Текст книги "За секунду до любви (СИ)"
Автор книги: Вирсавия Вайс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 38 страниц)
Глава 62 Стэф
В первую секунду я подумала, что уже окончательно сошла с ума. Эхо его голоса пронеслось по всему помещению, камертоном проходя через моё тело, вызывая слабость. Да. Я точно сошла с ума. Рука, держащая ручку, затряслась.
– Только попробуй! – прошипел Арс, сжимая моё плечо. – Только попробуй сделать глупость. Одно движение, и я тебя пришибу, маленькая сучка.
Но мне уже всё равно. Всё сжалось до этого голоса, который не может быть правдой, ведь не может? Как завороженная, я медленно выпрямилась и обернулась. Глаза запекло так, что стало больно, стало так больно. И эта боль тяжёлой волной прошла по телу, закручиваясь плотным клубком в животе. А там, словно кто-то ждал, кто-то знал, что так оно будет, всё пришло в движение. Он толкнул меня так, что я застонала, сжав зубы, продолжая вглядываться сквозь слёзы в человека, стоящего внизу.
– Стэф, – что-то больно сдавило мою руку, я опустила глаза вниз, удивлённо рассматривая пальцы, сжимающие моё запястье. – Немедленно подпиши эти чёртовы бумаги! Сейчас же! – тихий шипящий голос отца у самого уха.
– Да, конечно. – Я даже сказала это, медленно отцепляя его пальцы, делая шаг вперёд. – Я сейчас.
Шаг, ещё, ещё… Мне даже кажется, что я побежала. Наверно. Хотя нет, уж очень медленно он приближался, а голова кружилась уж очень сильно, но я дошла. Глубокий вздох, и его запах. Такой знакомый, родной. Тот самый, который я помнила в мельчайших деталях, горько-солёный, терпкий, мускусный. Мгновение, в котором вечность, глаза в глаза, до обнажённой души, выискивая правду, задавая вопросы. Кто ты? Зачем ты здесь? Кто я для тебя? Ответь! Ответь мне!
И моя рука, против воли, сжимается в кулак, и со всей силы, в скулу, заросшую, колючую, до боли, до брызнувших капель крови, до красных пятен на девственно-белом шёлке платья, с глухим, но согревающим душу звуком.
– Ненавижу! – всхлипом, разрывающим грудь, душащим меня.
А потом хлопок, когда пальцы уже разжались, снова болью до самого плеча. Ещё, ещё… А сзади уже шаги.
– Стэфания, немедленно вернись! – голос отца, от которого меня ведёт и срывает башню уже окончательно, потому что слёзы ручьём, и я вытираю их трясущимися ладошками и шепчу сквозь зубы, глядя в его глаза дрожащими губами:
– Ненавижу тебя… Если бы ты только знал, как я тебя ненавижу…
– Знаю, малыш, знаю…
Его огромные ладони на моих щеках, и пальцы, смахивающие слёзы.
– Не знаешь… – закусив губы, всё ещё не веря.
– Соболев! – грозным рыком прямо в спину, наотмашь, словно кулаком. – Оставь в покое мою дочь!
И резкое движение. Я успела только мельком увидеть блеск стали в его руках.
– Ещё один шаг, Зимин, и я спущу курок. – О господи! Только не это. – Только дёрнись!
– Увези меня отсюда, Дан, пожалуйста! – мне кажется, я сейчас грохнусь в обморок, потому что вот это уже через чур. – Дан… Мне… Я, кажется, сейчас…
– Детка! – его глаза совсем рядом, вглядываясь в меня, прожигая своим огнём насквозь. – Стэф…
– Пожалуйста, прямо сейчас.
И рука, обхватывающая меня за талию, срывающая ненавистную юбку, которая с жутким треском падает к моим ногам. Вжух… Все звуки стали гулкими и плотными, а я даже не понимаю, в своём странном сознании между реальностью и нереальностью, что он уже натянул на мою голову шлем и тянет меня вниз, к дверям. Срывая с себя куртку, накидывая мне на плечи, застёгивая молнию, что я шиплю от боли, когда собачкой защемило подбородок, и по лицу снова потекли слёзы.
– Погнали, маленькая.
И я бежала за ним. Прочь! Прочь от этих людей, от этого кошмара. Потому что на свой самый главный вопрос я уже нашла решение, а всё остальное потом.
Байк, с воем сорвавшись с места, пронёсся по заснеженным улицам, увозя меня в неизвестность, но лучше туда и, главное, с ним, чем там. С этими людьми, извращённо ломавшими мою жизнь.
Мы летели по городу на бешеной скорости, рискуя не вписаться в первый же поворот. Голые коленки свело от холода, мне казалось, что они даже покрылись ледяной коркой. Но мне было плевать. Я вцепилась в него окоченевшими пальцами, чувствуя, как колотиться его сердце. Уткнувшись лицом в широкую спину, я дышала им, я жила им, я любила его и ненавидела, я… Хотела его. Боже, как же я его хотела. И если я не превращусь в сосульку, я сначала затащу его в постель, а потом убью… Потому что ненавижу.
Резко свернув, байк влетел в тёмный, полупустой паркинг. Рёв мотора, отражённый бетонными стенами, оглушил окончательно. Дан резко затормозил, поставил мотоцикл на подножку, но так и остался сидеть. Я чувствовала, как по его телу крупными волнами прокатывается дрожь. Его спина, в которую я вжималась, была напряжена как струна.
Я сидела, не в силах разжать пальцы, вцепившиеся в его мощную грудь. Всё тело сводило от холода, от всего того, что только что произошло – адреналин, ледяной ветер, дикая езда и эта пьянящая, страшная близость. Меня трясло мелкой дрожью, словно в лихорадке. И я уже не понимала, от чего конкретно: от этого самого холода, пробиравшего меня до костей, от ужаса, от... счастья, которое было таким горьким и невыносимым, что хотелось кричать.
Он сидел неподвижно несколько секунд, дыша тяжело и громко. Потом, не оборачиваясь, проговорил. Громко, раздельно, вгрызаясь в каждое слово, выплёвывая их друг за другом:
– Какого хуя? Какого, мать твою, хуя ты там делала?
Это прозвучало как выстрел. С меня будто сорвало все стопоры, все замки, которые я сама же и установила за эти месяцы. Я буквально слетела с байка, едва не падая на онемевшие, голые до самых бёдер, ноги. Обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, я еле стояла на негнущихся ногах и с ненавистью смотрела на него. А потом, а потом меня прорвало, и я закричала. Сквозь слёзы, которые тут же высыхали, оставляя на коже жалящую соль.
– Какого? Это я тебя должна спрашивать, какого?! – мой голос сорвался на визг, но мне было плевать. – Что, отымел, товааарищ капитааан?! Выиграл свой грёбаный спор?! Ну как?! На что баблишко-то потратил?! Не продешевил?!
Я шагнула к нему, спотыкаясь, боясь только одного, что ноги сейчас подкосятся, и я упаду.
– Сволочь! – это слово вырвалось с таким надрывом, что горло тут же запершило. – Как ты мог! Ты меня бросил! Бросил, сукин сын! Но тебе и этого было мало! Зачем ты меня. Как шлюху… Деньги… И… А я потом! Я…
Рыдания раздирали грудь, начинался долбанный отходняк, и я уже захлёбывалась слезами, давилась каждым словом.
Он медленно, слишком медленно, перекинул ногу через седло, слезая с мотоцикла, и повернулся ко мне. Его лицо было искажено. Ярость? Бешенство? По фиг! Мне было больнее, я умирала от этой боли сейчас. И это при том, что я ещё даже не задала свой главный вопрос.
– Какой на хер спор? – его голос был низким и опасным. – Идиотка! Вся эта байда закончилась ещё до гонки, не говоря уже о том, что когда мы… Стэф! Я проиграл ещё до того, как мы с тобой…
– Да мне по хрен! Ты бросил меня! Отымел и вышвырнул! Да ещё и заплатил!
– Ты о чём? – прошипел он, подходя ко мне вплотную, кладя огромные, ледяные ладони на мои плечи, сжимая их до боли, притягивая меня к себе. – Я же всё тебе объяснил…
– Объяснил? – господи, ну как же можно так лгать? Как? Когда тебя поймали на горяченьком, а ты продолжаешь выкручиваться. – Какого это ты мне объяснил?
– А ну пошли!
Я упиралась руками, ногами. Шипела, как мокрая кошка, пока он тащил меня по паркингу, заталкивал в лифт и прижимал к себе моё беснующееся тело.
– Отпусти! Ооо! Сволочь! Отпусти меня! Ненавижу! – я рычала, как взбесившееся животное, вырываясь, дрыгая ногами, пытаясь вывернуться из его рук, кусая его, пока он не обхватил ладонью мою голову и не впечатал меня в своё тело, не давая даже дёрнуться.
Лифт вздрогнул и остановился. Дан прижал меня к себе ещё сильнее. Я тихонько всхлипывала, потому что сил уже не осталось. Хотелось, чтобы всё это закончилось. Хоть как, но закончилось.
– Детка, я прошу тебя, дай мне всё объяснить. Если ты захочешь потом уйти, я… – он вздохнул, ещё сильнее сдавливая меня, закапываясь лицом в мои волосы… – Прости. Малыш, но даже тогда я не смогу тебя отпустить. Не смогу…
– Я не могу так, Дан… – тихо прошептала я, собирая пальчиками рубашку на его груди.
– Я знаю, маленькая, знаю…
Знакомая до боли дверь, щелчок замка и полумрак прихожей. И я снова в своём аду и раю, откуда убежала пять долгих месяцев назад. Я шла по этому бесконечному коридору, вцепившись в него, боясь даже на секунду отпустить, боясь, что это очередной сон, бред. Мираж, который рассеется сразу же, стоит мне отпустить его.
Он толкнул дверь в спальню, и я замерла на пороге, переступить который боялась больше всего на свете.
Здесь всё было так, как будто время остановилось ещё тогда, когда я убегала отсюда. Остановилось странным стоп-кадром: развороченная кровать, с которой я тогда сорвала простыни в истерике, по всему полу, словно осенние листья, валялись купюры. Я вспомнила то мгновенье, когда непонимающе уставилась на них. А они с тихим шорохом всё слетали и слетали с туалетного столика, кружась по комнате. И над всем этим – гулкая, ледяная пустота, которую нарушали лишь чуть колыхающиеся от сквозняка шторы. Воздух был спёртым и пыльным, замершим.
– Я оставил тебе письмо, – его голос прозвучал сзади глухо и устало. – Всё, что ты должна была знать, было в нём. Всё, что могло остановить тебя, объяснить. Я не мог звонить, не мог с тобой связываться. Оно лежало тут, на столе.
Сердце ёкнуло, проваливаясь куда-то в пустоту.
– Не было его, – прошептала я, сжимая виски, пытаясь заставить память работать. То утро. Паника. Слёзы. Я ничего не видела, кроме той чёрной дыры отчаяния, что разверзлась внутри. – Я... я не видела никакого письма. Не читала.
Он медленно прошел мимо меня к окну. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Прикурил, и в полумраке комнаты на мгновение осветилось его профиль – усталый, заострённый. Он стоял, глядя в наступающие сумерки прищуренными глазами, выпуская струйки дыма. Докурив, он резким, отточенным движением швырнул окурок в приоткрытую форточку и захлопнул её.
И вдруг замер. Застыл, вглядываясь во что-то за стеклом. Спина его снова напряглась, но теперь иначе – не от гнева, а от внезапного озарения.
– Стэф, – его голос прозвучал приглушённо. – То утро. Вспомни, когда ты проснулась, шторы были открыты?
– Да... – кивнула я. – В комнате было холодно.
Он резко повернулся, его взгляд стал острым, собранным.
– Деньги... – он хрипло проговорил, подходя к кровати и опускаясь на колени перед разбросанными купюрами. – Они были уже рассыпаны по полу или нет?
Я подошла к кровати, села на самый краешек, подтянула к себе одеяло и закуталась в него, уткнувшись носом в колени, глядя на Дана сквозь спутанные волосы. Тепло окутывало меня, я перестала трястись и чувствовала, что ещё чуть-чуть и просто отключусь. Тело, находящееся последнюю пару-тройку месяцев в постоянном напряжении, словно почувствовало себя дома и впадало в спячку буквально на глазах, отщёлкивая предохранители один за другим.
– Да... – безбожно зевая, выдохнула я. – Они ещё кружились… Кружились…
– А письмо... – он поднял на меня взгляд, слишком внимательный, слишком какой-то… не знаю, глухо в голове. – Ты точно его не видела? Вот здесь?
– Ммм… Нет. – Уткнувшись лбом в колени, я тёрла кулаком глаза, окончательно превращаясь в желе.
– Детка, пожалуйста, вспомни. – Его голос прозвучал совсем рядом, а его руки коснулись моей щеки.
– Не было… – мотнув головой, я, вздохнув, закрыла глаза. И вдруг села, хватая ртом воздух, ошарашенно глядя в никуда. – Ветер… Дан, ветер.
– Именно, – улыбнулся он, проводя пальцами по моей щеке, откидывая спутанные пряди, заправляя их за ухо. – Оно лежало на деньгах, и когда я ушёл, дверь осталась приоткрытой. – Подожди…
Он встал, наклонил голову и провёл рукой под кроватью, доставая свёрнутый лист бумаги, протягивая его мне.
– Ветер, – криво улыбнулся он, – всего лишь ветер, малыш. Но он был достаточно сильным для того, чтобы не просто сорвать с места один-единственный листок, а чуть не разрушить наши жизни.
В его голосе не было обвинения. Просто факт. Простая ерунда, глупость. Жестокая, нелепая случайность, которая всё изменила и запустила цепь чудовищных событий.
Всё это время... Вся моя боль, всё это бегство, вся эта ненависть... Всё это произошло из-за сквозняка. Из-за дурацкого, непредусмотренного порыва ветра, который унёс несколько слов, способных остановить ад.
Во мне что-то оборвалось. Вся ярость, всё напряжение, которое держало меня на плаву все эти месяцы, разом ушли, оставив после себя лишь леденящую, оглушающую пустоту.
Я смотрела на него, и слёзы текли по моему лицу беззвучно, без рыданий.
– Прочтёшь? – наклонив голову набок, спросил он.
– Потом… – тихо выдохнула я, прижимая к груди свёрнутый листок бумаги. – Дан… – Слёзы снова наполнили мои глаза. – Я хочу… Скажи мне, пожалуйста, скажи…
Господи. Как же страшно, как стыдно спрашивать об этом. Но я должна, мне нужно быть точно уверенной в этом. И, набрав полную грудь воздуха, я закрыла глаза, с трудом выталкивая из себя эту грязь.
– Ты мой брат?
И тишина, такая гнетущая, что давит бетонной плитой, уничтожает, не оставляя после себя ничего.
Глава 63
Его руки. Большие шершавые ладони на моих щеках и взгляд, который, казалось, прямо в душу, вот до самого дна. А у меня сердце, и оно скачет, как ненормальное, грохочет так, что я ничего, кроме этого грохота, не слышу, но вижу, как шевелятся его губы. Вижу, но не понимаю.
– Что? – срывающимся голосом спрашиваю я, накрывая его руки своими ледяными ладошками. – Что?
– Детка… Девочка моя… – Мягкий голос сквозь плотную вату страха и отчаяния, сквозь боль и неимоверное напряжение этих месяцев. – Ты с чего это взяла? Господи, маленькая…
– Дан… – А на губах привкус соли, и они трясутся так, что даже, вроде как, и зубы отбивают чечётку, дробью ударяясь друг о друга. Наверно, всё-таки от холода. – Там фото… Я видела. Они… Твой отец и мама… Галчонок…
– Стэф… Детка, посмотри на меня. Стэф, Стэф…
Но его голос тише и тише, да и он расплывается, становится размытым пятном, а вот глаза становятся большими-большими, сливаясь в огромную бездну, и я в ней тону… Интересно, почему так холодно? Или всё же жарко? Нет, наверное, холодно…
А мысли становятся такими вязкими, как смола, как его глаза, странно…
...Темнота. Густая, липкая, как смола. Она затягивает, не дает дышать. Глаза болят так, будто их выжигают раскаленными иглами. Глотку саднит до такой степени, что каждый вздох – это хриплое, мучительное усилие. Я – один сплошной комок боли, отчаянно бьющийся в этой бесконечной пустоте.
И тогда появляются они. Странные тени вокруг меня, как туман, они постепенно формируются в знакомые образы и лица. Выплывая из него. Протягивая ко мне руки. Голоса, их так много, что они сливаются в один сплошной гул, и я выхватываю отдельными радиоволнами то один, то другой. Вот как сейчас. Сначала образ, а потом голос. Противный, каркающий. Она никогда так не говорила, а вот сейчас…
– Ты это чего удумала? Давно полотенцем по заднице не получала, Стёфа?
Стёфа... Бабушка. Она мертва. Значит, наверное, и я умерла. Совсем не больно и даже не страшно. Обидно, что... Не успела. А интересно, каким бы отцом он был? Дан…
А потом – его голос. Глухой, надтреснутый, но такой настоящий. Он прорезал эту липкую тьму, как нож.
– Давай, девочка, давай… Не пугай меня, родная... Возвращайся. Ты нужна мне. И ей ты тоже нужна. Стэф, если ты сейчас же не откроешь глаза, я... – и вот так тихо-тихо, у самого уха, мне даже стало горячо от его дыхания, – Я тебя больше никогда трахать не буду...
А вот это было обидно. До слез обидно. Даже здесь, в этой леденящей пустоте, эти слова кромсали душу тупыми ножницами. Рвали, выдирая куски. Но я цепляюсь за этот голос. Он – единственная нить, связывающая меня с реальностью. Я плыву на него сквозь боль и мрак, потому что должна... должна ему что-то сказать...
Но вместо этого из меня вырываются другие имена.
– Пап... – шепчу я через боль, и губы горят. – Пап, прости... Я люблю тебя... – Это к тому отцу, который когда-то, до всего этого, катал меня на плечах. Не к тому монстру, что стоял рядом со мной, заставляя меня подписывать бумаги.
Потом призрак матери. Ее лицо мелькает в горячечном мареве.
– Мама... почему? Ты любила его? Почему ты ушла, оставив столько вопросов?..
А потом – он. Дан.
– Дан... – имя обжигает губы. – Ненавижу... Свооолочь... – Я сжимаю кулаки, бьюсь, путаясь в какой-то мокрой, прилипшей простыне. – Люблю... Твою мать, как же я тебя люблю... – Слезы текут ручьями, смешиваясь с потом. – Но ты никогда не узнаешь... Никогда... Ребенок... Наш ребенок... А нельзя... Брат... Нельзя...
Этот шепот, полный стыда и отчаяния, кажется, заполняет всю комнату. Я пытаюсь сдержать его внутри, но мозг вне зоны действия сети. Я выкладываю свою самую страшную тайну, свою боль ему, который, как мне кажется, где-то совсем рядом, как то тепло на моей руке.
Потом все лица расплываются, исчезают. Я остаюсь одна. В руках у меня – дневник матери. Он тяжелый, как камень. Страницы покрыты цифрами – датами, суммами, какими-то расчетами. Цифры начинают шевелиться, сползать со страниц, расти. Они превращаются в огромную, холодную гору, которая встает между мной и Даном. Я пытаюсь ее обойти, кричу ему, но он на другой стороне и не слышит.
А потом я вижу ее. Маленькую девочку с его глазами. Мою дочь. Я протягиваю к ней руки, но Дан появляется из ниоткуда. Его лицо строгое, каменное. Он выхватывает девочку из моих рук.
– Нет! – мой крик беззвучен в этом кошмаре. – Отдай! Она моя!
Он не смотрит на меня. Разворачивается и уходит, растворяется в густом тумане, что клубится за горой из цифр. Девочка плачет, тянет ко мне ручки, но он уносит ее. Забирает.
– ДАН! – наконец, крик вырывается наружу, хриплый, разорванный. – ВЕРНИ! ВЕРНИ ЕЁ!
Я дергаюсь, бьюсь, и вдруг...
...Открываю глаза.
...Сознание возвращалось обрывками, будто кто-то лениво переключал каналы в телевизоре с разряженными батарейками. Сначала – только белый потолок, матовый и безликий. Потом – тупая, ноющая боль во всем теле, словно меня переехал асфальтовый каток, а потом еще и танковая дивизия пару раз туда-обратно проехала. Каждая мышца, каждая косточка ныли и гудели. Меня точно перекрутили в мясорубке и теперь я – фаршик.
Попытавшись перевернуться, застонала, в груди что-то кольнуло – резко и глубоко, заставив меня задохнуться. Кашель, который тут же подкатил к горлу, был хриплым, лающим, и отдавался в висках раскаленной болью. Я лежала, беспомощно всхлипывая на каждом булькающем выдохе, чувствуя, как по щекам текут слезы бессилия.
Пахло больницей: хлоркой и стерильностью, а ещё этой бактерицидной лампой. Не его квартирой, не его запахом.
Медленно, преодолевая слабость, я повернула голову, стараясь даже не двигать глазами, каждое движение которых отдавало тупой, выматывающей болью. Белые стены. Мерцающие экраны монитора, на которых зеленые и красные линии вырисовывали непонятные пики и провалы. Настойчивый, вгрызающийся в сознание монотонный писк: пи-пи-пи-пииии… От него звенело в ушах.
Из окна с полуприкрытыми жалюзи лился серый, тусклый свет. Вечер? Утро? Я не понимала.
И тут мой взгляд упал на него.
Он сидел в кресле рядом с кроватью. Дан. Его мощная фигура казалась неестественно сломанной, сгорбленной. Голова была опущена на сложенные на груди руки, глаза закрыты. Но сон это был или просто забытье – было ясно по напряжению в его широких плечах. Он не спал. Он выключался на минуту, оставаясь настороже. Готовый в любую секунду…
Его лицо… Боже, его лицо. Заострившееся, осунувшееся. Темные круги под глазами, будто он не спал несколько суток. Щетина, отросшая в непривычную, чёрную щетку.
В горле снова запершило, и я подавила новый приступ кашля, сжавшись от боли. Он мгновенно встрепенулся. Глаза открылись – мутные, уставшие, с трудом фокусируясь на реальности. Он сдавил пальцами переносицу, резко провел рукой по лицу, словно сгоняя паутину тяжёлого забытья, и посмотрел на меня.
Господи, этот взгляд. Разве же можно так смотреть? Когда всё понятно и без слов. Прожигающий, выворачивающий душу. Если в моих глазах был только животный страх и слабость, то в его… В его была усталая, бесконечная боль. И – странное, неуместное здесь облегчение.
– Стэфка… – его голос был тихим, хриплым, срывающимся. – Стэф…
Он медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным усилием, поднялся с кресла. Подошел к кровати. Опустился перед ней на колени. Его большая, теплая, шершавая ладонь осторожно накрыла мою ледяную руку. И его глаза были теперь совсем рядом.
– Привет, малыш, – прошептал он, и от этого простого слова у меня снова подступили слезы. – Как же ты меня напугала.
Я попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый, жалкий звук. Я сглотнула, чувствуя, как трескаются губы.
– Где… – просипела я едва слышно.
– В больнице, детка. Ты заболела. Сильно заболела. У тебя… – он отвел взгляд на секунду, сжимая мою руку чуть сильнее, – двусторонняя пневмония. И лихорадка. Ты… ты почти неделю…
Он не договорил. Не стал говорить, что я почти неделю балансировала на грани. Но я и так это поняла. Поняла по его изможденному лицу. По тому, как он смотрел на меня – будто на чудо.
Слабость накатила новой волной. Я закрыла глаза, просто слушая его дыхание. Чувствуя его руку на своей. Понимая, что за стенами этой палаты, за этим писком мониторов была какая-то другая жизнь. А здесь и сейчас был только он. И моя боль. И тихий ужас от осознания того, что произошло. Как же я до этого докатилась. Как позволила случиться всему этому. В какой момент полностью пустила свою жизнь под откос. Вот ведь дура!
– Маленькая дурочка… – его теплая рука на моей голове и пальцы, убирающие с лица влажные слипшиеся пряди, сухие губы на виске и тихий смешок. – Ты воняешь.
Ооо! Вот ведь спасибо, а то я сама не знаю, но я приподнимаю одеяло и суюсь туда носом… Твою-то мать! Поморщившись, заматываюсь в пододеяльник так, чтобы не пахло. Потому что это не вонь, это… Да даже слова такого нет.
– Хочешь, я тебя помою? Сам?
И его глазищи бесстыжие-бесстыжие. А у меня щеки горят и вообще…
– Мечтай! – рявкнула я, отворачиваясь к стенке, снова дурея от головной боли и головокружения.
– Обязательно помою… Везде… – и кипятком по каждому нерву. И нееет. Это не желание, потому что я его ненавижу! Нет, конечно, люблю, но ненавижу всё-таки больше. И поэтому это не желание, это… Температура, именно так!
А этот гадский гад, тот самый, которого очень, держал меня за руку и целовал в висок. Промежду прочим, в вонючий. И в этой простой точке соприкосновения была не просто теплота. Была единственная нить, связывающая меня с жизнью. И я поняла, что держусь за нее из последних сил.
А время тянулось, текло густо и тягуче, как сироп. Дни сливались в череду уколов, выматывающего душу писка мониторов и влажной испарины на лбу. Сквозь дремоту и жар я всегда чувствовала его. Он был моим полюсом, моей точкой отсчета в этом белом, стерильном хаосе.
Он не отходил ни на шаг. Сидел в том же кресле, читал мне что-то тихим, усталым голосом, когда у меня не было сил даже на мысли. Кормил меня с ложки пресной овсянкой, и его большие, шершавые пальцы были поразительно нежны. Молча вытирал мой лоб мокрым полотенцем, и в его прикосновениях была такая щемящая бережность, что хотелось плакать.
Только вечерами, когда серый свет за окном окончательно густел, он брал свой телефон. Его лицо становилось каменным, он подносил аппарат к уху и выходил за дверь. Я прикрывала глаза, притворяясь спящей, и сквозь дрему ловила обрывки его разговора за стеной.
– Месяц. Мне нужен месяц.
Пауза. Голос с другой стороны резкий, требовательный.
– По семейным обстоятельствам.
Еще пауза, тихое чертыхание и удар кулаком по стене.
– Да. Хорошо. Я всё понял.
Он возвращался раздражённый, вставал у окна, смотрел в наползающие сумерки и чего-то ждал. Снова что-то писал в телефоне, снова разговаривал и снова стоял у окна. Потом выдыхал, проводил ладонью по лицу, садился обратно в кресло, и тишина между нами снова натягивалась, как струна. Он просто смотрел на меня. Молча. Пристально. В его взгляде было ожидание, терпение и тревога. Он ждал. Ждал, ждал от меня слова, жеста, взгляда. Ждал, когда найду силы задать тот самый вопрос.
И сегодня эти силы у меня появились. Капельницу сняли, температура отступила, оставив после себя лишь слабость и ещё дурную, но уже хотя бы относительно ясную голову.
– Дан? – голос ещё дрожал, в горле пересохло, но мне хотя бы было не больно. Не так больно.
Отложив книгу, он медленно поднял голову.
– Стэф? Тебе плохо?
– Пожалуйста, – я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. – Мне… мне это важно. Это… Правда? Мне нужно…
Он молчал. И это молчание… Мне снова становилось страшно, так страшно, как никогда. Его взгляд стал тяжелым, пронизывающим меня насквозь. Он медленно подошел и сел на край кровати, закрывая собой весь мир.
– Только тебе? – спросил он тихо.
Его голос дрогнул, в нём вдруг прозвучала неуверенность. Надежда? Страх?
Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь резонирующим, колючим эхом в ослабленной груди. Пришло время. И мне уже не спрятаться, хотя зачем? Какой в этом смысл? Он и так всё знал. Он слышал всё, что я чирикала в горячечном бреду, видел, как моя рука инстинктивно тянется к животу, который уже нельзя было скрыть. Как ни пытайся, что не делай, а живот рос, и всё было видно невооружённым глазом и слепому. А уж Дана я могла назвать каким угодно, только не слепым. Он всегда замечал всё. И конечно, он видел мой животик, как я не пыталась его скрыть. Но он оставил за мной право, сообщить об этом ему.
Я не смогла сдержать дрожь. Слёзы подступили к глазам, предательские, горькие. Но я не отвела взгляд. Медленно, всё ещё давая себе возможность передумать, я подняла руку и положила ладонь на живот, защищая свой секрет.
Голос срывался, предательски дрожал, но я выталкивала из себя эту правду, по букве, по каждому слову. Выталкивала и сходила с ума от страха.
– Нам, Дан, – прошептала я, и голос мой оборвался на полуслове. Я сжала пальцы в кулак, впиваясь в простыню, и попробовала снова, глядя ему прямо в душу. – Это нужно… нам.
Тишина… Такая, что кажется, звуки мониторов оглушают, что ползущая по стене сонная муха топает на весь этаж своими лапищами. Он замер, его глаза, такие уставшие, скользнули с моего лица вниз, замирая сначала на груди… Н-дааа… и она стала больше. Прямо-таки огромной и тяжёлой, и от неё ныла спина. А его взгляд опустился ещё ниже, застывая на моём животе, который я прикрывала рукой. И в этом взгляде хрен пойми что: и радость, и страх, и ужас, и любовь, и растерянность, и… всё. Всё сразу и одновременно.
Его ладонь медленно накрыла мою руку, лежащую на животе, он переплёл свои пальцы с моими. И посмотрел мне в глаза.
– Стэфка… – покачал он головой, – я тебя точно когда-нибудь прибью! Ты вообще хоть когда-нибудь соображаешь, что ты делаешь? Это же… Полный пиздец.
Он улыбнулся какой-то вымученной, кривой улыбкой, наклонился ко мне и положил голову на наши сцепленные руки. Его плечи вздрогнули. Всего один раз, но мне этого хватило, чтобы разрыдаться самой, приподнимаясь в кровати, обхватывая его голову рукой, целуя жёсткие, пахнущие пылью волосы.
– Значит, правда, – его голос был глухим, прорвавшимся сквозь стиснутые зубы. – Я думал, мне показалось… что это бред… Господи, Стэф…
Он поднял на меня взгляд, и я снова потерялась в его глазах. Вся…
– Теперь слушай меня, и слушай внимательно, – он говорил тихо, чётко проговаривая каждое слово, вколачивая в меня истину. – Никто. Никто и никогда не тронет ни тебя, ни нашего ребенка. Поняла? Вы теперь мои. Оба. И я сдохну, но ни одна сволочь к вам даже не приблизится. Это, надеюсь, тебе понятно? Стэф?
Ох ты ж, а я, кажется, зависла… Вот вроде только что тут была и всё, тю-тю…. В животе толкается мелкий, в ушах низкий, хриплый голос, вокруг его тепло и сила, а я… А я желешка. А ведь он о чём-то спрашивает. Наверно надо кивнуть. И пятьдесят на пятьдесят попаду в десятку. И я киваю головой и пытаюсь вникнуть в те слова, которые он говорит. И в эти слова я вникаю мгновенно.
– А теперь самое страшное для тебя. Мы не брат и сестра. Никогда ими не были. Мой отец... – он на секунду закусил губу, подбирая слова. – Мой отец и твоя мать никогда не были любовниками. Никогда! Этого не могло быть по двум причинам: во-первых, твоя мать любила всегда только твоего отца, а мой отец всю жизнь, до последнего дня любил только одну женщину – свою жену, мою мать. Пока твой отец их…
– Неет… – прошептала я, в ужасе зажимая ладонью рот. – Ну нет же, Дан. Это неправда! Не может быть правдой.
– Может, Стэф. Потому что это и есть правда, тем более твой отец во всём признался. – И этой фразой он добил меня окончательно.
И мир, который, казалось, вот только что заиграл яркими красками, снова погрузился в беспросветную тьму… Мглу.
