Текст книги "За секунду до любви (СИ)"
Автор книги: Вирсавия Вайс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 38 страниц)
Глава 58
Утро двадцать пятого ноября.
Ночью выпал снег. Я не спала, ходила из угла в угол. Уже вымотанная в ноль. У меня не осталось сил ни любить, ни ненавидеть. Как, оказывается, легко можно убить душу. Всего лишь холодом. Всего лишь молчанием. И окончательно добить безразличием.
Стоя у окна, я смотрела на то, как с неба, чёрного, как моя душа, сорвались первые снежинки. Как снегопад постепенно набирал силу, превращаясь в плотную снежную пелену. Он словно ставил окончательную точку после моего лета, полного счастья и горя, после моей осени, полной слёз и отчаяния. И вот сейчас всё это заметал, прятал плотный слой снега.
– Мама найдёт выход, маленький мой. – Шептала я сквозь слезы, касаясь живота дрожащими пальцами. – Мне нужно это сделать. Я хочу, чтобы у нас с тобой в будущем не было ни одной тени прошлого. Как только мама всё узнает, мы с тобой уйдём из этого мавзолея, в котором никогда не было счастья.
И до самого утра. Я боялась закрыть глаза, боялась, что мне не хватит этих минут. И всё ещё пыталась найти ему оправдания. Почему он это делает? Что же такого произошло тогда, что я вынуждена заплатить такую цену? Я встречала утро уже полностью одетая, готовая встретить этот день. Свадебное платье висело в углу белым саваном. Оставалось всего два дня. Два дня. И мне нужно, собрав последние силы, прожить их и не свихнуться окончательно.
Морозный туман за окном машины был густым и непроглядным, словно сама природа отказывалась видеть то, что должно было случиться. Я сидела на заднем сиденье рядом с отцом, и между нами пропастью зияла пустота, холодная и безмолвная, как могила. Мы не разговаривали. Не было нужды. Всё было решено.
Я смотрела на проплывающие мимо силуэты домов и голые ветки деревьев, но не видела их. Перед глазами стояло одно: безликий кабинет юриста и лист бумаги, который я должна подписать. Бумага, которая перережет последнюю нить. Не между мной и отцом – эту нить он разорвал давно. Между мной и тем, кто жил внутри.
«...об отказе от родительских прав... согласна передать ребёнка после родов... обязуется никогда не разыскивать... не устанавливать контакт...»
Каждое слово из проекта документа, который он показал мне накануне, прожигало мозг, как раскалённое железо. Это был не юридический термин. Это был смертный приговор, вынесенный моему собственному ребёнку. Его приговор. И я была палачом, который должен был поставить подпись.
Рука сама потянулась к животу, уже плотному, скрытому под толстым свитером. Там, под ладонью, тихо шевельнулось. Слабый, едва уловимый толчок. Первый. Не «бабочки», как пишут в дурацких книжках, а настоящий, уверенный удар. Жизнь. Он напоминал о себе. Просил защиты. А я везла его для того, чтобы разорвать самую главную связь, которая только может быть.
Горло сжал спазм. Я резко отвернулась к окну, стиснув зубы, чтобы не зарыдать. Слёзы были непозволительной роскошью. Они были бы признанием слабости, боли, любви. А у меня не было права ни на что, кроме холодной, безжизненной покорности.
Держать себя! Держать, несмотря ни на что!
Отец сидел неподвижно, глядя перед собой. Его профиль был высечен из гранита. Ни тени сомнения. Ни искры чего-то человеческого. Он заключал сделку. Ликвидировал актив. Избавлялся от проблемы.
Машина остановилась. Я вздрогнула, словно от толчка. Мы приехали.
– Выходи, – его голос прозвучал ровно, без интонации.
Я медленно открыла дверь. Ноги были ватными. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не смог рассеять тяжёлую, сладковатую тошноту, подступающую к горлу.
Кабинет юриста был таким, каким я его и представляла: дорогая мебель, глянцевый пол, портреты важных людей на стенах. И запах. Запах дорогой бумаги, кожи и страха.
Юрист – подтянутый мужчина в идеальном костюме – встретил нас почтительным кивком. Вежливая маска, дорогая улыбка, автоматически выверенные движения. Идеальный спектакль. Он разыгрывал его сотни раз, для него это рутина. Копаться в грязи человеческой души. «Мерзкое занятие, но кто-то же должен копать могилы», – так всегда говорила Татка, когда делала что-то, чего не хотела.
На столе лежал один-единственный документ. С набранным текстом: обязательство сторон, взаимные договорённости и сроки их исполнений.
– Прошу вас. – Притворная улыбка адвоката и лёгкое движение руки. – Всё готово, Альберт Францевич, мы можем начинать.
– Стэф, – взгляд отца. И мне на какую-то долю секунды показалось, что в глубине его глаз что-то блеснуло. Но маска настолько быстро встала на место, что я вздохнула. Показалось…
– Я готова. – На выдохе твёрдо сказала я. Усаживаясь в кресло и беря в руки документы, пробегая по нему глазами.
– Стефания Альбертовна, вы подтверждаете, что действуете добровольно, без принуждения, и осознаёте все последствия данного решения? – его голос был гладким, как шёлк.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Голоса, как и сил, больше не было. Он застрял, встал колом где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу, где кричало и билось в истерике что-то маленькое и беззащитное.
Адвокат протянул мне дорогую перьевую ручку. Она была тяжёлой и холодной, как оружие.
Я взяла её. Пальцы не слушались, дрожали. Я посмотрела на отца. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего. Ни победы. Ни удовлетворения. Просто... пустота. Как будто он подписывал отчёт о проделанной работе.
«Подпиши, и ты получишь дневник. Подпиши, и всё это закончится».
Сделка. Холодная и бездушная.
Но это не закончится. Это будет длиться вечно. Этот день. Этот кабинет. Холод ручки в пальцах. И этот тихий, предательский удар где-то внутри, словно прощание.
Я опустила взгляд на бумагу. Чёрные строчки расплывались перед глазами. Я сжала ручку так, что пальцы побелели.
И подписала.
Не своё имя. Я подписала чью-то смерть. Чью-то жизнь. Я поставила крест на самом дорогом, что у меня было. И даже не за правду. А за её призрак. За жалкую возможность заглянуть в душу мёртвой женщины, пока я сама убивала свою.
Я бросила ручку на стол. Звук отскочил от стен и замер в гробовой тишине.
– Всё в порядке, – сказал юрист. – Документ составлен и подписан.
Я не смотрела на него. Я смотрела в окно, на серое, безучастное небо. Всё внутри превратилось в лёд. Не было больше боли. Не было отчаяния. Была только чёрная, бездонная пустота. Я стала такой же, как он. Холодной. Пустой. Мёртвой.
Отец что-то сказал юристу, его голос донёсся до меня как сквозь вату. Потом его рука легла на мой локоть, ведя меня к выходу.
Я шла, не чувствуя ног. Внутри было тихо. Тот, кто стучался изнутри всего полчаса назад, затих. Смирился. Простил? Или просто... отступил, поняв, что защиты не будет.
Дверь в машину захлопнулась с гулким, резким звуком, заставив меня поморщиться, как от зубной боли. Мир за окном снова поплыл мимо. Но всё было по-другому. Он словно потерял краски, став чёрно-белым.
Я сидела и смотрела в никуда, в это чёрно-белое безмолвие, и где-то очень глубоко, под толщей льда, в которое превратилось моё сердце, медленно, мучительно умирала последняя часть меня. Та, что ещё могла любить. Та, что ещё могла чувствовать боль. Та, что была матерью. А ночью я мчалась в машине на окраину посёлка, к самому лесу.
Я не помнила дороги. Но неслась вперёд сквозь начинающуюся метель, рискуя слететь с дороги и завязнуть в этом ледяном белом плену. Но меня гнала вперёд потребность бежать. Бежать от того холодного кабинета, от взгляда отца, от себя самой – от той, что поставила подпись. Потому что боль и ярость выкручивали меня, выламывали каждую косточку, разрывали душу на куски, разметеливая их в бесконечности.
Снег хрустел под ногами, забивался в кроссовки, делая их неподъёмными снежными оковалками. Он забивался за воротник, рвал волосы и слепил глаза. Я бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом морозный воздух, который обжигал лёгкие, но не мог спасти меня от жгущего яда, разъедающего меня изнутри.
Ветви деревьев хлестали по лицу, словно пытаясь остановить, образумить. Но я не останавливалась. Я бежала к единственному месту, где когда-то была счастлива. К старой охотничьей избушке на берегу ручья.
Вот и он, покосившийся сруб, почти невидимый под шапкой снега. Я толкнула скрипучую дверь и влетела внутрь, рухнув на колени на замшелый, пыльный пол. Запах старого дерева, влажной земли и... и чего-то ещё. Давно забытого. Счастья.
И тут меня накрыло.
Не рыдания. Не истерика. Волна воспоминаний, такая яркая и такая болезненная, что я согнулась пополам, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.
Мама. Она сидела на этом самом полу, на старой медвежьей шкуре возле камина, в котором трещали дрова. Танцующий огонь освещал её лицо, окрашивая её густые каштановые волосы огненно-красными бликами. А я, маленькая, устроилась у неё на коленях. За окном, так же, как и сейчас, выла метель, а она читала мне сказку. Не про злых колдунов и страшных драконов. Про добрых волшебниц, которые всегда приходят на помощь. Про принцев, которые находят своих принцесс не по размеру туфельки, а по свету в душе.
«И они жили долго и счастливо, моя радость, – её голос, тёплый и нежный, обволакивает меня. Мои глаза почти закрываются. На щеках играет румянец. – И у тебя всё будет хорошо. Ты вырастешь, встретишь своего принца, и он сделает тебя самой счастливой на свете».
Я верю. Я верю каждому её слову. Пахнет хлебом, который она испекла в русской печи, которую складывал папа, тогда ещё он был папой, а не отцом, и яблоками, привезёнными из города. Пахнет безопасностью. Пахнет любовью.
Слёзы хлынули ручьём, горячие, солёные, безнадёжные. Я сжимала руками живот, где тихо шевелилась новая жизнь, и рыдала, как тогда, в детстве, когда разбивала коленку. Но сейчас не было никого, кто бы прижал меня к груди и сказал, что всё будет хорошо.
Всё будет хорошо.
Ложь. Всё было хуже некуда. Её принц, мой отец, оказался монстром. А мой... мой принц оказался подлецом, для которого я была только возможностью отомстить. И я, такая глупая, такая наивная, поверила в сказку. Я позволила ему втереться в доверие, позволила себе полюбить, а потом... потом подписала смертный приговор нашему ребёнку. За что? За жалкие клочки бумаги, за правду, которая, я теперь это понимала, уже ничего не изменит.
Кусая губы в кровь, я колотила кулаками по старому скрипучему полу, пытаясь заглушить боль внутри. Но она была сильнее. Она выла во мне, рвала на части, требовала ответа. Какой смысл теперь в этой правде? Что я скажу этому малышу, если... когда... мы уйдём? «Прости, я спасла нас, продав тебя за дневник твоей бабушки»?
Всё моё тело трясло от рыданий. Я лежала на холодном полу, эмоционально вымотанная, опустошённая, и смотрела в потолок, где плесень и паутина рисовали причудливые, уродливые узоры. Узоры моей жизни.
Снег за окном всё усиливался, заметая следы. Заметая прошлое. Но внутри ничего не заметало. Там оставалась жгучая, незаживающая рана. И тихий, предательский удар где-то в глубине – вечное напоминание о цене, которую я заплатила. Цене, которая оказалась дороже любой правды.
– Ненавижу!
Этот крик вырвался из самой глубины души, из того самого места, где когда-то жила вера, надежда и та самая, дурацкая, детская любовь. Он разорвал ледяную пелену молчания, сотряс стены старой избушки.
– НЕНАВИЖУ!
Каждого. Каждого, кто прикоснулся к моей жизни и оставил на ней грязный, липкий след. Отца, который превратил меня в разменную монету. И его... Дана. Человека, который подарил мне небо, а потом вырвал его с корнями, оставив после себя лишь выжженную пустыню.
Шатаясь, не видя ничего сквозь пелену слёз, я подошла к дальней стене, к тому самому растрескавшемуся бревну. Пальцы, дрожащие и непослушные, нашли знакомую щель. Я с силой дёрнула, и кусок гнилой древесины подался, открыв тайник. Наш с мамой. Тайник, о котором не знал никто.
Там лежал он. Старый, тяжёлый «Маузер С-96», завёрнутый в промасленную тряпку. Мама называла его «наш страж». Показывала мне, как его чистить, как заряжать. Говорила, что в жизни бывает всякое, и женщина должна уметь постоять за себя. Я смеялась тогда. Сейчас – нет.
Я вытащила его. Холод металла обжёг ладонь. Рядом лежала коробка с патронами, тускло поблёскивавшая в полумраке. Я, рыдая, размазывая слёзы по грязным щекам, на ощупь, по памяти, вставила обойму. Глухой, металлический щелчок.
Я вышла на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо наотмашь, слепя, обжигая кожу. Но я не чувствовала холода. Внутри горел ад.
Я подняла тяжёлый пистолет. Перед глазами, как призраки, вставали они.
ОТЕЦ. Стоит в своём кабинете, с холодными, пустыми глазами, протягивая мне ручку для подписи.
– За маму! – завыла я, и палец спустил курок.
Глухой хлопок, странно тихий в завывании ветра. Призрак отца разлетелся на тысячи снежинок.
ДАН. Стоит передо мной, с той своей хищной, обезоруживающей улыбкой. Смотрит так, будто я – всё, что у него есть.
– За меня! – крикнула я, и снова выстрел. – За то, что ушёл! За то, что бросил нас!
Его образ дрогнул и растаял в белой пелене, оставив после лишь горький привкус предательства и боли.
Я стреляла снова и снова. В Сидорчкуа. В адвоката. В каждого призрака, каждого демона, что терзал мою душу. Каждый выстрел был попыткой выжечь эту боль, выпустить наружу ту ярость, что разрывала меня изнутри.
Патроны кончились. Затвор встал на затворную задержку. Внезапно наступившая тишина оглушила. Снег падал на раскалённый ствол, шипя и испаряясь.
Всё. Пусто.
Ни облегчения. Ни торжества. Только всепоглощающая, давящая пустота. Ярость исчезла, она методично вылетела по кускам с каждой пулей, а боль... Боль осталась. Она была теперь тихой, глухой, вросшей в самое нутро.
Ноги подкосились. Я рухнула в снег, глубокий и холодный, как моё отчаяние. Оружие выскользнуло из ослабевших пальцев. Я лежала на спине, и снежинки падали на моё лицо, смешиваясь с горячими, бесполезными слезами. Они текли ручьями, беззвучные, горькие. Рыдания сдавили горло, волнами сотрясая всё тело, отдавая болезненными спазмами внизу живота.
Я проиграла. Не им. Себе. Той, что когда-то верила в сказки. Той, что была способна любить. Я стреляла в призраков, а убивала последние остатки себя. Теперь во мне не осталось ничего. Ни ненависти. Ни любви. Только снег, холод и всепоглощающая, бесконечная усталость.
Нет больше девочки, так верившей в сказку. Теперь есть холодная сука, которая порвёт любого, кто встанет на её пути.
– Не бойся, маленький, – я медленно встала, смахивая слёзы, улыбаясь, вглядываясь в пустоту ночи. – Мама никому не даст тебя в обиду! Мы уничтожим их всех. До единого!
Глава 59
Рассвет
Уставилась на… Господи, что это такое? Я листала пожелтевшие страницы, вглядываясь в строчки. Ничего. Пустота. Полная абракадабра. Страницы были испещрены столбцами цифр, дат, фамилий, которые ничего мне не говорили. «Воронов», «Клыков», «Шершень». Между ними – странные значки, похожие на шифр: треугольники, перечёркнутые круги, стрелки.
Сердце, уже онемевшее, снова заныло от разочарования. Я ждала ответов. Ждала понять её, маму, её боль, её тайны. Что случилось тогда? Какая кошка пробежала между моим отцом и Соболевым? При чём здесь мама? А получила... какой-то шифрованный отчёт.
«Почему? – стучало в висках. – Почему ты это прятала? Что в этом такого страшного? Страшного настолько, что ты спрятала её там, где никто никогда и искать не будет».
Да я бы тоже её не заметила, если бы не отошла доска. Я уже положила ствол на место, когда увидела, что исчезла коробка с патронами. Я оглянулась. На столе её тоже не было, и тогда я сунула в нишу руку. Пальцы сразу провалились в отверстие, в которое упала коробка, именно там и лежала эта тетрадь.
Я вглядывалась в каракули, в цифры, пытаясь найти логику, ключ. Часы пролетели незаметно. Рассвет сменился хмурым утром. Голова раскалывалась от напряжения, глаза слипались.
«14.03.2003 – 500 – Воронов – Δ»
«22.07.2003 – 150 – Клыков – Ø»
«10.11.2003 – 750 – Шершень – →В.»
«U17 – 6-45»
Что это? Платежи? Даты? Коды операций? А эти значки? «Δ» – что, треугольник? «Ø» – перечёркнутый круг? «→» – стрелка? Что такое U17?
Я схватила карандаш и на чистом листе стала выписывать всё подряд, ища закономерности, ассоциации. Может, это географические обозначения? Или коды валют? Или... или что-то, связанное с отцом? С его бизнесом?
Мысли путались, усталость брала своё. Я уже почти готова была швырнуть эту чёртову тетрадь в стену, как мой взгляд упал на одну из последних записей.
«15.05.2004 – 0 – Соболь – †»
Дата. Ноль. Фамилия. И... крест. †. Символ смерти.
Дата была за месяц до той самой трагедии. До расстрела семьи Соболевых.
Кровь застыла в жилах. Я снова пролистала страницы назад, отыскивая другие упоминания этой фамилии. И нашла. Запись за год до этого.
«20.04.2003 – 200 – Соболь – ✓»
Галочка. Знак выполнения? Согласия?
Я откинулась на спинку стула, в глазах потемнело. Эта тетрадь... это не дневник. Это был учёт. Учёт чего-то тёмного. Опасного. И фамилия Соболь, фамилия отца Даниила, была вписана в эти колонки. Сначала с галочкой. Потом – с крестом.
Мама не просто знала о том, что происходит. Она это фиксировала. Она вела учёт. Но чему? Платежам? Заказам? Угрозам?
И самый главный, самый страшный вопрос: на чьей стороне она была? Была ли она жертвой, пытавшейся собрать улики? Или... соучастницей?
Я сидела и смотрела на эти беспощадные, бездушные строчки, и последние остатки той, детской иллюзии безоблачного счастья превратились в пепел. Холодный и мёртвый. Она оставила мне не утешение. Она оставила мне головоломку, разгадка которой могла оказаться смертельной. И я теперь была обязана её разгадать. Потому что иначе эта тайна поглотит и меня, и моего ребёнка, как поглотила её.
От моей прошлой жизни уже не осталось ничего. А новая, на пороге которой я сейчас стояла, напоминала бег по вертикали, и я могла сорваться в любую секунду.
Два дня в тумане. Я не хотела ни с кем разговаривать, никого видеть. Я сидела куклой, у которой вырвали душу, у окна, у окна и смотрела на проклятый снег, который так и сыпал. Он был анестезией моей боли. И только ночами, когда огромный дом погружался в гробовую тишину, я давала себе свободу. Я плакала. Навзрыд, зарывшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал. А потом сидела над старой тетрадью, выискивая способы решения этой головоломки. Но чем дольше я сидела, тем чётче у меня было ощущение, что я бьюсь лбом в стену. Пока не свалилась в беспробудный сон, надеясь только на одно, что это последняя моя ночь в этом доме.
Глаз было не разлепить. Голова трещала, в животе всё скручивало в болезненный узел. А что у нас сегодня? Ах да! А сегодня у меня день свадьбы.
День, который должен был стать самым счастливым, а на деле превратился в похороны моей свободы. В сделку с совестью. Я стояла перед зеркалом в дурацком, невероятно дорогом платье, которое сковывало каждое движение, утягивая мой живот до боли. Белое кружево, жемчуг, фата... и внутри – сжавшийся в каменный комок страх и ярость. Всё было не так. Платье жалo, туфли натирали, а от запаха лака для волос снова подступала тошнота.
Танька суетилась рядом, поправляя складки, но её обычная болтливость куда-то испарилась. Вместо этого – напряжённое молчание и какая-то отстранённость. Её взгляд был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Она уже родила. Прекрасного мальчугана почти под пять кило весом. Щекастый, вечно голодный крикун. Роды начались ещё две недели назад, её еле успели довезти до роддома, и сейчас тёмные тени под глазами и нервно сжатые губы говорили о том, что ей очень тяжело. Она постоянно тихонько постанывала и выгибалась, обхватывая поясницу двумя руками. И жаловалась на непобъёмную грудь, которая подтекала постоянно. Я уже в тысячный раз себе снова и снова задавала один и тот же вопрос: как? Как мы докатились с ней до такой жизни? Жизни, построенной на лжи?
– Всё, – она подошла к окну и выглянула во двор, – всё готово. – Её голос прозвучал неестественно бодро. – Машина подана.
Я кивнула, сделав последний глубокий вдох перед выходом на эшафот. Длинный, бесконечно длинный коридор, и каждый шаг гулким эхом по нервам. Я уже почти дошла до лестницы, ведущей вниз, к лимузину, к Арсению, к новой жизни в аду, как вдруг остановилась.
Дура, идиотка! Тетрадь! Я вчера так и оставила её на столе, перед компом.
– Тат, подожди меня, я быстро. – прошептала я, касаясь ладонью её плеча, разворачиваясь и быстрым шагом возвращаясь в комнату, проклиная путающееся между ногами платье.
– Стэф! В зеркало посмотри. Примета плохая! – Крикнула Танька мне в спину.
– Примета плохая! – шипела я, стиснув зубы, закрывая тетрадь и убирая её в свой тайник. – Куда уж хуже!
И снова по коридору, мечтая только об одном, чтобы этот день закончился. Чтобы я наконец оставила весь этот фарс позади. Я даже не поняла, почему пролетела мимо лестницы, почему пошла дальше, понимая свою ошибку уже почти у кабинета отца, разворачиваясь. Путаясь в платье и чуть не падая, в последний момент хватаясь за перила…
...когда до меня донеслись голоса. Из кабинета отца. Приглушённые, но настолько яростные, что даже сквозь толстую дверь чувствовалось напряжение.
Я замерла. Сердце почему-то ёкнуло, предчувствуя недоброе.
– Уходи! – кричало внутри всё. – Просто разворачивайся и уходи! Что вы ещё не сказали друг другу?
Но, боже мой! Когда же я слушала свой голос? И я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги стали тяжёлыми, они словно налились свинцом. Я шла по коридору, и с каждым шагом голоса становились отчётливее. И с каждым шагом холод внутри разливался, накрывая меня с головой. Я узнала эти голоса. Мужчина и женщина за этими дверями. Два голоса, и каждый слишком узнаваем.
Её голос. Таньки. Но не тот, который я знала – весёлый, задорный. Это был сдавленный, дрожащий от ярости и боли шёпот, который я слышала лишь однажды – на балконе, когда она говорила об отце своего ребёнка.
И его голос. Отца. Жёсткий, холодный, с тем самым металлическим оттенком, который появлялся, когда он был вне себя.
Нет. Не может быть. Это паранойя. Усталость.
Я была уже у самой двери. Рука сама потянулась к ручке, но не стала её открывать. Я прильнула к щели, затаив дыхание.
–...никогда не прощу тебе этого! – это была Танька, её голос сорвался на крик. – Ты использовал меня! Ты знал!
– Успокойся, немедленно прекрати истерику. – Голос отца был бездушно-спокоен, но в нём слышалось напряжение. – Ты сама сделала свой выбор. Никто не заставлял тебя приходить ко мне той ночью.
– Я была пьяна! Я не понимала! А ты... ты всё просчитал, как всегда!
Лёд пронзил меня с головы до ног. По спине побежали мурашки. Та ночь. Тот самый «один раз», о котором она говорила с такой болью.
– Ребёнок мой, – прозвучал голос отца, и в нём впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее... неуверенность? – И я позабочусь о нём. Но ты не должна ничего говорить моей дочери. Ни слова.
– Позаботишься? О нём? Так же, как о Стэф? Не смеши меня! – в голосе Таньки появилась ярость. – Ты продаёшь свою дочь, как вещь! Ради чего? Ради своих амбиций?
– Не смей судить меня! – его голос грянул, как удар хлыста. – Ты ни черта не знаешь! Никто ни черта не знает! И не узнает никогда!
Я не могла в это поверить. Похоже, мой маятник даже не собирался останавливаться, а раскачивался всё сильнее и сильнее. Уже шарахая по мне со всей дури. Сойти с ума! Да я уже походу вертанулась.
Как? Когда? Как он посмел? Танька? Да Танька – дура малолетняя, такая же, как я! Повелась на красивого мужика и растаяла. Позволив ему всё! А он? Невероятно! Значит, я замуж хер пойми за кого, а он… Он собрался отобрать у неё ребёнка! Да я чуть не рассмеялась! У Татки? Ребёнка? Держите меня семеро! Да она по кирпичику разнесёт этот дом!
Я стояла, не в силах пошевелиться, когда дверь кабинета резко открылась. На пороге возникла Танька. Её лицо было мокрым от слёз, губы дрожали. Увидев меня, она застыла, и в её глазах мелькнул такой ужас и стыд, что никаких сомнений не осталось.
Мы смотрели друг на друга – невеста в ослепительно-белом платье и её подруга, только что вышедшая от отца этой самой невесты.
– Стэф... – прошептала она.
– Не надо, Тат... – сквозь слёзы улыбнулась я, протягивая к ней руки. – Иди сюда, дура-дурацкая!
Мы стояли и обнимались. Две плачущие идиотки, которые, танцуя с огромными маракасами, спустили свою жизнь в унитаз. И как так получилось, что мы обе выбрали подлецов?
– Ты любишь его? – тихо спросила я, смахивая слёзы.
– Ненавижу. – сквозь зубы прошипела она.
– Я тоже. – улыбнувшись, прикусила губы, оглядывая её с ног до головы. – Преврати его жизнь в ад!
* * *
Лимузин, украшенный лентами, плыл по заснеженным улицам, как катафалк. Я сидела, глядя в окно, но не видела ни сверкающих витрин, ни спешащих людей. Перед моими глазами стоял порог того самого здания, за которым должна была закончиться эта пытка. Свобода была так близко, что я почти чувствовала её вкус – горький, как пепел, но такой желанный.
Осталось совсем немного. Подпись. Кольцо на палец. И всё. Каждый получит своё: отец – этот брак, который непонятно на кой хрен ему сдался, я – дневник матери, тоже вот непонятно, на кой хрен, но я чувствовала своей задницей, этим самым компасом, который никогда не давал промашек, что мне это нужно. Прямо-таки жизненно необходимо! А потом...
– Потом мы исчезнем. – шепнула я, закрывая живот рукой. – Мы с тобой, малыш. Навсегда.
Машина остановилась. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой, лихорадочной силой. Дверь открыл водитель. Холодный воздух ударил в лицо. Я сделала глубокий вдох, собрала в комок всю свою волю и вышла.
Подняв голову, я смотрела на небо. Серое, висящее так низко, что казалось, протяни руку и коснёшься тяжёлый облаков, распоротых кем-то наверху, сыпавших свой белый холодный пух.
Где-то там, за этими облаками потерялся мой ангел. А жаль. Сколько я начудила в своей жизни всего лишь за пять месяцев. Пять! И последствия мне придётся разгребать всю свою жизнь. Закрыв глаза, с шумом втянула в лёгкие прозрачно-свежий зимний воздух.
Я готова. Готова сыграть последний акт.
Шаги по расчищенной дорожке к парадному входу казались вечностью. Каждый – босиком по лезвию ножа. До крови и мяса, до оголённых нервов. Но я шла. Прямо. С высоко поднятой головой, скрывая за маской безразличия бурю отчаяния и ярости.
И вот он. Зал. Приглушённый гул голосов, вспышки фотокамер. И в центре всего этого – он. Арсений. В идеально сидящем чёрном смокинге, уложенными волосами, с самодовольной, торжествующей ухмылкой на губах. Он смотрел на меня как на трофей. Долгожданную добычу. А мне хотелось смеяться. Я сжимала кулаки, чувствуя, как ногти прорезают кожу ладоней. Лишь бы не расхохотаться!
Я медленно, очень медленно подошла к нему, чувствуя, как на меня устремлены взгляды гостей, отца, Тани. Мир сузился до него. До этого человека, который олицетворял собой всё, что я ненавидела.
Остановившись рядом с ним, подняла глаза, встречаясь с его взглядом. В его глазах не было ни капли любви. Бесконечная пустота и плохо скрытое животное удовлетворение. Господи, да он чуть слюни не пускал, оглядывая меня липким маслянистым взглядом. Ещё бы! Он считал, что выиграл, получил то, что хотел.
И вдруг... Он улыбнулся. Совсем как тогда, до того как. Он протянул руку, касаясь дрожащими пальцами фаты. И тихо, так, чтобы услышала только я, прошептал:
– Всё будет хорошо. Слышишь? Ты молодец. Всё сделала правильно. Горжусь тобой. Я знаю, что ты меня не подведёшь. И помни: никому не верь.
Пазл не из этой коробки. Из другой, уже давно растерянной и выкинутой. Почему сейчас? Почему здесь?
И в этот миг, глядя в эти, на какой-то миг ставшие опять теплыми и любящими, красивые глаза, я вдруг с абсолютной, леденящей ясностью поняла.
Я не оставлю их в прошлом. Не смогу. Потому что прошлое – это не просто память. Это то, что так надёжно хранит свои секреты, что не позволяет, чтобы эта незаживающая рана затянулась. Взглянув через это мгновенье на всё, что происходило, я поняла, что ничего не сходится. Всё не так! Слишком! Это отец, предавший меня, или... нет? Это Таня, скрывающая свою боль и любящая моего отца, а она никогда бы не полюбила подлеца, и я это знала так же хорошо, как и то, что до сих пор люблю его сама. Это Дан, чьё предательство жгло душу, но опять же... А вдруг всё не так? И только он – этот человек, стоящий передо мной, который теперь по закону получит надо мной власть. Он оставался константой подлости, и я не знала почему, но знала то, что я никогда не позволю ему причинить вред ни себе. ни моему ребёнку.
Исчезнуть? Сбежать? Это было бы бегством. Капитуляцией.
Но я не могла так. Уйти, даже не вступив в бой? Пфф… Да на кой и на куя? Я была бы не я, если бы с разбегу не приземлилась жопкой в муравейник, крутя при этом булками. Меня воспитали в мире, где выживает сильнейший. Меня пытались сломать, унизить, использовать втемную, и это я сейчас поняла слишком отчётливо. Но не добили. Они оставили во мне ту самую стальную жилу, которую я унаследовала от отца. Жажду выиграть. Любой ценой.
Я смотрела в глаза Арсению, и мои губы сами собой растянулись в тонкую, холодную улыбку. Не счастливой невесты. А хищницы, видящей свою цель.
«Хорошо, – прошептала я сама себе. – Вы хотите играть? Будем играть. Но теперь по моим правилам».
Это моя война, и я была готова к ней. Со своей болью, своей яростью и желанием отомстить.
Я положила ладонь на его протянутую руку. Холодную, как и моё сердце.
– Готовы, дорогие молодожёны? – раздался голос регистратора.
– Да, – тихо, но чётко сказала я, всё ещё глядя в глаза Арсению.
Готова.
Стук каблуков по белому граниту. И в какой-то миг горячая волна проходит по моему телу, от самого затылка вниз. Сердце заколотилось, как ненормальное, дыхание стало колом в груди, не давая глотнуть и капли воздуха. Спина взмокла, я чувствовала леденящий холод, ползущий вдоль позвоночника.
Господи! Да я сейчас в обморок грохнусь.
– Стэф! – громкий грубый окрик разнёсся по всему залу, отражаясь от стен, шарахая по ушам.
Мамочка! Да как же так можно, без крыльев прыгнуть в пропасть. Ведь там, на самом дне, никто меня не подхватит, не спасёт. Никто… Кроме миража, кроме иллюзии.
Кроме…
