Текст книги "За секунду до любви (СИ)"

Автор книги: Вирсавия Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 38 страниц)

Глава 78

Боль…

Боль бывает разная. Острая и тупая, разлитая и точечная, постоянная и с периодичностью, с криком и стоном. Моя боль была бесконечной и молчаливой. Я ничего не чувствовала, кроме неё. Всё тело простреливало ею на каждое движение, даже на каждую мысль.

А ещё холод…

Я не просто замёрзла, мне казалось, что я превратилась просто в кусок льда. А в низу живота и внутренняя поверхность бёдер, всё было покрыто ледяной коркой, потому что я, кажется, описалась, пока находилась в глухой несознанке. Но самое главное, что я была жива. Хотя... Тихонько постанывая, шевельнула рукой, вывернутой под каким-то неестественным углом. И приглушённо вскрикнула. Плечо было выбито.

Чёрт… Я пошевелила пальцами другой руки. Тоже, конечно, не айс, но тут, кажется, дела были получше. Медленно сместила руку к животу, накрывая его ладошкой, и прислушалась. Уверенный толчок изнутри я ощутила сразу же. Слава богу. Слёзы облегчения покатились по моим щекам. Кончики пальцев онемели, я их почти не чувствовала. Медленно открыв глаза, уставилась в непроглядно-чёрное небо, сначала даже не понимая, или это ночь, или я ослепла…

Я…

А вообще… Кто я такая? Липкая волна ужаса окатила меня с ног до головы и мгновенно отступила, снова сменяясь болью.

Я не помнила ничего. Белый лист. Причём я знала, что сейчас зима, знала, что я человек, что я прячусь и что меня ищут, даже знала, что беременна, но... На этом всё. Хотя нет... Какие-то обрывки и мозаичные знания были: земля круглая, живу в России, правда, хер пойми в каком году, но главное – ЖИВУ! Всё, точка. Мне это пока было и так охрененно много.

Медленно, осторожно подтянув колени к груди, перевернулась на бок, закусывая губы, чтобы не закричать, и села, прислонившись спиной к толстому кряжистому стволу. Я вглядывалась в тёмные тени, вслушивалась в ночь. Тусклый лунный свет падал на землю, заставляя её светиться серебристым, льдистым светом. Ударил мороз, и грязь покрылась ледяной коркой. Каждый звук в этом прозрачном воздухе усиливался в разы и разносился по лесу. Я, судя по всему, сидела в глубоком овраге, куда скатилась перед тем, как потерять сознание. И было понятно, что нужно выбираться, пока я тут окончательно не замёрзла, и так же было ясно, что сделать это будет крайне проблематично, потому что я не знала, где я, как далеко от населённого пункта нахожусь, а самое главное… Ищут ли меня. И если да, то кто?

Нужно было подумать. Совсем немного, но всё же.

В темноте, под чёрным, беззвёздным пологом, звуки обретали чудовищную чёткость. Каждый хруст ветки под ногой отдавался в висках ударом молотка. Каждый шорох замёрзшей, но ещё не облетевшей листвы заставлял сердце замирать, а потом биться с бешеной силой, гоняя по жилам ледяную кровь.

Голоса. Они появились внезапно, из ниоткуда. И сразу гулким эхом разнеслись по лесу. Их было несколько. Мужские. Низкие, отрывистые. Не разговор – перекличка. Слов я не разбирала, только интонации: напряжённые, сосредоточенные. Они ходили. Не спеша, методично. Прочёсывали территорию. И с каждым шагом, с каждым новым голосом, сближающимся с другим, петля сжималась.

Они ищут.

Кто «они»? Кого? Меня?

Паника, холодная и липкая, поднялась от низа живота, сдавила горло. Я зажмурилась, пытаясь хоть что-то вытащить из пустоты, которая разверзлась в моей голове чёрной дырой. Имя. Хоть имя. Но вместо него вспыхивали лишь обрывки: запах гари, выстрелы, рёв мотора, чей-то хриплый крик «Стой!», и… и всепоглощающая, белая от боли вспышка, за которой наступила темнота. Всё. Точка.

Боль. Она была моим единственным компасом. Она говорила: ты жива. Она же кричала: беги.

Но куда? Ноги не слушались. Тело, избитое, замёрзшее, было тяжёлым, деревянным, оно не желало меня слушаться от слова совсем. Было такое чувство, что я живая марионетка, с перерезанными нитями. И я понимаю, что нужно двигаться, но не могу... Нет этих ниточек, которые меня смогут поднять. Я попыталась приподняться на локте – пронзительная боль в вывернутом плече заставила меня снова рухнуть на сырую землю, глухо застонав.

Звуки замерли. На мгновение воцарилась звенящая тишина. Они услышали.

– Тут! – голос прозвучал гораздо ближе. Правее. Всего в каких-то десяти метрах.

Адреналин ударил в кровь, горький и острый. Инстинкт, древний и поднимающийся из самого подсознания, отточенный тысячелетней борьбой всего живого за свою жизнь и за жизнь своего детёныша, пересилил боль. Я не побежала. Я поползла. Отталкиваясь локтем и коленями, волоча непослушную, онемевшую половину тела, впиваясь пальцами в замёрзший, ломающийся мох и корни. Каждое движение было пыткой. Каждый шорох, который я производила, казался мне оглушительным грохотом.

Свет. Впереди, сквозь частокол стволов, мелькнул жёлтый, неровный свет. Фонарь. Он выхватывал из тьмы стволы деревьев, кусты, блестящие от влаги. Он шарил, выискивая.

– Вижу следы! – крикнул другой голос, уже слева.

Они смыкались. Я замерла, прижавшись к основанию огромной ели, увязнув в холодной хвое. Затаив дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат на другом конце леса. Внизу живота снова ёкнуло – не боль, а резкий, требовательный толчок. Держись, – будто говорил он. За нас двоих.

Свет фонаря скользнул по земле в метре от моих ног, осветив глубокий след от моего тела. Он задержался. Потом медленно пополз в мою сторону.

Я вжалась в землю, закрыв глаза, как будто это могло меня спасти. Мысли метались, ударяясь о стены пустоты. Кто я? Что я им сделала? Почему они хотят меня найти?

Шаги приблизились. Хрустнула ветка прямо над моей головой. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот, смешиваясь с болью от ремня.

И вдруг – резкий, оглушительный треск где-то далеко впереди. Как будто кто-то наступил на огромную сухую ветку. Свет фонаря дёрнулся, оторвался от земли и устремился в ту сторону.

– Там! – рявкнул кто-то. Шаги зашуршали, удаляясь.

Я не дышала, пока звуки не затихли вдали. Они ушли. По ложному следу. В другую сторону.

У меня не было времени на облегчение. У меня не было времени вообще. Я снова поползла, уже не разбирая направления, только прочь от света, прочь от голосов. В голове, сквозь боль и панику, пробивалась одна-единственная, ясная мысль: я не могу помнить, кто я. Но я помню, что боюсь. Что за мной охотятся. И что во мне есть кто-то ещё, кто зависит от каждого моего движения, от каждого моего вздоха.

И этого пока что было достаточно, чтобы ползти. Чтобы выжить. Чтобы бороться до конца.

А для этого нужно двигаться вперёд, не останавливаясь ни на секунду.

Сколько я ползла, даже не знаю. Но под конец я не чувствовала уже ничего… Вообще, было такое ощущение полного отупения. Когда ты даже уже не понимаешь: наяву всё это или нет. Двигаешься вперед или стоишь на месте. Реальность и нереальность переплетаются в такой плотный комок, что грань между ними стирается. Совсем.

Боли уже не было. Вернее, она была, но растворилась в густом тумане, затянувшем сознание. Каждая кость, каждый мускул кричали о своём, но эти крики доходили до меня как бы через толстое стекло. Главным стало одно: двигаться вперёд, пока хватит сил!

Я выползла на просеку, оставляя за собой тёмную борозду на инее. Руки, ободранные о корни и камни, больше не чувствовали холода. Они просто механически цеплялись за землю, подтягивая вперёд неподъёмное тело.

Три тёмных силуэта. Два – почти развалины, с провалившимися крышами, зияющими чёрными глазницами окон. Но третий… В нём горел свет. Тусклый, маслянистый, дрожащий – может, керосиновая лампа или слабая лампочка на дизель-генераторе. Неважно. Это был маяк. Признак того, что где-то рядом есть тепло.

Жёлтый квадрат в черноте. Окно. Жизнь.

И, возможно, люди.

«Возможно» – самое страшное слово в моей ситуации. Это могли быть они. Те, кто ищет. Это мог быть просто старик-отшельник, который не поймёт, что со мной, или испугается. Но выбора не было. Лес, холод и те, кто рыскал в темноте с фонарями, оставляли только один путь – к этому жёлтому квадрату.

Я подползла ближе, прячась в тени полуразрушенного сарая. Домик был маленьким, бревенчатым, с покосившейся трубой. Сквозь заиндевевшее стекло видно было движение. Чья-то тень мелькнула внутри. Не резко, не по-военному. Медленно, как бывает у уставших или пожилых людей.

Собрать последние силы. Подняться. Постучать. Или… Или просто рухнуть на порог, и пусть решают мою судьбу сами. Мой разум, лишённый памяти, работал на чистом инстинкте. Инстинкт говорил: иди к свету.

Я сделала последний рывок, подтянувшись за скользкое бревно стены. Ноги подкосились, и я грузно осела у самой двери, прислонившись спиной к холодным доскам. Из груди вырвался не то стон, не то вздох.

За дверью наступила тишина. Тень внутри замерла. Они услышали.

Потом – скрип половиц. Тяжёлые, шаркающие шаги. Щелчок засова.

Дверь открылась не сразу, а настороженно, на цепочку. В проёме приоткрытой створки показалось лицо – морщинистое, обветренное, с мутными, но внимательными глазами. Мужчина… Уже далеко за… Седые волосы, убранные назад, закрывающие серебристыми прядями проплешины, беззубый рот, ввалившиеся щёки, покрытые такой же серебристой щетиной. Он всматривался в темноту, потом наклонил голову и посмотрел на меня, сжатую в комок у его ног.

– Батюшки… – хрипло выдохнул он, и цепочка загремела. Дверь распахнулась шире, хлынувшая волна тепла и запаха печки, варёной картошки и теплого хлеба обожгла моё ледяное лицо. – Мать честная, и откуда же ты тут взялась, деточка? – он снова поднял голову, вглядываясь в ночь. – И ведь на столько верст рядом ни души! Как выжила-то в лесу?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вылетел лишь булькающий хрип, раздирающий грудь. Я подняла на него глаза, полные немой мольбы и животного страха. Положив грязную, всю израненную, покрытую кровавой коркой руку на свой живот, просто закрыла глаза и запрокинула голову, прислоняясь затылком к стене. Всё… Мне уже всё равно. Тело, достигнув финишной черты, просто отключалось, опуская тумблер за тумблером. С тихими щелчками: щёлк, щёлк, щёлк…

Я уже почти теряла сознание, когда почувствовала, как его совершенно не старческие руки подхватили меня подмышки, поднимая, затягивая внутрь дома.

– Давай, девонька, иди сюда, замерзаешь же совсем, – тихий, чуть дребезжащий голос у самого уха. Он не испугался грязи, крови, моего дикого вида. Он тянул меня в тепло, через порог, в крохотную, заставленную старой мебелью и завешанную старыми, побитыми молью красными коврами комнату. – Лидка! – крикнул он куда-то вглубь дома. – Горячей воды давай, и одеяло! И самовар! Ставь самовар! Ох… Беда-то какая…

Я оказалась на скрипящей кровати, застланной грубым, но чистым покрывалом. Тепло обволакивало, от него ломило замёрзшие кости. Старуха, такая же морщинистая и тихая, появилась с тазом и тряпкой. Их движения были неторопливыми, но уверенными. Они промывали ссадины, мазали пальцы, которые ломило так, что стало понятно, я всё-таки их отморозила, обтирали меня уксусом, разведённым со спиртом, даже влили в меня что-то такое, что мне показалось, что мои глаза сейчас не просто вылезут из орбит, они тупо лопнут. Изнутри так пахнуло жаром, что я в секунду вспотела, как мышь. Пот тёк с меня, тут же впитываясь в простыни, которые мгновенно меняли.

Кружка горячего чая с лимоном и имбирём и одуряюще пахнущее варенье. Малиновое!

И я уже уплываю, влитый в меня спирт и горячий чай сделали своё дело – отключили меня полностью.

Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на потолок, уже расплывающийся, теряющий чёткость, по которому ползали тени от керосинки. Безопасность. Временная, хрупкая, но – безопасность. И в этом тепле, под их заботливыми руками, пустота в голове начала заполняться не памятью, а чем-то другим. Чувством, что я не одна. Что где-то там, в том лесу, меня ищут не только враги. Что кто-то, чьё лицо я не могу вспомнить, но чьё имя отзывается глухой болью в груди, уже рвётся сюда, ломая все преграды.

И пока он идёт, мне нужно просто держаться. Для себя. Для того, кто толкается внутри, требуя жизни. Для того старика, что сейчас греет на печке молоко, глядя на меня с тихой, старческой грустью.

Я закрыла глаза. Впервые за много часов – не от боли, а от усталости. И впервые подумала не «кто я?», а «я есть». И этого, пожалуй, пока было достаточно.

Глава 79

Я уснула так быстро, что даже сама этого не поняла. Сон – сплошная череда незнакомых лиц, образов, названий, имён, которые я знала, но не понимала. Кто все эти люди? Безумный калейдоскоп. Без смысла. Я металась по кровати всю ночь, путаясь в простынях. Зарываясь в подушку, понимая только одно: мне нужно бежать. Бежать, пока хватит сил, пока меня не убили, или пока он не найдёт меня. Но кто такой этот он, я не знала. Уже ближе к утру я открыла глаза со стоном, понимая, что горю.

– Ох ты ж, деточка… – Прохладная мягкая ладонь легла на лоб. – Да у тебя лихорадка! Лииида!

Я оглядывала комнату плавающим взглядом, ничего не помня, но вспоминая, я сама пришла сюда, убегая от преследователей. И меня тут накормили, напоили и… спать уложили. Весь вечер и полночи в домике горела керосинка, а значит, электричесва нет… Нет электричесва, значит, и с сотовой связью швах, и никто сюда не придёт. Никто меня здесь искать не будет, потому что это самое «здесь» непонятно вообще где находится, хотелось бы верить, что я, пока ползала по лесу, хоть в пределах Российской Федерации осталась, а не добралась, к примеру, до Шпицбергена.

Странно…

Память – очень странная штука. Вот сейчас я пыталась вспомнить хоть что-то, но ничего, кроме головной боли не получалось, зато какие-то глупости, типа Шпицбергена, так это, пожалуйста, за милую душу, словно от этого зависела моя жизнь. Ох ты ж, ё моё! Тошнота накатила внезапно. Выпучив глаза, я завертела головой.

– Сейчас, деточка… Давай сюда!

В моих руках тут же появилось помятое, старое, но чистое ведро. Меня вывернуло до боли в желудке. И ещё раз.

Откинувшись на подушки, я тупо пялилась в потолок, хватая воздух открытым ртом.

– Лидка! Да где ты, колода старая? – Крик над самым ухом, и я поморщилась от тут же взорвавшей мозг головной боли.

– Да иду я, иду! В курятник ходила. Яиц собрала! Чего горлопанишь?

– Деваха проснулась, выворачивает её, где отвар маковый? И ивовой коры завари. Жар у неё.

– Так я сейчас быстро крутанусь, вот, держи пока маковуху.

Знакомый с детства запах булочек с маком шарахнул в нос. Чуть сладковатый, дурманящий. Первый глоток тут же принёс онемение, отключающее боль.

Всё стало густым и тягучим, как патока. Чуть горьковатая сладость отвара прилипла к нёбу, к зубам, но странным образом не вызывала отторжения. Она обволакивала, успокаивала жар, который пылал под кожей. Боль в теле, острые осколки воспоминаний, ледяной страх – всё это медленно тонуло в этой тёплой волне. Я сделала последний глоток, и мир поплыл.

Голос старика доносился сквозь вату:

– Как звать-то тебя, дитятко?

Как звать? Мне было и самой это интересно, но сейчас думать об этом – это всё равно что бегать за кузнечиками со связанными ногами.

Язык стал непослушным, тяжёлым. Я попыталась собрать буквы, но они рассыпались, как песок. Вместо ответа из горла вырвался тихий, блаженный вздох, и губы сами растянулись в сонной, беззаботной улыбке. Мне было так легко. Словно вся боль, страх и отчаяние внезапно исчезли, их как и не было. И та пустота, что была сейчас внутри меня, приносила скорее облегчение, а не тревогу.

– Ну ладно, – услышала я его старческое, хриплое бормотание где-то над своей головой. – Будешь пока Машкой. Потом разберёмся.

Как только он произнёс имя Машка, на кровать тут же прыгнула огромная кошка. Я таких, наверно, никогда не видела. Она была многоцветная, словно сшитая из разных кусков меха: чёрных, рыжих, белых, палевых, полосатых, серых, персиковых…

Она самым нахальным образом ткнулась мокрым носом мне в ухо, лизнула шершавым языком щёку, залезла на мой живот, намяла его лапами, свернулась клубком, закрыла глаза и… заурчала, как трактор.

Потом… Потом было что-то про метель. Про то, что «ни зги не видно» и из дома не выйти. Про оборванные провода и районную поликлинику за двадцать вёрст. Слова доносились обрывками, теряя смысл. «Отрезаны от мира»… «Сучьи дети»…

Я пыталась удержаться за эту нить его голоса, но тщетно… Она ускользала, становилась всё тише. Сознание уплывало в приятную, тёмную пучину. Мне поднесли кружку снова – что-то другое, ещё более горькое, пахнущее корой и лесом. Я инстинктивно отклонила голову, но твёрдая, шершавая ладонь легла на мой затылок мягко, но неумолимо.

– Пей, пей, – проговорил его голос уже без вопроса, с тихой, отеческой настойчивостью. – Ива-матушка жар собьёт. Не мёд она, однако, но и ты не сахарок.

Сознание уплывало, унося с собой остроту боли и липкий страх. Горький отвар ивовой коры стекал по горлу, обволакивая жар изнутри прохладой. Я сдалась, обмякнув на подушках, и мир заструился, стал мягким и невесомым.

Голос старика, Афанасия, бубнил где-то рядом, уже не столько для меня, сколько для самого себя, для тишины, нарушаемой только завыванием ветра в трубе.

– Метель-то, метель метёт, матушка… – вздохнул он, поправляя одеяло у моего подбородка. – Замело всё начисто. До райцентра у нас тут вёрст двадцать по лесной дороге. Да в такую круговерть… Самолёт не пролетит, зверь из берлоги не высунется. Самоубийство одно.

Он присел на табурет рядом, скрипя суставами. В его руках появилась кривая самокрутка, запах дешёвого табака смешался с ароматом сушёных трав.

– Не выберешься теперь, не выберешься, покуда ворогуша не стихнет. Так что, девка, не крутись, не канителься. Ты у нас в безопасности. Место это… Урочище. На картах старых, может, и значится ещё где, да и то… Вряд ли. Давно люди тут жили. Теперь – никому не ведомое место это. Кто знал – те либо померли, либо в город подались. Остались мы со старухой да дядька Федул, на отшибе. Он… – старик махнул рукой. – Ему уже всё равно. Оглашенный. Ослеп, оглох. Мир для него – тишина да темнота. Ещё в прошлом месяце, как медведь, в спячку впал. Теперь ток к марту, глядишь, из дома и выберется. Моя старуха раз в неделю на дорогу выходит, смотрит. Чтобы дым из печки шёл, и всё. Так что не побеспокоит.

Он затянулся, выпустив струйку дыма в слабый свет керосиновой лампы.

– Последние, кто тут жили, – семья Михеевых – ещё года как три назад в город подались. Дети, считай, их и увезли. Неудобно им, вишь, ездить сюда. Барчуки! Да и бог с ними. А нам… – он обвёл рукой маленькую, бедную горницу. – А нам и некуда. Да и не шибко надо. Сын наш… – голос его на миг дрогнул, стал тише. – Сын наш тут, на нашем же погосте, лежит. С войны не вернулся. Грозный. И внучок… – он замолчал надолго, и только треск поленьев в печи нарушал тишину. – Внучок рядом. Нелепая смерть, ушёл на рыбалку, поскользнулся, да упал в ручей… Вот и всё.

Он посмотрел на меня, но видел, кажется, кого-то другого.

– Так что не дело это – старое дерево с насиженного места таскать. Корни-то глубоко ушли. И соки все тут, в этой земле. И память.

В его словах не было жалости к себе. Была простая, выстраданная правда. Они были частью этого места, как эти стены, как старый лес за окном. И я, случайно занесённая сюда бурей, стала на время их заботой. Ещё одним корнем, который нужно укрыть от непогоды.

– Так что спи, Машка, – сказал он уже ласково, по-дедовски. – Выспись. Жар спадёт. Метель утихнет. А там… там видно будет. Дорогу к себе всегда найдёшь, коль она тебе надобна.

Его слова тонули в нарастающем гуле ветра и в сладкой, травяной дремоте, что охватывала меня. Страх, погоня, пустота в памяти – всё это отодвинулось, стало чем-то далёким и неважным. Здесь, в этой избушке, затерянной в метели и в забытье, был покой. Хрупкий, временный, но настоящий.

Странно то, что мне тут было хорошо и спокойно. Спокойно так, как, наверно, никогда и не было. Я как путник, который куда-то бежал, бежал, пока не упал где-то за финишной чертой, найдя свой привал, свою тихую гавань.

Колючие вязанные носки приятно кусали пятки, разгоняя по всему телу мягкое тепло. Из носа текло, и я постоянно им шмыгала. В животе шла своя жизнь, так вообще по ходу мебель двигали, и я периодически морщилась.

Мир медленно. Но верно растворялся вокруг меня акварелью.

И последнее, что я услышала, прежде чем сон окончательно забрал меня, был тихий стук – это баба Лида поставила на стол чугунок с парящей картошкой. И бормотание Афанасия:

– И ребёночка твоего погреть надо… Обоих греть надо. Давай, Машка, делай свою работу… Выживете. Обязательно выживете.

И в этой простой, понятной и такой правильной бытовой круговерти было больше силы и надежды, чем во всех моих отрывочных, испуганных мыслях. Я отпустила себя, позволив тёплой, горькой, успокаивающей тьме унести меня прочь.

И две недели в угаре. Температура то поднималась, то опускалась. Я уже пропиталась ивовой корой так, что даже пот был горький. И это не считая барсучьего жира, который покрывал меня толстым слоем, выбивая из лёгких всё тяжёлыми зелёными сгустками. От кашля болело всё тело, ныла каждая мышца.

Дед Афанасий несколько раз пытался выйти в лес, прочищая дорогу до просеки, но тщетно, всё заметало тут же. Видимость была нулевая.

– Нет… – Потянул он, открывая дверь и вваливаясь в избу, садясь на скамейку и стягивая валенки. – Не вариант… Пока вьюга не закончится, гиблое это дело. Да и потом… пару дней нужно подождать, пока снег ляжет. И там уже думать, как до райцентра добираться: на лыжах али на снегоступах.

Он покачал головой.

– Ох, беда-то какая… – Запричитала бабка Лида, поджимая губы и качая головой. – А коли не справимся мы? Девка-то тяжёлая, если что не так пойдёт?

– Не мели дурного! – Рявкнул старик, сбивая с тулупа снег и вешая его на гвоздь. – Она молодая, здоровая. Срок ещё не такой и большой. Чай, за месяц не разродится, а там… – Он подошёл к железному сундуку и достал из него бутыль мутного самогона, выгружая его на стол. – А там я и Кузьмича приведу. Он её осмотрит. Ты чё, мать, сама не рожала или роды не принимала? Что там не так-то пойти может? Откуда занесло, оттуда и выйдет. Делов-то!

И ведь как в воду глядел. В аккурат через месяц дверь открылась, и на пороге появился дородный мужик с окладистой бородой. Оглядев избу зелёными глазами, он гулко хмыкнул.

– Ну, Архиповна, показывая свою находку. Какую приблуду из леса примело?

Он скинул огромную волчью шубу, и я охнула, вжимаясь в кровать. Вы видели когда-нибудь снежного человека? Я нет… Вот до этого самого времени. Он заполнил собой всё пространство маленькой комнаты. Ему пришлось даже вжать голову в плечи, так как он реально не помещался, упираясь макушкой в потолок.

– Ну? – Он пододвинул ногой табурет и плюхнулся на него, тот тоскливо затрещал. – И кто тут у нас?

– Маша… – Пискнула я, садясь на кровати и подтягивая колени к груди.

– Митрич, – Он обернулся. – А чего ты мне говорил, что у неё память отшибло? Вот как бодро на мой вопрос ответила.

– Быстрый ты, Кузьмич, как я посмотрю. – Усмехнулся дед, разжигая самовар. – С твоей бы скоростью токма вшей ловить. Ты чё другое у неё спроси. Про Машку это она хорошо выучила.

А дальше вопросы, на которые у меня не было ответы. Я, стоящая в чём мать родила, обхватившая себя руками. Когда он выслушивал и выстукивал мои легкие, а потом… Стыдоба… Лежала с раздвинутыми ногами, пока он меня осматривал, копошась между ног, надавливая на живот.

– Ну что, Снегурочка… – Он смахнул с рук воду и взял с крючка полотенце, вытирая огромные лапищи… – Скажу я вам, барышня, что здоровьем бог вас не обидел. На сегодняшний день мне, по большому счёту, и придраться не к чему. – Он сел и достал из медицинского чемоданчика бланк медицинской карты. – Дыхание жестковатое, да тонус матки чуть повышен. А всё остальное… токма вопросы к вашей памяти. Мне вас пока девать некуда. Вы до райцентра не дойдёте, машина до вас не доберётся по бездорожью. Дорога-то тут одна, да по ней только летом можно проехать. А сейчас… – Он махнул рукой. – Тухлое дело. Всё, что на колёсах встанет намертво. Места тут такие, что самое то прятаться да убегать, так что… Вот только я и буду забегать к вам раз в две недели, пока дороги не прочитсят. – Он стал что-то писать, я, вытянув шею, пыпалась разобрать его каракули, но… Пффф…. Шифр, который и сам чёрт не разберёт. – Митрич! – Крикнул он, оборачиваясь к двери, которая тут же скрипнула.

– Вы закончили? – Откашлявшись, спросил дед.

– Да, заходи… – Он поднял на него глаза. – Я не понял, что у вас с электричеством? Так и не сделали, ироды?

– Неет, – Дед вошёл и прошаркал к печке. – Да и кто сейчас делать что будет по такой погоде, теперь только весной, как снег сойдёт.

– Вот ведь суки! – Он шарахнул кулаком по столу, и дом вздрогнул. – Ничего, я на следующей неделе в администрацию поеду, так натяну их по самые гланды! Деньги были выделены. Где свет? Где, я вас спрашиваю?

– Да не кипятись ты, Кузьмич, кабы не Машка, так нам и без надобности. – Махнул рукой дед, ставя на стол чай и вазочку с земляничным вареньем.

– Ты не скажи… Совсем заворовались, стыд потеряли уже! Я там тебе канистру бензина притащил для генератора. На несколько дней хватит, а там ещё принесу. Заодно и телефон вашей Маше выправлю. Не айфон, конечно, но чтобы позвонить, вдруг вспомнит что, самое то.

Его слова, да богу в уши, так как добрался он до нас в аккурат через полтора месяца, в тот самый момент, когда я стояла посреди комнаты и хватала ртом воздух, с ужасом глядя на то, как по ногам течёт прозрачная жидкость, а меня скручивает узлом от дикой боли в животе. И в этой агонии из ужаса и боли я, обхватив себя руками, вдруг закричала:

– Дан!