Текст книги "За секунду до любви (СИ)"

Автор книги: Вирсавия Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 38 страниц)

Глава 76

Семь месяцев спустя.

Семь месяцев. Меня не было здесь семь месяцев. Да и похрен. ПОХРЕН! Хоть год. Хоть десять лет! Не могу. Не могу оставаться здесь. Даже дышать этим воздухом не могу. Транспортник ещё даже не приземлился, а я уже задыхался, и рана в груди ныла так, что хотелось выть.

– Успокойся, Соболь, – рявкнул я себе под нос. – Тебе-то и нужно неделю вытерпеть. Медкомиссия, обязательная раз в полгода после такого ранения, и новое задание. Ранение...

Оно выматывало меня так же, как и мысли о ней. Оно было моим напоминанием о той глупости, которую мы все совершили, в результате чего я её потерял. Потерял свою девочку.

Застонав, закрыл глаза и снова вернулся туда. На семь месяцев назад. От запаха гари запершило в носу, и к глазам подступили слёзы.

У кромки леса стоял внедорожник. Его разворотило так, что в груде искорёженного, полыхающего металла не осталось ничего от огромного «Порша».

– Соболь, сука, стоять! – руки Киреева, который удерживал меня на месте, подсечка, и я лечу мордой в грязь. Но взгляд, взгляд так и прикован к обгорающей маленькой кисти, лежащей у самой машины. Какая-то странная деталь, которая не даёт покоя… Что это? Да хер поймёшь. Но что-то не так.

Только вот разобраться в этом диссонансе я не успел, отключаясь, погружаясь в глухую несознанку.

Первый раз открыл глаза уже в госпитале. Проникающее в грудную клетку. Пуля прошла совсем рядом с сердцем, чуть не задев его. Как? Да хер знает? Как потом оказалось, прошла между пластинами. Практически невозможно, но случается.

Месяц госпиталя и реабилитации. За это время узнал, что мою девочку похоронили. Зимин перенёс инфаркт на фоне известия о смерти дочери, и его увезли в реанимацию прямо с кладбища. Хоронили Стэфку в закрытом гробу. Экспертизу никто не делал, так как необходимости никакой в этом не было. Слишком много свидетелей, что в машине была только она.

А я... А я, как только выписался, тут же заявился на медкомиссию и, даже не возвращаясь домой, уже вечером улетел на полгода. Я так и не ходил на кладбище. Сил не было. Не мог! Потому что... Да потому что я трус и успокаивал себя тем, что она просто от меня ушла. И где-то там сейчас счастлива. Счастлива. Как и наша дочь.

Вся шпионская сеть, которая раскинулась практически по всей стране и пустила свои корни даже на самом верху, была раскрыта благодаря тому самому дневнику, который Стэфка нашла в охотничьем домике. Шифр оказался прост до абсурда. День рождения моей девочки. С переменной на время её рождения. Громкие аресты прокатились по всей стране. Никто ничего не понимал, но те, кто должен, те, кто были в курсе, знали, что это такое. Вот и всё.

Пока я лежал в госпитале, взяли всех. Стэфку посмертно наградили орденом Мужества. Мне прилетела внеочередка и звание Героя России. Я всё время был как оглушённый. Мир словно померк. Потерял свои краски для меня и до сих пор оставался серой грязью. Всё на автомате, лишь бы не думать, не вспоминать, но ночью...

Каждую ночь я так и бежал к той машине, звал её. Иногда успевал... И тогда она стояла, утыкаясь мне в грудь, смеялась, а потом я держал на руках маленький пищащий свёрток и улыбался как дурак. В эти периоды мне не хотелось просыпаться. Хотелось так и остаться в этих снах.

Но чаще... Чаще стоп-кадром горящий внедорожник и женская рука на снегу с проклятым, переливающимся в красных всполохах огня, бриллиантом.

– Товарищ майор, – я поднял глаза на молодого лейтенанта, стоящего рядом со мной, – просили вас предупредить, что через пять минут начнется посадка.

Я кивнул и отвернулся к окну. Посадка... В груди всё заныло. Нужно будет набраться мужества и сходить к ней. Она же ждёт меня... Сжав зубы, уставился в окно.

Гулкий, жёсткий удар шасси о бетон волной прошёл по самолёту, заставив меня поморщиться, очнуться от летаргии полёта. Не «мы приземлились». Это была посадка. Возвращение в реальность, от которой я семь месяцев бежал.

Каждый шаг по трапу давался тяжело, как спуск в свою личную преисподнюю. Воздух здесь был другим. Густым, тяжёлым, пропитанным памятью. Он не входил в лёгкие, а вяз, как застывающая смола, забивая горло, давя на грудную клетку бетонной плитой вины и боли. С каждым шагом вниз мне казалось, что я оставляю на металлических ступенях куски самого себя. Оторванные клочья какой-то временной, ненастоящей кожи, которая выросла за эти месяцы, чтобы прикрыть рану. И вот теперь, под этим знакомым небом, она слазила, обнажая живое, незаживающее нутро.

Я ступил на землю. Не на чужую, пыльную взлётку где-нибудь в Центральной Африке. На свою. На ту, с которой улетел человеком без души, мёртвой тенью, зияющей пустотой. И теперь возвращался очерствев вконец, собрав то, что осталось, и заковав всё это в панцирь. Потому что надо жить, надо помнить, надо...

Надо, мать твою!

Июльское марево ударило в лицо тёплой влажной тряпкой. Оно не обволакивало – оно давило. Каждый вдох был борьбой. Воздух отказывался проникать в лёгкие, застревая где-то в горле комом. Я стоял на бетонке, глотая эту жидкую жару, и чувствовал, как под камуфляжем проступает холодный пот. Не от духоты. От того, что внутри. От леденящей, воющей безысходности.

Семь месяцев. Двести четырнадцать дней. Каждый – одно и то же. Одно и то же утро, начинающееся с того, что рука нащупывает пустоту на другой стороне кровати. Одно и то же солнце, которое светит, как будто ничего и не произошло. Одна и та же невыносимая тишина в голове, которую не заглушить ни рёвом двигателей, ни командами, ни даже собственными криками во сне.

Я запрокинул голову. Над военным аэродромом, залитым тусклым светом прожекторов, небо было чёрным бархатом, усеянным холодными, безразличными точками. Июль. Звёзды.

Июль.

Год назад.

Сознание, словно предатель, тут же выхватило из небытия тот самый мрачный подъезд, залитый светом тусклой лампы, пахнущий мочой, пылью и кислотой несвежего алкогольного амбре. И её. Маленькую, злющую фурию, отчитывающую двух здоровенных амбалов, с глазами, в которых бушевала целая вселенная. Она смотрела на нас, как на дерьмо под армейскими говнодавами, и аж подпрыгивала от ярости. Как она верещала, когда Факир перекинул её через плечо, хлопая по крепким ягодичкам, какими отборными матами нас крыла. Я криво усмехнулся.

Кто бы знал...

Фраза застряла в горле битым стеклом. Кто бы знал, что эта взъерошенная, плюющая ядом стерва станет для меня... всем. Воздухом. Смыслом. Болью. Что её улыбка будет согревать сильнее любого солнца, а её молчание – вымораживать душу. Что её тело станет для меня алтарём, моим раем и моим адом. Что её смех, её ругательства, даже её ненависть станут самым дорогим, что у меня когда-либо было.

А потом – станут пеплом. Искрой в ночи. Тенью, которая каждую ночь приходит ко мне в снах и каждое утро уходит, оставляя после себя лишь ледяную, тоскливую пустоту.

Я опустил голову, стиснув зубы так, что челюсти заныли. Год. Всего год. От того подъезда – до геройской звёздочки на груди и могилы с закрытым гробом. Какой идиотский, жестокий фарс.

В груди, под шрамом, который всё ещё болел при смене погоды и при каждом воспоминании, заныло тупой, старой болью. Не физической. Хуже. Это ныло то место, где когда-то билось что-то живое. Теперь там была только выжженная воронка, заполненная пеплом «если бы» и «почему».

Мне нужно было к ней. На кладбище. Я обещал себе. Семь месяцев я бежал, прятался в командировках, в работе, в чужих странах, где никто не знал её имени. Но долги нужно отдавать. И долг перед ней – самый страшный из всех.

Я сделал шаг по раскалённому бетону. Ещё один. Каждый шаг отдавался эхом в той самой пустоте внутри. Я шёл не по лётному полю. Я шёл обратно по тому году. От звёздного неба – обратно в тот вонючий подъезд. От могилы – обратно к её первой улыбке, которую она подарила мне нехотя, сквозь зубы. От пепла – обратно к живому теплу её кожи.

И понимал, что это путь в никуда. Потому что назад вернуться нельзя. Можно только идти вперёд. С этим грузом. С этой дырой в груди. С её именем, выжженным на самой душе тем самым раскалённым железом.

Выудив из кармана пачку сигарет, вытянул одну зубами, щёлкнул зажигалкой и затянулся, поднимая голову, оглядывая парковку.

И увидел его.

Он стоял в стороне, на краю стоянки служебного транспорта, прикрытый брезентом, с которого стряхнули пыль. «Инди». Её «стальной конь». Тот самый, который мы с ней угоняли, на котором она неслась по взлётке заброшенного аэродрома, стоя стрункой. Раскинув руки, когда моё сердце грохотало в груди тяжёлым молотом.

Кто-то его пригнал сюда. Киря. Или Факир. Неважно. Это был удар ниже пояса. Я сам просил мужиков это сделать, но даже представить не мог, как это будет больно.

Ноги сами понесли меня к мотоциклу. Я сдёрнул брезент. Пыль, глянцевый чёрный бак, царапины на вилке – следы её последней безумной гонки. Я провёл ладонью по седлу, по тому месту, где она сидела. Холодная кожа. Мёртвая.

Перекинув через седло ногу, я сел и замер. Руки сами обхватили руль, нашли знакомые выщербины от её пальцев. Пахло бензином, маслом и... ею. Её запахом, её шампунем, просто ею. Этот тонкий, едва уловимый аромат проник сквозь все семь месяцев, сквозь тысячи километров и врезался в мозг, вырывая рваный стон.

Ключ торчал в замке зажигания. Как будто она только что заглушила мотор и вот-вот вернётся, запрыгнет сзади, обовьёт меня руками и крикнет в ухо: «Ну что, товааарищ капитааан, погнали?»

Я повернул ключ. Щелчок. Панель приборов ожила тусклым зелёным светом. Я выдохнул. Рывком нажал на педаль стартера.

Мотор не чихнул, не захлебнулся. Он взревел. Глухим, утробным, яростным рёвом, который затрепетал у меня в груди и разнёсся по спящему аэродрому. Звук был живой. Настоящий. И он был наполнен её бесшабашностью, её дерзостью, её жизнью.

Я врубил первую. Сцепление, газ. «Инди» дрогнул и рванул с места, послушный, как будто ждал этого. Ветер, которого не было минуту назад, ударил в лицо, засвистел в ушах. Я выжал газ сильнее, вгоняя вторую, третью. Бетонка аэродрома промчалась, сменилась разбитой дорогой, потом шоссе.

Я не ехал. Я убегал. Убегал от тишины, от пустоты, от того приговора, который ждал меня на земле. Рёв мотора заглушал всё – и мысли, и боль в груди, и память. Оставалась только скорость. И иллюзия, что если мчать достаточно быстро, можно догнать то, что осталось в прошлом. Можно вернуться в тот момент, прямо перед взрывом, вытащить её, обнять и уже никогда-никогда не отпускать.

Слёзы текли по моим щекам и мгновенно высыхали на ветру. Я кричал. Но крик тонул в рёве «Инди». Я кричал её имя, проклинал небо, себя, весь этот проклятый мир.

Он нёс меня. Её мотоцикл. Он был последней ниточкой, связывающей с ней. И он же был самым болезненным напоминанием. Каждая глухая вибрация, каждый поворот руля – её руки. Каждый рык мотора – её голос.

Я мчался в ночь, не зная куда. Просто вперёд. Потому что остановиться – означало снова почувствовать ту боль, что выедает душу. Остановиться – означало признать, что я вернулся. И что её нет.

А «Инди» нёсся, пожирая километры, будто пытаясь на скорости выжечь из нас обоих всю память, всю боль, всю любовь. И всё, что оставалось – это ветер, рёв и эта бесконечная, безнадёжная дорога в никуда.

Город летел мимо. Мёртвой картинкой. Город живых огней. Но сейчас для меня он был тенью. Знакомый поворот, знакомая улица, въезд в подземную парковку.

Последнее место. Где стоял мой байк, «внедор» и красный спорткар, а сейчас на вечный прикол встенет её «Инди».

Я заглушил мотор и замер. Рёв сменился оглушительной, давящей тишиной. Звук оборвался, а вместе с ним закончился и побег. Осталось только одно – подъём.

Каждая ступенька на лестничном пролёте была моей личной Голгофой. Здесь, на третьей, она сидела, задрав коленки к подбородку, и плакала, когда я впервые принёс её сюда, испуганную и злую. Здесь, на площадке между этажами, мы целовались, спотыкаясь о порог моей квартиры, срывая друг с друга одежду в лихорадочной, голодной спешке. Её смех, отрывистый и немного хриплый, звенел в ушах, сталкиваясь с тишиной настоящего. Он звучал так реально, что я на секунду зажмурился, прижавшись лбом к холодной штукатурке стены.

Сердце не просто болело. Оно разрывалось, разбивалось о рёбра изнутри, и каждый удар отдавался во всём теле тяжёлой, липкой волной. Боль была настолько сильной, что я едва дышал, хватая ртом липкий от влаги воздух подъезда.

Дверь. Знакомая, тёмно-зелёная. Ключ дрожал, не желая даже попадать в замок, не слушаясь пальцев. Щелчок. Громкий, как выстрел в тишине.

Я вошёл. И запах ударил в нос, сбив с ног сильнее любого удара. Не пыль, не затхлость. Её запах. Духи, которые она обожала – лёгкие, с горьковатой ноткой. Её шампунь – аромат зелёного яблока и корицы. Смесь её кожи, пота, той самой «её» сущности, что впиталась в эти стены, в мебель, в сам воздух. Он был повсюду. Он сводил с ума. Я буквально стёк по стене на холодный пол, зажмурившись, пытаясь не выть, не разбить голову о косяк.

Тишина в квартире была живой. Она гудела, как напряжённая струна. В ней стояли наши голоса, наши ссоры, наш смех. Сколько я сидел вот так? Да хер знает. Пока не встал, качаясь, как пьяный. Я шёл по гулкому коридору, и пол под ногами скрипел теми же самыми половицами. Здесь она проносилась босиком на кухню за водой. Тут останавливалась, чтобы поправить криво висящую картину.

Спальня. Дверь была прикрыта. Тусклой жёлтой полосой свет из-под неё. Моя рука легла на холодную, блестящую тусклым отблеском дверную ручку. Вся жизнь, вся боль, все последние семь месяцев кошмара сжались в этом мгновении. За этой дверью – наше прошлое. Наше счастье. Наш конец. Пустота, которая ждала меня все эти месяцы. И я боялся её, как ребёнок боится темноты. Боялся той тишины, того запаха на подушке, того места на кровати, которое теперь навсегда будет холодным.

Я толкнул дверь. Она беззвучно открылась. Всего шаг. Шаг через порог в спальню. И сердце колотится уже в горле, и ног я уже не чувствую, и... На автомате пальцы сжимают ствол. Первый шаг в гулкую тишину. Шаг в прошлое. Тихо и медленно. Бесконечно медленно...

И я замер.

Глава 77 Стеф

Семь месяцев назад

Я молчала, вслушиваясь в его голос, он что-то спрашивал, я что-то отвечала, даже не замечая того, как по щекам катятся слёзы.

– Детка… Ты только не отключайся, нам нужно тебя вычислить.

А я, закрыв глаза, вела обратный отсчёт, уже видя, как мигает батарея. А потом чужой голос. Жёсткий, резкий. Снова вопросы и мои ответы кратко и по существу.

– Дай сюда! – снова голос Дана, и я зажимаю рот рукой, пытаясь удержать рвущиеся рыдания. – Стэф!

– Дан… – Господи, тяжело-то как, тем более, что мозгами я понимаю, они не успеют, что… Это, скорее всего, последний наш разговор, и нужно успеть сказать всё. Тихое пиликанье, ещё два, и наступит тишина. – Дан… Сейчас телефон сядет. Мне так страшно, и я… – Я застыла, почувствовав, как ребёнок толкнул меня изнутри. Сильно, настойчиво. Так, что я вздрогнула и застонала, выгибаясь в пояснице. – Он шевелится.

За дверями раздались приглушённые голоса, они возвращались. И возвращались, скорее всего, только за одним. – Дан… – голос сорвался и ушёл в хрип. – Они уже идут… Дан…

– Детка, ты только не делай глупостей! Слышишь? Мы скоро за тобой придём. Прошу себя, сиди на своей попке ровно. Стэф?

Но его голос уже через помехи, затихая.

Слёзы катились по щекам, я слышала, как открывается дверь, и подняла глаза, оглядывая Сидорчука-старшего, который стоял в двери. Его лицо побелело от ярости, зубы были сжаты, под кожей ходили желваки. Кадык нервно дёрнулся, сжав ладони в кулаки, он рванул в мою сторону, вытягивая руку.

– Я люблю тебя… Я так тебя люблю. Я… – прошептала я, но, кажется, уже в пустоту.

– Сука! – хриплый рык и движение ко мне.

Его рука. Она так медленно отводится в сторону, а потом так же медленно приближается к моему лицу. Взрыв слепящей боли и ожог расплавленным свинцом в пол-лица, снова удар. Губа лопается, щека полосуется изнутри о зубы, и рот наполняется кровью, я сплёвываю её, глядя в это лицо, нависающее надо мной, с ненавистью. Нет, страха нет. Уже ничего нет, потому что терять больше нечего.

– Маленькая тварь! Я отправлю тебя Зимину по кускам! Нужно было так и сделать с самого начала, но этому идиоту заходелось романтики! План был идеален. Втереться твоему отцу в доверие, а потом забрать тебя и начать открытый шантаж: жизнь его дочери в обмен на дневники его жены. Потом тебя бы всё равно убили, – он пожал плечами, ты слишком много знаешь, да и вообще… Следы нужно заметать, а твой отец после этого сам бы застрелился. – Он сгрёб на груди мою сорочку и подтянул меня к своему лицу. – Уж слишком он тебя любил, хотя так усиленно делал вид, что ненавидит. Ты с Галкой – одно лицо. А её он боготворил. Даже зная о том, что она самый лучший двойной агент современности. Но всё мои раззвездатые планы полетели в пизду из-за этого, – он сплюнул мне за спину, я еле успела отвернуться. – Всё всегда нужно контролировать самому, а уж делать тем более! Ну ничего, сейчас самое время вернуться к плану и покончить с тобой, как и планировалось, а последним он получит твоего щенка, которого я лично из тебя вырежу, дрянь!

Снова удар, голова, как мяч, отлетает в сторону и со всей силы ударяется в стену. Боль новой вспышкой разрывает голову, в глазах фейерверки белых искр, я ничего не слышу, кроме внутреннего гула, и уже ничего не чувствую. Ни боли в вывернутой руке, ни мучительной пульсации в, судя по всему, сломанных пальцах.

Вырвав телефон, мужчина отшвырнул его в угол. Он, пролетев через всю комнату, со всей силы ударился об стену, разлетаясь обломками по бетонному полу.

– Даже не надейся, сучка. – прошипел он, наклоняясь, обхватывая пальцами меня за подбородок. – Зря старалась! Ты всё равно тут сдохнешь, если не скажешь, где дневник твоей сучки-матери! И тогда… – он усмехнулся, – может быть, тогда я дам умереть тебе быстро, а не отдам Арсу. Поверь… Тогда ты будешь молить о смерти… Он любит таких цыпочек, любит очень сильно. Жаль, что они не любят то, что он с ними делает.

– Да пошёл ты, – собрав во рту слюну и кровь, я шумно втянула носом воздух и плюнула в это лицо, в котором уже не осталось ничего человеческого. – Иди ты знаешь куда, Капитан Блеквуд? На хер! Это я тебе чисто по-русски советую, – прошипела я с чувством глубокого удовольствия наблюдая, как слюна, смешанная с кровью, медленно стекает по его щекам и тягучими каплями капает с подбородка.

Следующий удар пришёлся не по лицу. Он был подлее. Всей мощью своего тела он всадил кулак мне в живот. В самое мягкое, самое беззащитное место. Мир на миг исчез в белой пелене боли. Воздух вырвался из лёгких с тихим, жалким всхлипом. Я сложилась пополам, всё перед глазами поплыло в красных брызгах. И внутри... внутри что-то ёкнуло. Страшно, пронзительно, чётко. Не боль. Движение. Отчаянный, испуганный толчок. Мой ребёнок. Он дёрнулся, будто пытаясь увернуться от этой грубой силы.

– Нет... – выдохнула я, и это было уже не слово, а стон, мольба, обращённая в никуда. На тупом инстинкте руки накрыли живот.

– «Нет»? – он взревел, схватил меня за волосы и с силой пригнул, прижав лицом к холодной, шершавой бетонной стене. Штукатурка впилась в кожу. – Ты сейчас будешь говорить «да» на всё! Где дневник? Кому ты звонила?!

Его пальцы, пахнущие табаком и дорогим лосьоном, впились в мою челюсть, выкручивая голову набок. Я видела в тёмном отражении окна своё лицо – разбитое, опухшее, с одним глазом, который уже заплывал. Чужое лицо.

– ГОВОРИ!

– Катись ты к чёрту! – сплёвывая кровянистую слюну, прохрипела я, чувствуя жгучую боль в ребрах на каждую попытку вдохнуть. – Наа… Хуй!

Удары посыпались один за другим, схватив за волосы, оттащил меня с кровати. Руки, ноги, стены. Мне казалось, он бил меня всем и обо всё. Я только стонала. Закрывая живот руками. Понимая, что лучше так, пока я не потеряю сознание. Только тогда у меня появится шанс спастись, только в этом случае. Потому что если он сейчас достанет ствол, медленно скосив заплывшие от кровоподтёков глаза, я взглянула на труп медсестры, завёрнутый в чёрный пакет. Если он достанет ствол… Я тут же лягу рядом с нею.

Дверь с грохотом открылась, шарахнувшись о стену, окончательно слетая с петель.

– Кэп! – я не могла рассмотреть человека, стоящего на пороге, всё, как сквозь толщу воды, размыто.

И только пульсирующая боль. Вот она была везде, бесконечная и оглушающая. Что-то текло по шее. Подняв дрожащую руку, провела до самого уха, понимая, что течёт из него, поднеся пальцы к лицу, тихо чертыхнулась. Кровь… Судя по всему, от удара головой о стену лопнула барабанная перепонка.

– Какого хера тебе надо? – свистящий голос прямо надо мной.

– Там… Вам нужно это увидеть. На краю посёлка появился вертолёт, и разведчик доложил, что с шоссе на Дмитровку свернуло пять машин.

– Да твою душу мать! – он обернулся и наклонился к моему лицу. – Ты сдохнешь тут, сучка. Сдохнешь так же, как и твоя мать. – Капли слюны летели на лицо. – А ведь мы хотели по-хорошему. Твоему отцу нужно было только отдать нам древник и шахты, и мы бы тебя отсюда увезли и никому не дали в обиду… Но… Правила игры изменились.

– А что так? – прохрипела я, отползая к стене, подтягивая колени и запрокидывая голову, ухмыляясь, глядя на него снизу вверх.

И тут я увидела, как его глаза блеснули. И в них не было триумфа. Не-е-ет, это был страх. Ужас загнанного зверя. Сквозь вату боли и гула я услышала звук работы винтов вертолёта.

Боль стала разливалась по телу густой, вязкой, пульсирующей смолой, уже выключая сознание. Даже сидеть больше не было сил, я заваливалась на бок, жар щеки холодил лёд серого бетонного пола. В глазах темнело, но где-то в самой глубине, под слоями этой агонии, тлела одна, раскалённая докрасна мысль: «Он придёт. Он убьёт тебя за это. И я буду смотреть. Я буду смеяться».

И я засмеялась. Лёжа в пыли, в крови, под градом ударов, я издала тихий, срывающийся, глухой смешок.

– Ты... боишься, – выдавила я сквозь сжатые, окровавленные губы. – Боишься его. Боишься правды. И ты уже проиграл.

Его глаза, налитые кровью, расширились. Не от злобы. От щемящего, животного страха, который прорвался сквозь ярость. Он замер, кадык нервно дёрнулся. Даже сквозь кровавые разводы я увидела, как он побледнел, услышав то, что услышала и я.

Снаружи. Глухой, сокрушительный удар. Не выстрел. Что-то тяжёлое, врезающееся. Потом – крики. Не его людей. Чужие. Чёткие, отрывистые команды. И автоматные очереди. Короткие, по три – четыре выстрела. Профессиональные. Без паники.

Штурм. Они здесь.

Лицо Сидорчука обвисло. Злоба сменилась паникой, паника – остервенением загнанного зверя. Он подскочил к окну, вглядываясь в зимние сумерки, медленно переползающие в ночь, тихо матерясь, сжимая ладони в кулаки.

– Свен! – коротко, выстрелом крикнул он. – Убери здесь всё. Ничего не должно нас связывать с этим местом. Всё в Рендж! Тело в машину, и эту сучку тащи туда же. В случае чего используем её как щит или будем торговаться. Я не хочу сдохнуть в этой проклятой стране. Нужно, чтобы приготовили борт! Взлёт через сорок минут с частного аэродрома. Звони, сукин сын!

Удар кулаков по подоконнику, развернувшись, он подошёл к сейфу в углу, к пистолету, лежавшему на столе.

Я осталась лежать на полу, прижав ладонь к огненным полосам на животе, прислушиваясь к нарастающему хаосу за дверью. Каждый вдох обжигал рёбра. Каждый удар сердца отдавался в разбитом лице и в онемевшем теле тупой болью. Но на моих губах, сквозь кровь и слюну, дрожала улыбка. Кривая, безумная, но – улыбка.

Он обещал, что придёт.

Он сдержал слово. Как всегда.

Грубая рука в моих волосах.

– Давай, сучка… Давай! – хлопок по разбитой щеке.

Я попыталась открыть глаза. Застонала, медленно поднимаясь с пола, обхватывая ладонями руку, тянущую меня за волосы вверх. Гулкий коридор. Как я переставляла ноги, я не представляю. Спощное марево огненного ада боли, которая буквально полосовала всё тело, стреляя вырубающими сознание вспышками. Пока меня не засунули в машину. Почему-то «Кайен», хотя я ясно слышала, что «Ровер», но думать уже было некогда, откинувшись на сидение, я завалилась на огромный черный мешок, который тут же разошёлся, и из него вывалилась женская рука с кольцом на мизинце… Странно… Почему мне кажется, что я знаю это кольцо… Почему? И тьма… Пеленой сначала вроде даже звуки и чёткими вспышками световые пятна, но потом… глухо. Пустота ледяная и звенящая.

Снова удар, снова боль, вырывающая меня из спасительного забытья.

– А ну давай на хер отсюда. Ты мне ещё нужна, дрянь. Я ещё с тобой не закончил.

Меня выволакивают из салона, не удержавшись на ногах, я падаю лицом в снег, дикий крик боли разрывает грудную клетку, шарахая мучительными волнами снова и снова. Рёбра, судя по всему, были сломаны.

– А ну вставай! – рывок вверх, и я медленно поднимаюсь. Всё тело трясёт мелкой дрожью, я сейчас упаду и больше уже не встану, а за спиной нарастает гул, словно я стою на рельсах, а прямо на меня летит товарный состав.

– Твою мать, сууука! – крик, дикий нечеловеческий, который тут же перекрывается грохотом и жаром такой силы, что я почувствовала запах своих же палёных волос.

А потом что-то ударило меня в спину. Ударило так, что меня оторвало от земли, подбрасывая вверх. В спину тут же впивается боль, мир мелькает и кружится в бешеной каруселе, а я лечу. Лечу.

Лечу…

Пока со всей дури не шарахаюсь обо что-то головой, и мир гаснет, гаснет уже, наверное, навсегда. Бездарно и пошло.

Главное, что я успела ему сказать. Жаль, что всё закончилось вот так... За секунду до нашей любви. А мать…. А мать, всё-таки, из меня бы получилась херовая, так что так, наверно, даже лучше.

Наверно.

Прости, малышка… Но не в этот раз и не со мной.