Текст книги "За секунду до любви (СИ)"

Автор книги: Вирсавия Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 38 страниц)

Глава 66 Стэф

Я сидела в кровати, поджав под себя ноги, и… Ненавидела его. Интересно, и с чего бы это? А с того…

– Я сказала это не подумав. – бубнила я, чувствуя, что всё тело ноет.

По нему словно асфальтоукладчик проехал. А между ног… Мама дорогая, я и сидела по-турецки только по двум причинам? Во-первых, чтобы проветрить, а во-вторых… Мне тупо ножки было даже не свести вместе. И было такое ощущение. Что я их не сведу никогда, так и буду всю жизнь ходить в расшпиперку. Он не слезал с меня всю ночь. Это, конечно, мило, что весь обскучался, но мне-то что теперь делать с его скучаниями.

– Кукла, а ты вообще что делаешь, подумав? – хмыкнул он, заходя в комнату, вытирая голову полотенцем.

Ох ты ж ё моё! По совершенному телу стекали капельки воды. Мокрые чёрные взъерошенные волосы, идеально выбритые щёки и подбородок и… Н-да-а-а… И за что мне Дед Мороз такой подарок подкатил, хрен поймёшь. Прямо под ёлочку, всего такого охеренного товааарища капитааана, которого я вроде как и любила, наверно, и это притом, что с утра его ненавидела. Вот как проснулась, так и стала ненавидеть, но сейчас залипла и отнюдь не на кубиках, а на том, что было ниже. Он только что из душа, и явно под конец холодного, но как так-то? Ведь всю ночь на мне отжимался во всевозможных позах, выкручивая меня так, что один раз даже позвонок хрустнул, и что? А то… По тому, что покачивалось между ног, доходя почти до пупка, очумеееть, можно было сказать, что этой ночи и не было. И я не скакала на нём, вереща от удовольствия, как героиня фильмов для взрослых.

– Это несерьёзно. – Упрямо повторила я, сглатывая, усиленно делая вид, что не вижу, не замечаю предательских покачиваний, как и того, что грудь заныла, а между ног всё снова стало мокро.

Вот ведь точно дура. Там всё болит. А мы течём. С ней на пару. Я мозгами, она – потому что мозгов там нет.

– Малыш. Что может быть серьёзнее этого?

Он подошёл, утопив меня в своём запахе свежести. А от меня воняло так, что сидела и проветривала свою пирожиху. Сев на кровать, протянул руку и накрыл огромной прохладной лапищей мой животик, получив изнутри тут же приветственный толчок.

– Привет, мелкая. – Наклонившись, он поцеловал меня и шумно втянул мой запах. – Охеренно пахнешь, конфетка… И снова течёшь.

Я и дёрнуться не успела, как его пальцы по-хозяйски уже шурудили там во всю, раскрывая меня ещё больше, проскальзывая внутрь. И что сделала я?

– Дан… Господи, не надо… У меня уже всё болит. – И вроде всё понятно, но ноги в разные стороны и голова назад.

– Ты просто отвыкла, Кукла.

– От чего? – И это вот я сейчас чирикаю? – От траха одной ночи отвыкла?

– Ну так мы наверстаем… – И эта улыбка…

Да, эту улыбку можно как афродизиак продавать, разлив по флакончикам.

– Дурак… – выдыхаю я.

Уффф…. И я уже снова на спине, и снова воздух стопориться в горле, а пальцы судорожно сжимают спинку кровати. Да, больно, но как же хорошо. Когда тело выгибается, а перед глазами качаются, да мне глубоко по фиг, что там качается, главное, качаюсь я, до крика и горячей волны, расползающейся по всему телу.

– Нам надо поговорить. – Я задыхалась, отползая от него на безопасное расстояние, иначе это точно никогда не закончится.

– Угу… – Его рука на моей лодыжке, и я скользю по кровати обратно.

– Дан! Я серьёзно. Ну нельзя всё время трахаться.

– Угу… – И его пальцы опять занимаются диггерством.

– Дааан! Я сейчас обижусь.

Разочарованно вздохнув, он поднял ладонь, с причмокиванием облизнул пальцы и закинул руку за голову.

– Я весь внимание.

Выдохнув, сделала ещё одну попытку откатиться от него куда подальше, но он опять подгрёб меня под бочок, впечатав носом в свою подмышку.

– Дёрнешься, опять трахну. Мне всё ещё мало. – Прошипел он мне на ухо, зарываясь носом в мои волосы, шумно вдыхая... Нет, это даже не запах, это просто нестерпимая вонь! – Вкусная…

– Да как мало-то! – Ну нет предела моему возмущению.

– Детка, я не трахался пять месяцев, и если это и есть тема твоего разговора, то на кой хер разговаривать, когда можно просто заниматься.

Всё! Не могу с ним. Это какое-то безумие!

– Дан! – Закатив глаза, я пыталась собраться с мыслями, так как мозги он заканифолил мне знатно. – Это несерьёзно. Я не знаю тебя. Мы по большому счёту даже не знакомы…

– Это ты вовремя вспомнила. Давай знакомиться, – ухмыльнулся он, протягивая мне руку. – Соболев Даниил Владимирович, двадцать девять лет, москвич. Вредные привычки: курю, могу выпить и обожаю трахаться с одной охеренной занозой. А так… Практически ангел.

– Дааан! – Ну как с ним вообще можно говорить о чём-нибудь серьёзном? – Мы не знаем друг друга? Мы знакомы по большому счёту неделю. И всю эту неделю трахались.

– Зай, а разве это не знакомство? Мы узнавали друг друга поглубже, во всяком случае я. И вообще, – он скосил на меня глаза и облизнулся. Кипяточек везде и даже именно там, где поглубже. – И вообще… Вот смотри, – он повернулся на бок, и мои мозги вышли из чата, потому что я тут же утонула в его глазах. – Мы с тобой и на воздушном шаре покатались, и на вертолёте полетали, и ужин приготовили, и байк угнали, даже в гонках поучавствовали, это я ещё про тир и парк не вспомнил. Хотя нет, вспомнил. Да этого романтИка на всю жизнь хватит.

– Угу. – Хихикнула я. – И везде успели потрахаться.

– Зай, а как без этого. У нас же были романтические свидания. Так что, я считаю, знакомство состоялось. Что не так-то?

Нет, вот когда он это сказал, и всё вроде так, но…

– Это несерьёзно. – Буркнула я, отворачиваясь от него.

– Ммм, – его лапища тут же прилегла на мои булки. – Серьёзно? Кстати… – Его палец скользнул по…

Да ну нееет. Это же больно!

– Даже не думай, извращенец! – Рявкнула я, тут же переворачиваясь на спину, от греха подальше. – Я серьёзно. Нельзя выскакивать замуж за первого встречного.

– А беременеть от первого встречного, значит, можно? Где логика?

– Да ну нет её, этой логики! – Я шумно выдохнула, понимая, что наш разговор движется по кругу. – Но это несерьёзно.

– Стэээф… – Его пальцы скользнули по моей щеке. – Я дурак, детка. Не сказал самого главного. Я люблю тебя, малыш. Хотя нет, сказал. Но ты же так и не прочла то письмо. Хотя там я всё тебе написал.

Я так его и не прочла. Зато сейчас, пока он готовил на кухне завтрак, а я тихонько постанывала, пытаясь найти удобное положение для своего измученного тельца, я сидела и читала его письмо, смахивая пальцами дрожащие на ресницах слезы. Господи, если бы я его тогда нашла…

«Маленькая моя, я должен уехать. Когда вернусь, сказать не могу. Не от меня зависит, как ты понимаешь. Предположительно месяца через три, но случиться может всякое. Ни о чём не беспокойся. Оставайся у меня, забирай все свои вещи и волоки свою попку домой. К нам домой. Ключи в прихожей. Я оставил тебе деньги. Купи всё, что тебе нужно. Каждый месяц я буду переводить тебе ещё, так что не волнуйся. Учись спокойно.

Нам нужно будет очень серьёзно поговорить, но это уже по моему возвращению. Так что дождись меня и не делай глупостей. Не придумывай себе ничего.

И ещё… Я понимаю, что я редкостная скотина, солнышко. Ты уж меня прости. Но… Эта ночь была самым лучшим, что было в моей жизни, и, как ты понимаешь, она может закончится не совсем так, как ты рассчитываешь. Хотя я очень рассчитываю на то, что она закончится именно так. Во всяком случае, я всё для этого сделал. Да, Стэф, я именно об этом, и не бухти! Если ты забеременеешь, даже не вздумай! Ты слышишь? Даже не вздумай сделать аборт. По моему приезду всё решим с академкой. Нам с тобой рассчитывать нужно только на себя. Так что, по возвращению я надеюсь увидеть тебя телепузиком.

Ну вот, вроде и всё, что я хотел тебе сказать. Или не всё? Конечно не всё!

Я люблю тебя, Кукла. Твой товааарищ капитааан.»

Я сидела, закусывая губы, перечитывая его снова и снова, даже не понимая, что по моим щекам текут слёзы, что мне так тепло и хорошо. Что вот он, тот пазл, единственный, которого мне не хватило тогда, но… Без него всё стало чёрным и уродливым. «…Не придумывай ничего…» А я… А я именно и придумала, насочиняла такого, что впору было закапываться в землю, что я, собственно говоря, и сделала, вывернув наизнанку свою душу и всю свою жизнь. Маленькая глупая Стэф, которая выдумала сказку-страшилку и сама же в неё поверила, а разговор…

– Детка! – Его голос, и я подняла голову, улыбаясь сквозь слёзы. – Тащи сюда свою неугомонную задницу и давай завтракать.

И я иду к нему, прижимая к груди это письмо, понимая, что моя душа сейчас просто разорвёт грудную клетку от любви к нему.

Замерев в дверях, я смотрела на него, зажимая кулаком рот, наблюдая за каждым его движением. Мой хищник. Мой настолько, насколько может быть любимый человек. Его спина напряглась, и он медленно повернулся, бросая на меня горячий взгляд. А у меня огненные всполохи по всему телу и грёбаные бабочки уже даже не в животе, а походу в мозгах. Фр-фр-фрррр… До нервной почесухи.

– Иди сюда, исчадье рая.

Куда сюда? Господи… От что опять? А я-то хороша… Потому что иду, потому что вжимаюсь в него, чувствую его желание. Ещё бы не чувствовать, когда он голый и наши тела разделяет только идиотский кухонный фартук на нём, с, матерь божья, голой бабой!

– Дааан… – Да у меня голос срывается и дрожит. А моя рука… Нет, я не знаю эту конечность, и она явно не моя, потому что она уже бесстыдно скользнула вверх по мужскому бедру, обхватывая тяжёлый пульсирующий ствол, проводя по нему от самой головки до паха.

– Я так понимаю, на хер завтрак, мелкая? – Хриплый шёпот у самого уха, и я, облизывая губы, тихо выдыхаю:

– На хер завтрак, товааарищ капитааан!

И снова весь мир качается, и снова горит всё тело, и снова крик до сорванных связок, и вся вселенная в этих толчках и хриплом шёпоте:

– Я люблю тебя…

А потом он стоял прямо в кровати на коленях, голый, и надевал мне на палец кольцо, а я ругалась, говоря, что это самое неприличное из всех неприличных предложение руки и сердца, на что он, наклонив голову на бок, ухмыльнулся и тихо хмыкнул.

– Ты уверена?

И что? И вот уже кольцо лежит на головке его члена, а Дан с умным видом вещает:

– Стефка? Ты выйдешь за нас замуж?

Н-да-а-а-а... Вот теперь уж точно самое неприличное предложение руки и сердца.

Глава 67

– Я не знаю, что между ними произошло, детка. – Дан затянулся и выпустил в потолок дым. – Я перерыл все архивы, всё, что только было можно. На твоего отца ничего не было. Было что-то на мать, но как только я стал копать, вся информация ушла под гриф «Совершенно секретно». А потом и вовсе исчезла, будто Зиминой Галины никогда не существовало. А по моему отцу информации не было с 1999 года. До этого всё розово-шоколадно с послужным списком, а потом… ничего. Дальше всё интереснее. Я нашёл сделку по угольному разрезу и нашёл список всех работ, которые там велись, и опять же. Через три года после начала разработки разреза – глухо. А самое интересное то, что из всех документов исчезла шахта семнадцать.

– Дан, но почему ты уверен в том, что это мой отец убил всю твою семью?

Моя голова лежала на его груди, а пальчик выводил круги на твёрдом животе, который от каждого движения напрягался ещё сильнее, как и то, что было ниже.

– Стэф, – вздохнул он, приподнимаясь, целуя меня в макушку, – ты сейчас по заднице получишь. Не начинай делать то, что не собираешься заканчивать. Ты хотела услышать то, что произошло. А сама чем занимаешься?

– Прости, пожалуйста, – покраснев, как помидор, протянула ладошку и осторожно погладила… Н-да… – Ложись баиньки, маленький. – прошептала, опуская голову вниз и целуя его, причём очень целомудренно в налившуюся головку.

– Пиздец, успокоила! – простонал Дан, как-то вот прямо очень неспокойно. – Иди сюда!

Плииин, ну что я сделала опять-то не так. И погладила, и поцеловала, а ему всё не в бок! Но он уже подтянул меня к себе повыше и накинул на бедра одеяло, лишая меня возможности время от времени оглядывать стратегически важные места.

– Ты будешь слушать или ну его на фиг, да спать ляжем? – прихватывая губами мочку уха, потянул он.

– Угу. – вытянув губы трубочкой, заныла я.

– Я даже уточнять не буду, что конкретно «угу». – тихо засмеялся он, обхватывая меня рукой, прижимая к себе. – Так о чём это я? Почему я знаю это? Да потому что твой отец сам это сказал. – Он снова закурил. – В тот вечер я не мог заснуть. Ходил из угла в угол. Пока не решил спуститься в библиотеку. Я услышал громкие мужские голоса, доносящиеся из кабинета отца. Время было уже часам к двум ночи, и присутствие кого-то постороннего в доме было по меньшей мере странно. Я не знаю, какая нелегкая меня туда понесла, но факт есть факт. Уже через пять минут я был около отцовского кабинета, дверь которого была приоткрыта.

– Я не желаю ничего слушать! – кричал твой отец. – Мы должны заявить в министерство, что нашли его.

– Никто об этом не знает, и мы можем организовать его отправку нашим европейским партнёрам под видом антрацита.

– Какого антрацита! Шахту надо закрывать!

– Я сказал нет! – кричал мой отец. – Нам не дадут этого сделать. Ты что, думаешь, что георазведка уже не сообщила об этом куда надо? Нас передавят, как котят. Не думаешь о себе, подумай о жене! Галка беременна!

– А ты о моей жене не беспокойся! Для чего вы с ней встречаетесь, во что ты её втянул? Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься?

– Я втянул? – мой отец рассмеялся. – А может, это она меня втянула…

– Не смей! – Крикнул твой отец, и после этого раздался звук потасовки. – Имей в виду, если с ней что-то случится… Я тебя убью.

– Ты мне угрожаешь?

– Я всё тебе сказал! – крикнул твой отец.

Я еле успел отскочить от дверей и спрятаться в нишу, как дверь с грохотом распахнулась, и Зимин вышел.

– Запомни, я это так не оставлю! – кричал он, спускаясь по лестнице и уходя из дома.

А утром следующего дня… – он закрыл глаза и сжал переносицу пальцами. – Выстрелы раздались настолько неожиданно, что я сначала даже не понял, что это. Я спускался вниз, когда он вышел из комнаты. Человек в маске. Ты знаешь, я иногда до сих пор вижу, как медленно поднимался автомат, как он улыбнулся и его слова:

– Соболевский щенок. Ничего личного.

А потом боль. Разрывающая тело, выключающая меня. Сколько я там лежал в доме, заваленном трупами? Они расстреляли всех: отец, мать, прислуга. Не оставили никого, кроме меня. Меня спасло только то, что не было контрольного выстрела. Он решил, что я мертв. Четыре проникающих. И это чудо, что не был задет ни один орган и не повреждён ни один крупный сосуд. Я выжил чудом и то только потому, что по какой-то случайности к нам приехала мать отца. В доме всё было перевернуто. В отцовском кабинете все ящики стола были вывернуты, даже днища выбиты. Были вскрыты все шкафы, все задние стенки выломаны. Со стен был снят весь декоративный камень, почти разобран камин. Они что-то искали, перевернув весь дом, но, видимо, так и не нашли. Бабушка меня обнаружила там, где они меня бросили, на ступеньках между этажами. Полгода больниц. Тяжелейшее восстановление. Она прятала меня ото всех. Все активы перешли к Зимину. Только права на недвижимость и личные счета перешли ко мне. И, слава богу, твой отец их не проверил.

– Но почему ты решил, что это он? – я прошептала эти слова так тихо, до сих пор не веря в то, что можно вот так расстрелять целую семью? Как можно спокойно выстрелить в десятилетнего ребёнка и оставить его умирать рядом с телами его родителей?

– Почему? – задумчиво потянул Дан. – Действительно, почему? Может, потому что я, уже теряя сознание, услышал, как кто-то крикнул, что Зимин должен быть в курсе?

Я вздохнула, закапываясь лицом в его грудь, вдыхая его запах, не понимая абсолютно ничего, кроме того, что всё слишком понятно, слишком прозрачно для того, чтобы быть правдой и не быть ею одновременно. И так же понимая, что вопросов-то меньше не стало, их стало ещё больше. Что они нашли? Почему отец требовал, чтобы Соболев о чём-то кому-то рассказал, и во что была втянута моя мать. И вдруг…

– Что ты сказал? – я подняла голову, заглядывая ему в глаза. – Какой номер шахты?

– Семнадцать.

– Дневник… – выдохнула я. – Дан, мамин дневник. Там была странная запись. Я подскочила на кровати, садясь на него, оседлав бёдра и тут же морщась от боли во… да везде, а не только там. – Ууу. – Заныла она, прикрывая ладошкой причинное место, понимая, что там всё горит огнём.

– Больно, мелкая? – подняв руку, он смахнул с моего лица прилипшие пряди, проводя костяшками по щеке.

– Угу, – всхлипнула я, ощупывая пальцами опухшие саднящие складочки, морщась и вздрагивая от очень неприятных ощущений.

– Ну прости меня, – шепнул он, обхватывая ладонью мой затылок, наклоняя голову вниз, целуя мои скулы, глаза, губы, которые тоже были вас распухшие, покусанные. – Не сдержался. Так что там насчёт дневника?

– Я нашла мамин дневник, он был в старом охотничьем домике. Там… там всё написано очень странно. Это больше похоже на шифр. Фамилии, непонятные знаки, цифры. Но я помню одну запись. U17 и крест.

– Где этот дневник? – его лицо внезапно стало очень серьёзным. – Стэф, детка, где он?

– Он дома. У отца. Я спрятала его так, что никто не найдёт.

– Твою мать. Он мне нужен. Я хочу разобраться в этой истории, она не даёт мне покоя. Что тогда случилось? Почему и за что погибли мои родители?

– Ты мне скажешь, где он находится, я попробую его забрать.

– Дан, не смей! Это опасно! – я чуть не подавилась. Меня всю затрясло.

– Не бойся, малыш. – улыбнулся он. – Меня не так легко убить, как может показаться. Так что…

– Она… Внизу в комоде, там есть скрытый ящик в нижней панели. – выдохнув, прошептала я.

– Отлично. А теперь спать. Завтра у нас тяжёлый день.

– Спать? – вот как-то очень разочарованно получилось, тем более я очень явно чувствовала, как одна штука спать и не особо собиралась.

– Спать. – хмыкнул он, прекрасно понимая, о чём я. – Именно спать. Стэф, ну это несерьёзно. Одного раза мне будет мало, а… завтра утром ты не встанешь. Так что укладывай свою задницу мне под бочок и баиньки.

И вот ведь что странно, стоило мне только лечь, как меня тут же словно выключили из сети. И уже через пятнадцать минут я сопела в две дырочки, открыв рот и пуская слюни. Н-да… просто секси-герла.

* * *

Я проснулась уже под утро. И ещё не открыв глаза, уже знала, что его нет. И причём не только в кровати, но даже в квартире.

– Чёрт, чёрт, чёрт! – рычала я, прыгая по спальне. Выискивая хоть какую-нибудь одежду. Понимая, что ни черта, кроме разодранного свадебного платья и больничной пижамки у меня нет. Комбез я сразу же засунула в стирку, а потом, за бесконечными потрахушками и поглощением еды в неимоверных количествах, я забыла вытащить его из стиралки, и сейчас стояла в бойлерной и морща нос, рассматривала абсолютно мокрые штанишки.

– Ну ведь дура! – ныла я, вешая их на сушилку. – И вот как теперь?

Промаршировав обратно в спальню, открыла огромный шкаф, перебирая аккуратные стопки одежды. Блин, если сравнивать с моими шкафами, где сам чёрт ногу сломит, то… Стыдно? Стыдно, да и фиг с ним. Вытянув зимний спортивный флисовый костюм, закопалась носом в тёплый ворс. Он пах им. Пах, как и всё в квартире.

Натянув его на себя, полезла шуровать по ящикам. Как и следовало ожидать, его носки на мне были в аккурат почти как чулки. Да, он весь большой, и самое главное везде. Везде. Уффф. Опять пожар жидким пламенем по щекам, шее, груди. И внутри такая тяжёлая тянущая пульсация, что хоть волком вой. Мне его не хватало. Не хватало так, что я сходила с ума. И было всё равно, что там всё болит, всё равно, что не прикоснуться. Я его хотела. Хотела, как мартовская кошка. Готовая прыгать на нём и корчиться под ним сутки напролёт.

– Всё это гормоны… – шипела я, с удивлением глядя на грёбаные лабутены, понимая, что в его носках в них просто не влезу. – Гормоны, будь они неладны, – бурчала, ползая на четвереньках в прихожке, вытягивая с полок его военные говонодавы, понимая, что они на мне, как клоунские ботинки, да какие ботинки? Лыжи – они и есть лыжи, и как их не завязывай, мой тридцать пятый из его сорок пятого вылетал со свистом.

– Да что ж ты такой большой, гадский капитааан? – Ныла я, сидя на полу расставив ноги, перебирая пальцами.

Было обидно так, что хотелось плакать, но я с упрямством ослицы натянула их на себя, стянув шнурки и липучки до возможного, и даже попыталась сделать пару шагов, чуть не запахав носом. Сначала я запуталась в своих же собственных ногах, а потом… Боты отдельно – дура-дурацкая отдельно.

И что? Да ни хера и лука мешок! Смахивая со щёк слёзы, я стояла на кухне у окна, держа кружку с какао обеими руками, и отпивала сладкий до невозможности горячий шоколад, вглядываясь в ночь, считая падающие снежинки, высматривая его внедорожник, понимая, что боюсь за него. Боюсь так, как никогда ни за кого не боялась.

– Всё будет хорошо, маленькая, – шептала я, поглаживая пальцами живот, – всё будет хорошо, и наш папа скоро вернётся. Очень скоро.

Пока не раздался телефонный звонок, и я не услышала голос.

– Если хочешь, чтобы он остался жив, немедленно возвращайся домой.

А вы знали, что достаточно всего одного слова, чтобы ваше сердце остановилось, и в мире остался только один цвет – чёрный?