя хвостом, прыгает рыжее счастье, заливисто лая, считая, что только что началась какая-то новая игра.
– Твою мать! – сев на землю, оглянулась и чуть не заорала.
Да что же за день-пиздодень? Со мной реально что-то не так, иначе как объяснить то, что вот прямо сейчас я смотрела на то, как по земле медленно ползёт толстенный канат прямо мимо меня. Шшшш… А я аж до трясучки боюсь оглянуться и посмотреть, к чему именно привязан второй его конец. Почему? Да потому что задница зачесалась так, что дурно сделалось, а это значило только одно: Вы не ждали приключений? А они припёрлись сами.
Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, я оглянулась и закатила глаза.
Мдяя… Если в жизни всё пошло по одному месту, то пошло именно ВСЁ! Дружным строем с песнями и балалайками. Открыв глаза, икнула и медленно выдохнула сквозь зубы вставший в груди колом воздух, глядя на то, как от земли, дрогнув, стал подниматься воздушный шар, к которому, собственно говоря, и был привязан второй конец каната. Скользнув взглядом по всей его длине, всхлипнула, понимая, что когда я состыковалась с землёй, зацепившись за «якорь», узел тупо соскользнул с мешка с песком и ву а ля…
Законы физики в действии! Шар, накаченный горячим воздухом, стал подниматься в небо, а я, как дура, сидела на жопке ровно и хлопала глазами, глядя на то, что натворила, прекрасно понимая, что по голове меня за это никто не погладит, а это значит…
Конечно, уже потом я себе очень часто задавала вопрос: на кой хер я это сделала? Хотя нет. Вот честно? Не задавала ни разу! Оглянувшись, я поняла, что ни Дан, ни его собеседник даже не видели, что произошло, а значит, у меня появился шанс исправить этот пиздец незаметно для всех.
– Чёрт, чёрт, чёрт! – подскочив с земли, я рванула вперед, уворачиваясь от радостно скакавшего вокруг меня пёселя. – Солнышко, – осторожно скидывая с себя его тяжёлые лапы, бубнила я, не сводя взгляда от медленно поднимающегося шара, – мы с тобой поиграем, вот правда-правда. Сейчас я быстренько шар поймаю, и мы с тобой поиграем.
Подлетев к корзине, я ухватилась за её край двумя руками, подтянулась рывком вверх, абсолютно забыв про все правила и физики и вообще чего бы то ни было. И естественно, когда вес моего тела пришёлся на один край корзины, она дала резкий крен, а я, с приглушённым воплем, кубарем болтыхнулась вниз головой на дно этого цеппелина, мать его, так пребольно приложившись макушкой о сундук, стоящий на полу.
– Да ёб твою мать! Соболь, какого хера?! – Громкий крик. Причём такой реально злой.
Ой-ёй!
– Стэфка!
Икнув, я кое-как приняла сидячее положение, забиваясь в угол, обхватывая трещащую голову руками, пальцами ощупывая шишак, наливающийся на макушке с такой себе приличной скоростью. Пальцы были мокрые и липкие. Поморщившись, поднесла ладонь к лицу и тихонько вздохнула. Кровь. Пичалька. Ну почему я такая невезучая, почему за каждой жизненной печенькой в мою жизнь тут же прилетал бумерангом полный звездец? Слёзы навернулись на глаза моментально.
– Ненавижу! – сквозь зубы прошипела я, зло размазывая их по лицу кулаком. – Ненавижу!
Да что б тебя!
Я не слышала ни криков внизу, ни того, что Дан меня звал. Зато резкое движение корзины с сумасшедшим её креном заставило меня завизжать дурниной, упираясь локтями, ногами в её стенки, распериваясь, как корова в бомболюке. А тряска продолжалась, рывками, раскачивая корзину так, что меня уже безбожно мутило. Но даже зажать рот рукой не представлялось возможным, поэтому я просто закрыла глаза и дышала, хватая воздух открытым ртом, мечтая тупо сдохнуть.
Я даже не сразу поняла, что корзина, жёстко мотыльнувшись в последний раз, наконец перестала шарахаться из стороны в сторону, что бешеная болтанка прекратилась, а меня окутывает тепло, что чьи-то большие горячие ладони отдирают мои пальцы, побелевшие, скрюченные до боли, от ротанга, что они скользят по моей спине, согревая моё трясущееся тело, а мягкие шершавые губы собирают слёзы со щек.
– Киса, тссс... – Тихий срывающийся шёпот, тяжелые удары сердца под моей ладонью, и его запах. Сильный и терпкий, забивающий мои лёгкие. – Всё хорошо, детка. Всё хорошо.
Он баюкал меня в своих руках, как маленькую девочку, успокаивая, согревая. И я вдруг разрыдалась. Да что такое-то? Моя стальная пружинка лопнула с тоскливым тонким бздыньком. И сил не осталось. Вот совсем. Хотелось чего-то такого, что...
Подняв голову, я посмотрела на него сквозь пелену слёз и, закусив губу, тихонько прошептала, всхлипывая, краснея, как помидор.
– Поцелуй меня... По-настоящему. По-взрослому.
Он замер на мгновение, его тёмные глаза, полные тревоги и злости, смягчились. Пальцы, сжимавшие мои плечи, разжались, коснулись моей щеки, обведя линию скулы, подушечками стирая свежие следы слёз.
– Безумие, – прошептал он, и в его голосе не было насмешки, только какая-то усталая нежность. – Сумасшедшее безумие... Я чуть не тронулся от страха. Сроду ничего не боялся, а тут... – Он обхватил мою голову ладонью и прижал к себе, я слышала, как он дышит, тяжелыми рывками, шумно. Его грудь ходила ходуном, постепенно успокаиваясь.
– Дан... – Выдохнула я, поднимая голову. – Пожалуйста.
А потом весь мир сжался до его глаз, а я оглохла, даже, наверно, ослепла, потому что ничего не видела и не слышала, кроме него. Его черного космоса, стука его сердца под моей ладонью. Больше ничего. Мир просто исчез. Был и не стало. Остались только его губы на моих губах и его поцелуй. Но это был не тот поцелуй, из тех, к которым я привыкла – не захват, не наказание, не игра. Этот был совсем другим, не похожим ни на один из тех, что "ДО", он был... Ммм... Как сахарная вата, которая тает на губах, оставляя только нежный вкус и сладость на липких губах.
Его губы были тёплыми, мягкими и бесконечно нежными. Они не требовали, а просили. Они не владели, а утешали. Это был поцелуй, который смывал весь испуг, всю боль. Мои пальцы путались в его волосах, я вжималась в него всем телом, безмолвно умоляя о большем, желая этого самого большего вот прямо сейчас. И было плевать на всё. Потому что сейчас был только он. Его вкус. Его дыхание, смешивающееся с моим.
– Я хочу... – Выдохнула я ему в губы, на секунду разрывая пелену этого угара, чтобы нырнуть в него ещё глубже, достать рукой до самого дна.
– Твою мать! – Рявкнул он, поднимая руку, хватаясь за край корзины, поднимаясь с пола одним резким движением, удерживая меня одной рукой, ставя на ноги и разворачивая спиной к себе, вжимая в каменное тело.
– Дан... – Простонала я, безумными глазами глядя вниз, на землю, которая уплывала всё дальше и дальше.
– Руки на корзину. – Хрипло прошептал он, наклоняясь, прикусывая зубами мочку моего уха, бедром вклиниваясь между моими ногами, раздвигая их в стороны. – И не шевелись, маленькая, распутная дрянь...
Язык коснулся шеи, проводя бьющую током линию до ключицы. Я откинула голову и застонала, низко, протяжно, бесстыдно. Вот сейчас, ведь правда? Правда?
Глава 37
Когда весь мир у твоих ног, когда разум разлетается на куски, а сердце несётся вскачь, как ополоумевшее, когда на свете нет ничего важнее и главнее сильных рук, хриплого голоса, который шепчет такое, что пот по коже и воздух разрывами в лёгких, когда коматозит так, что побелевшие пальцы начинают вырывать кусочки обшивки, а ты сгораешь в открытом пламени чувств и ощущений. А у меня в голове вертолёты. Перед глазами белые мухи, под ногами уплывающая земля.
– Дан… – боже, это даже не голос, это предсмертный хрип, разрывающий грудную клетку. – Пожалуйста…
– Тсс… – тихий рык, от которого пламя разгорается только сильнее. – Заткнись, Стэф, закрой глаза и держись.
Ооо… Я закусила губы до боли, всхлипывая, сходя с ума. Не понимая, чего мне ждать. А он…
Чёёёрт. Темнота опустилась внезапно, заставив меня задрожать. Он завязал мне чем-то глаза. Открыв их, с шумом выдохнула, так как тьма стояла кромешная. Ни один лучик солнца не проникал через плотную ткань. Уффф…
– Какого, мать его…
Ащщщ… Прохладные пальцы коснулись шеи и повели вниз. Мамочка! Я не видела ничего, но все остальные чувства обострились настолько, что я взвыла, выгнувшись от простого прикосновения. Волоски встали дыбом, когда сильные мужские руки стянули с меня курточку и медленно проникли под футболку, обхватывая грудь, пощипывая стоящие колом, ноющие от тянущей боли соски.
– Ах… – выдохнула я, когда…
Да что же он творит, руки, отпустив край корзины, рванули вверх, прикрывая голую грудь, когда одним движением этот очень нехороший товаааарищ капитааан стянул с меня футболку, под которой не было ничегошеньки, кроме моих титек.
– Дан, – взвизгнула я, очумев от того, что он сделал, пытаясь найти и поймать пальцами чёртову футболяо. – Какого… Увидят же!
– Угу. – хмыкнул он, обжигая своим дыханием ухо. – И, скажу я тебе, кукла, это охеренное зрелище. Руки на корзину!
Адреналин в чердачок шарахнул так, что подкосились ноги. Я хватала воздух ртом, меня кидало то в жар, то в холод, и было глубоко по фиг на то, что он делал. Все мысли были только о том, что я сгорю со стыда, когда корзина приземлиться, и я увижу всех тех, кто пялился на мою грудь.
– Руки!
Мои ладони безвольно соскользнули с ноющей груди, трясущимися пальцами я вцепилась в борт корзины и тихонько заскулила.
– Тебя нужно наказать. – шептал он мне на ухо. – Наказать очень, очень сильно… – ох, мамочка моя. Насколько сильно?
Я задыхалась от его слов, от тех картин, что так услужливо рисовал мозг. Таких влажно-развратных, хоть из штанишек выпрыгивай.
– Ты была очень плохой девочкой, – продолжал гадский гад, творя внизу что-то такое, что я замирала. Даже дышать переставала, стараясь понять, что он там делает. А ещё те люди внизу. Ох, божечки мои. – Ты обещала быть послушной, и что? Тц! Дядя Дан очень испугался, а когда дядя Дан боится, то становится злым.
Его язык скользнул вдоль шейных позвонков. Злым? Ох ты ж боже мой! Насколько злым?
Его пальцы терзали мои соски, ладони скользнули вниз, и я отчётливо услышала звук расстёгиваемой молнии. Мужские руки нырнули прямо в трусишки, которые были уже…
– Ммм, какая распутная киска. – На выдохе, поднимая каждый волосок и разгоняя букашек, мать их ити, прямо под кожей. – Очень, очень грязная. Мокрая, распутная, котя.
Ещё ниже, туда, где уже потоп, где, и я это знаю точно, даже джинсики мокрые, потому что как только он сказал «киска», я, по-моему, кончила. Шевельнув бёдрами, совсем чуть-чуть, тут же словила отголосок волны экстаза, слабенький, но всё же. Да, так и есть, кончила, а…
– Ох! – палец с нажимом провёл между припухшими складочками, добираясь до твёрдого пульсирующего комочка.
– Хочешь меня? – Я слышала его низкий, густой, как патока, голос, но не понимала, что он от меня хочет.
Ещё одно прикосновение, от которого я выгнулась, упираясь макушкой в каменную грудь. Непонятные булькающие звуки, от которых эта самая грудь заходила ходуном, а у меня в горле всё пересохло.
– Дан… – мои бёдра раздвинулись ещё сильнее.
Я даже присела, чуть разводя колени в сторону, не понимая, то ли я пытаюсь уйти от этих безумных прикосновений, то ли стараюсь насадиться на эти пальцы ещё сильнее, чтобы до самого конца, а ещё… ну почему это всего лишь пальцы.
Визг разорвал мою грудь, на которую полилось что-то холодное, отчего соски сжались до простреливающей боли. А непонятная влага по животу потекла вниз, в трусики, сочась между складками, распределяемая его пальцами между ними. Холодный воздух полоснул по разгорячённой коже, и она тут же покрылась пупырками. Господи, меня накрыло так, что пальчики на ногах поджались, крик сорвал голосовые связки, я забилась в его руках, как выброшенная на берег рыба, царапая его плечи, предплечья, закусывая губы, рыдая в голос от наслаждения. Волны оргазма накрывали меня одна за одной, потому что он не останавливался ни на секунду. Потому что его пальцы вытворяли такое, что я сходила с ума. Он даже трогал меня там, прямо внутри, и от ощущения лёгкой боли, когда я чувствовала внутреннее сопротивление своего собственного тела, меня коротило, замыкало по всей цепи.
– Детка. – Его голос сел. Движения стали медленными, а я уже висела в его руках, как марионетка с обрезанными ниточками. – Сладкая, непослушная девочка, которую так хорошо можно наказать.
Закусив губу, я всхлипнула и тихонько заплакала. От всего того, что случилось, от ужаса, который отступил под натиском его пальцев, от счастья, от… любви. Любви к этому человеку, для которого я была всего лишь статистом.
– Стэфка, тссс…
Одним движением он развернул меня к себе лицом, одной рукой прижимая мою голову к своей груди, а другой, натянув на попу джинсы, укутал моё дрожащее тело в свою куртку.
Ткань сползла с моих глаз, и я зажмурилась от слепящих лучей солнца.
– Иди сюда. Смотри. – Прихватывая губами мои волосы, мочку уха, шепнул он, подходя к краю корзины. – Смотри, киса.
Шмыгнув носом, я вытянула шею и хихикнула. И где она, та толпа голодных мужиков, пялящихся на моё тщедушное тельце? Бескрайнее синее небо, как океан, перевёрнутый вверх ногами, ни конца ни края. Только линия горизонта и огненно-жёлтый пиксельный солнечный диск. А там, под ногами, жизнь. Далёкая, очень далёкая. Домики, как кубики, машины – букашки, а люди… их вообще не видно.
Ветер трепал волосы, охлаждал кожу, которая до сих пор была горячей и влажной. По телу ещё так и шарахало волнами удовольствие, поднимая волоски, заставляя дыхание стопориться, становиться рваным, шумным. Мои руки до сих пор подрагивали, и я сжимала их в кулаки, отводила за спину, между нашими телами, опускала вниз, пытаясь вытянуть его футболку из-за пояса и прижать ладони к горячему животу, чувствуя, как пальцы касаются мягких волосков, уходящих дорожкой вниз, туда, где всё было таким твёрдым, что я всхлипнула.
Мир плыл под нами в абсолютной тишине, нарушаемой лишь редкими вспышками горелки. И в этой тишине все мои чувства обострились до предела, как тогда, когда он завязал мне глаза. Я никогда в жизни не чувствовала всего так остро – ни солнца на коже, ни запаха нагретого воздуха, ни биения собственного сердца, такого лёгкого и безумно счастливого.
Дан стоял сзади, обняв меня за талию, его подбородок лежал у меня на макушке. Его ладони гладили мою обнажённую спину, снова и снова разгоняя вконец взбесившихся мурашей.
– Ну что, мировая катастрофа, – его голос, тихий и спокойный, вибрировал у меня в затылке. – Понравилось?
– Ммм, – кивнула я, не в силах вымолвить ни слова.
Понравилось? Это было слабо сказано. Это было… нереально, космически, охеренно, улётно, отпадно.
И мне было глубоко по фиг, что было самое отпадное, хотя нет, не пофиг, самое отпадное – это он, этот мужчина, который сейчас держал моё сердце в своих больших, горячих ладонях, пахнущих мной. Тех самых ладонях, которые меня только что разметелили на составляющие, от которых я кричала, царапалась и сходила с ума.
Он мягко развернул меня и, не отпуская, медленно опустился на дно корзины, усадив меня между своих ног, спиной к его груди. Он обхватил меня руками, прижимая к себе, и гладил мои плечи, предплечья, сплетая свои пальцы с моими.
– Вот ты мне объясни, какого хера? – Хнык. Пиздюли подъехали. – Где были твои мозги? В какой момент в твоём скворечнике родилась такая гениальная мысль? Как ты вообще додумалась? – спросил он после долгого молчания, касаясь губами моего виска, прихватывая мочку уха. Ууу, плииин. Желешка. Нет, даже мороженка, липкая и растаявшая. – У тебя что, жизнь на сохранении? Стэф?
Я вздохнула. Ну ведь дура? Дура. Да я даже спорить не буду. Или буду?
– Я могла всё сама сделать! И вообще, кто тебя просил? Погоны плечи жмут, товааарищ капитааан! – буркнула я, надув щёки и сложив на груди руки, отчего она тут же подпрыгнула вверх, с сосками-торчалочками. И что? А то! Его лапищи тут же накрыли их, теребя самым развратным образом, вгоняя меня в очередную нирвану.
Волна дрожи прошла через всё тело. Я нервно сдвинула колени и опустила голову, как завороженная глядя на это форменное безобразие. Охренеть! Кто бы мне сказал, что когда-нибудь я буду сидеть полуголая в корзине воздушного шара на высоте в херову сотню метров, и меня будет самым постыдным способом лапать огромный детина, а я при этом не то, что даже краснеть не буду, а даже совсем наоборот, буду пищать от счастья, чуть не умоляя его трахнуть меня.
– И? – хмыкнул он, оттягивая соски и резко отпуская их.
Мама дорогая, меня словно током шарахнули! Сцепив зубы, я закатила глаза, готовая его убить за то, что он вытворял.
– Что и? – всхлипывая выдавила из себя я.
– Сделала сама? – Губы скользнули с шеи на плечо, покусывая кожу, дуя на неё.
– Почти... – всё. Отключение по всем фазам, и всё равно, что он шепчет, всё равно, что говорит такие вещи, что я задыхаюсь от стыда и желания, которые смешались во мне в какой-то дикий коктейль и фигачили прошивающими выстрелами по всему телу.
– Безумие... – шептал он, обжигая меня каждым своим прикосновением. – Самое невероятное, безбашенное безумие. Я точно чокнусь с тобой.
Он со мной? Пффф… Да я ангел! Это он, он поджаривает меня в своём адском пекле каждый день, не говоря уже о ночи, когда он обещал, когда сжигал, когда давал крылья.
И даже сейчас, глядя через его руки, сквозь стеклянный пол на проплывающую внизу землю, я хотела только одного. Его.
Я таяла. Растворялась в его объятиях, в его тепле, в этом безумном ощущении полёта и в его зверином хищном флёре.
– Я дура. – Поджав губы, пожала плечами, запрокидывая голову и тут же вскрикивая от боли.
Да твою мать! Дикая боль прострелила голову настолько неожиданно, что я клацнула зубами. Шишка! Я совершенно забыла о ней, предаваясь блуду с этим исчадьем ада. Осторожно подняв голову, потрогала её пальцами, чуть прикасаясь к липкой от крови ране. Слёзы брызнули из глаз. Чёрт, больно-то как. Теперь, когда адреналовый угар сошёл, боль пульсировала, стучала в висках до головокружения и тошноты.
– Ай! – скривила я губы.
– Стэфка. Сиди спокойно, дай посмотрю…
Его ладони осторожно обхватили мои запястья, разводя руки в стороны.
– Шишка? – он аккуратно раздвинул мои волосы на затылке. Его пальцы, такие грубые и сильные, теперь касались кожи с хирургической нежностью. – Даа, приложилась от души.
– Очень страшно? – закусила я губу.
– Ну такое себе, – пожал он плечами.
– Больно, – мне стало так себя жалко, а он… Чурбан каменный. Ни подуть на ранку, ни поцеловать. Ему бы только трахаться, да титьки мои мять! Обидно до зелёных соплей!
– Потерпи.
– Ааа!! Ай! – заголосила я, когда он нажал на мой многострадальный шишак. – Убери лапы!
И вдруг острая боль ушла. Я замерла, не понимая, что он там делает. Его пальцы ещё трогали рану, надавливая на неё, массируя, пока боль не стала еле ощутимой.
Я закрыла глаза и вздохнула, когда он, о мой бог! Подул на ранку и поцеловал меня в макушку.
– Легче? – прижимая меня к себе снова, спросил он.
– Угу. – улыбнувшись, повернула голову, зарываясь носом в мощную шею.
– Ну и славненько. Считай, пронесло. – Я прямо почувствовала, как его блядские губы растянулись в самодовольной улыбочке. – Знаешь, какие главные симптомы сотрясения? Головная боль, тошнота, головокружение… и наличие мозгов. А раз мозгов, принимая во внимание события последней пары дней, у тебя отродясь не было, то и сотрясения быть не может. Так что не переживай, – он снова поцеловал меня в висок, – до свадьбы заживёт.
– Да пошёл ты! – фыркнула я, но в голосе ничего, кроме усталости не было.
Хотелось спать. Безумно. Уткнуться носом в его подмышку, нырнуть под локоть, положить ладонь на голую грудь и уснуть.
Я прижалась к нему сильнее, закрыла глаза и позволила себе просто быть. Сломанной, неуклюжей, но безумно счастливой. А он держал меня, его дыхание было ровным и спокойным, и казалось, что так может длиться вечно. Высоко-высоко, где нет ни прошлого, ни будущего, а есть только ветер, небо и он. И где-то уже засыпая, я слышала его голос:
– …и самое охеренное безумие, которое со мной случалось, – в котором была та самая, знакомая до дрожи, интонация собственника, а ещё нежность. Совсем немного. Вот чуточка, но ведь была же? – Моя язва. Моя. И ничья больше.
А я понимала, что битва проиграна. Я не просто хотела его. Я была его. Со всеми своими страхами, глупостями и этой внезапно прорвавшейся потребностью в его тепле. И в этом нетерпеливом, властном, но таком бережном объятии было больше любви, чем во всех романтических сказках мира.
Мдаа... Да я походу, хех, того самого... Вот ведь дура!
