Текст книги "За секунду до любви (СИ)"
Автор книги: Вирсавия Вайс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 38 страниц)
«Мы летим домой», – напечатала я. Удалила, закусывая губы. Слишком пафосно. Слишком… неопределённо.
«Я жива», – было следующим вариантом. Но это могло звучать как обвинение.
Вертолёт ушёл в крен, огибая какую-то высоту. Солнце ударило в иллюминатор, ослепив меня. И в этом свете, в гуле мотора, в тёплом дыхании дочери у моей груди пришла простота. Та самая, которой мне так не хватало раньше.
Я снова открыла окно сообщения. И написала всего три слова. Правдивых. Страшных. Единственно верных.
«Жди. Мы скоро будем дома. Я и Машка».
Не стала перечитывать. Не стала думать. Просто нажала «Отправить».
Сообщение ушло в эфир, в этот холодный синий воздух между небом и землёй. Я выключила телефон, прижалась лбом к холодному стеклу иллюминатора и закрыла глаза.
Теперь оставалось только ждать. Ждать и верить, что дом – это не только место. Это люди, которые тебя ждут. И у меня теперь, наконец-то, появился настоящий, тот самый, адрес, по которому стоит возвращаться. Ещё один… Один из трёх…
Глава 82
– Так что вот так, солнышко. – Отец вздохнул.
Я смотрела на него и не узнавала. Не узнавала в этом мужчине, который стоял у окна, укачивая мою дочь, того сурового, вечно злого человека, который, казалось, ненавидел меня так, что дальше некуда.
– Когда умерла Галя... – Он вздохнул, опуская голову, улыбаясь Машке, которая тут же улыбнулась ему в ответ. – Я думал, что всё это закончится. Но... – Он обернулся, посмотрел на меня. – Ты, наверно, не помнишь, но через пару месяцев тебя похитили... Прямо со школы. Увезли на чёрном внедорожнике, тогда первый раз я услышал про дневники и про то, что Галя была агентом. Я догадывался, но доказательств не было. Дневники я нашёл, да вот только без ключа они были бесполезны. А его не было нигде, пока ты его случайно не нашла. А тогда... Тогда это прозвучало как гром среди ясного неба: твоя мать была не просто агентом, она была ключевым звеном. Я даже Соболеву не до конца всё рассказал. Боялся, что это может навредить тебе... Именно тогда я первый раз отрёкся от тебя. Я знал, что обращаться куда-то – пустая затея. Перед глазами до сих пор стояло то, что сделали с семьёй Володи. Я знал, что если они поймут, что ты – моё слабое место, тебя убьют. Тем более я тогда не знал, где дневники и записи твоей матери. А это именно то, что они требовали в обмен на тебя. И именно в тот период в моей жизни появился Сидорчкук. Я и подумать не мог тогда, да и до сих пор в голове не укладывается, что он стоял во главе всего этого. А тогда именно благодаря ему тебя вернули. Мы сразу же заключили договор с ним, что как только тебе исполнится восемнадцать, его сын на тебе женится и увезёт. Их семья очень влиятельная. С родственниками в высших кругах Евросоюза. Он обещал мне, что оградит тебя от опасности. Но... Что-то было не так. Я не мог понять что, может, всё слишком гладко получалось. Уже через пять лет все решения по бизнесу принимал не я, а он... А я... А я отдалялся от тебя всё сильнее и сильнее, чтобы ни у кого даже не возникло сомнений, что ты паршивая овца, моё разочарование. Потом... Ты помнишь, тебя сбила машина?
Я медленно кивнула, вздрогнув, снова ощущая тот страх и беспомощность. Для меня это был просто несчастный случай, а оно вон как всё оказалось.
– Я усилил охрану. За тобой всегда, всегда следили мои люди. Тогда мы уже официально обговорили все детали вашей предстоящей свадьбы с... – Он замолчал. Я видела, как болезненно исказилось его лицо. – С Арсом. И всё бы пошло по их сценарию, но ты... Только один раз ты вырвалась из-под их контроля... И это привело к катастрофическим последствиям. Которые в конечном итоге, – Он усмехнулся. – Невероятно как, но спасли твою жизнь. Арсений сказал на допросе, что они всё равно убили бы тебя, впрочем, как и меня. Ты им была нужна с самого начала как наследница. После твоего брака я должен был погибнуть в результате несчастного случая, а ты... А ты должна была исчезнуть после прогулки на яхте. Всё, чем владею я, сначала перешло бы к тебе, а потом и к твоему мужу. Но... Ты спутала им все карты, ты и внезапно воскресший Соболев-младший.
– Где он, пап? – прошептала я, опуская голову, стараясь сдержать слёзы.
– Он в Сирии, детка... И, насколько я понял, будет там до лета.
– Пап... – Всхлипнув, медленно встала и подошла к нему, упираясь лбом в спину. – Ты же понимаешь, что я должна.
– Понимаю, детка... Но ещё хотя бы недельку...
– Если только недельку.
– Да... И как ты смотришь на то, чтобы я построил дом?
– Пап! – засмеялась я. – Зачем? Опять трехэтажные хоромы с кучей слуг?
Я поняла сразу, о чём он говорит. Ещё тогда, когда увидела, как он рассматривает фотографии, присланные Ипполитовым, одним из инженеров, оставленных в Урочище.
– А если маленький охотничий домик, комнат на девять, чтобы всем место было? – Приподнял он бровь.
– Если только так. И без всего этого... Пфф... пафоса. Иначе я скажу Митричу, и он тебя оттуда вышвырнет за шкирку.
Я уже шла по коридору, прижимая к себе Марью Батьковну, а мне всё ещё летел в спину его смех. Смех! Он смеялся. Он, поседевший за эти почти четыре месяца, похудевший, но именно сейчас ставший, наконец, самим собой.
Неделя в доме отца пролетела как один день. Отец поднял на уши все свои связи, и уже в понедельник я получу свои документы, восстановлюсь в академии, продолжая оставаться в академке, и получу, наконец, документы на дочь. Зимина Мария Данииловна. Пока Зимина.
Уже с утра я собирала всё вещи, пыхтя как паровоз. Танька ходила за мной по пятам, пытаясь внушить мне, что я делаю глупость. Причём очередную глупость.
– Стеф! Ну куда ты сейчас поедешь? Апрель на дворе! – Бухтела она, перекладывая уложенные стопочкой детские вещи. – Его до июля всё равно не будет!
– А ты откуда знаешь? – Я резко обернулась, бросая на неё подозрительный взгляд, поджимая губы, чувствуя... Ох ты ж, мамочки! Я ревновала Татку к своему мужчине!
– Угу... – Хихикнула она, подлавливая меня тут же на горяченьком. – Да-да... Я и к нему в штаны залезла. Так сказать, всех твоих мужиков осчастливила.
– Тааань... – Ой, как поганенько-то. – Простиии. – Растянув губы в улыбке, выпрямилась, растирая спину ладошками. Машка к концу второго месяца превращалась вообще не в пушинку, а в такой себе увесистый куль. – Нервничаю, спина болит, вот и несу хрень всякую.
– Забей, – Махнула татка рукой. – Да через Тишмана выяснила. – Пожала она плечами. – Он же по военной линии пошёл, как дед, так что... Один звонок и всё готово. Он, кстати, до сих пор сопли по тебе на кулак наматывает.
– Его проблема. – Рявкнула я, невольно вспоминая выпускной, свой ночной заплыв и ту странную бабку в деревушке. Как она, оказывается, была права. Во всём. Н-да-а... Кто бы мне тогда сказал...
И сказал бы. Что с того изменилось бы? Да ровным счётом ничего, так что... Смысл рыдать над пролитым молоком.
– Стеееф... – Заныла по-новой Танька. – Ну отсааанься! Хотя бы до мая.
– Не могу, Тань... – Вздохнула я. – Правда не могу... Как ты не поймёшь, это... – Я махнула рукой. – Это не мой дом. Это дом моего отца, ну и твой уже, наверно, а мой дом... Мой дом там, Тань, где мой мужчина.
Сумка захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Я вздохнула, оглядывая комнату, которая за неделю снова стала «моей» в отцовском доме. Но это ощущение было обманчивым, как тёплый мамин халат, надетый поверх бронежилета. Уютно, но не по-настоящему.
– Ну всё, вроде, – пробормотала я себе под нос, проверяя карманы рюкзака с детскими принадлежностями: пачки подгузников, влажные салфетки, сменный комбинезончик для Машки. Всё на месте.
Танька смотрела на меня, и в её глазах мелькало что-то сложное: и понимание, и жалость, и досада.
– Вот смотрю я на тебя, Зима, ты как была тупой ослицей с детства, так такой же и осталась. – Выдохнула она наконец. – Ладно. Пошли, провожу.
Сборы заняли ещё полчаса. Последние проверки, последние советы от няни, которую нанял отец, последние крепкие, почти болезненные объятия с отцом на пороге.
– Позвони, как доедешь, – сказал он, и в его глазах было то же, что и у Тани: тревога и смиренное принятие моего выбора. – И... береги мою девчонку. Обеих. Машину оставь себе, она куплена на твоё имя.
Я кивнула, не в силах говорить. Машку я уже устроила в тёплой переноске-люльке. Водитель, всё тот же непроницаемый мужчина из охраны, загрузил багажник новенького чёрного «Тахо» под самую крышу. Последняя сумка встала на место с глухим стуком.
Я обернулась. Отец и Танька стояли на крыльце под апрельским ветром, такие близкие и такие далёкие одновременно.
– Я буду приезжать в гости! – крикнула я, поднимая руку и почылая воздушный поцелуй, смахивая слёзы. – Мы! Мы будем!
Танька помахала рукой нам в ответ, улыбаясь сквозь слёзы, утыкаясь лицом в грудь моего отца, а он, он просто кивнул, обнимая одной рукой Таньку, прижимая её к себе.
Я сделала глубокий вдох, запрокинула голову, взглядываясь в синее небо. Скоро май. А там ещё немного, и июнь… Ветер швырнул в лицо влажный снег с развесистых еловых лап, высаженных вдоль подъездной дорожки. Отряхнувшись и зафыркав, как беременная россомаха, я нырнула в тёплый салон. Машка во сне посапывала. Водитель закрыл за мной дверь, сел за руль.
– Куда? – спросил он, заведя мотор.
Я посмотрела вперёд, на расчищенный подъездной путь.
– Домой, – сказала я чётко. – На Ломоносовский проспект.
Машина тронулась. Я не оглядывалась. Я смотрела в окно, как мелькали знакомые и незнакомые улицы, как город проглатывал нас, увозя от прошлого, которое было тёплым и безопасным, в будущее, которое было холодным и пока пустым. А ещё… Ещё оно было неизвестным. Уравнением, которое для двух людей совершенно разное. Для меня только с одним неизвестным, а для него… Для него оно уже было решено, только неправильно.
Сердце билось часто-часто. От страха. От решимости. От безумной, ничем не подкреплённой надежды. Я ехала в пустую квартиру, чтобы ждать человека, который не ждал меня. Чтобы зажечь свет в окне, которое он, наверное, давно вычеркнул из своей жизни.
Это было безумие. Самое правильное безумие на свете.
Москва неслась мимо. И чужая, и знакомая. Я уже не понимала её. Странно, а ведь когда-то я любила этот город. Он был такой же, как и я: рваный, грубый, шумный, нетерпимый к ошибкам и проигрышам, а теперь… Теперь я хотела закрыть дверь и повернуться к нему спиной. Смешно…
Знакомая улица и въезд в паркинг. Мой байк, закрытый брезентом. Выйдя из машины, подошла к нему и коснулась руля, накрытого тяжёлой тканью.
– Стэфания Альбертовна, вещи куда поднимать? – голос водителя и звук открываемого багажника.
– Да-да, конечно, пойдёмте.
Лифт. Его этаж, и я замираю у тяжёлой двери, вцепившись в ключи, боясь даже вытащить их из кармана.
– Поставьте пока здесь и идите за следующими. – Голос внезапно охрип, когда я, не оборачиваясь, достала ключи и вставила их в замочную скважину. – Пожалуйста… – прошептала я, проворачивая ключ. – Пожалуйста.
Дверь отворилась с тихим, но знакомым щелчком. Никаких дополнительных замков. Так, будто хозяин просто вышел на пять минут и вот-вот вернётся.
Тишина.
Глухая, пыльная, застоявшаяся тишина пустой квартиры. Я вдохнула запах – холод и пустота. Ничего от него. Ни запаха его кожи, ни лёгкого шлейфа табака. Ничего.
– Пожалуйста… – эхо моего шёпота затерялось в этом безмолвии.
Я вошла осторожно, будто боялась разбудить призраков этой квартиры. Я знала, они здесь. В нашем счастливом смехе и стонах, в наших криках, ссорах и примирениях, они тут прячутся по углам и ждут того мгновенья, когда снова наполнят эту квартиру. Пол в прихожей был чистым, даже слишком. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в неплотно задернутых шторах гостиной, поймал миллиарды пылинок, танцующих в воздухе. Они были единственным движением в этой застывшей реальности.
– Стёфания Альбертовна, – с гулким эхом голос шофёра пронёсся по коридорам, заставляя меня вздрогнуть, схватиться за косяк. Я стояла в дверях кухни, оглядывая её болезненно-стерильную чистоту.
– Ставьте всё в прихожей, пожалуйста, – мой голос прозвучал громко и неуместно в этой тишине. Водитель за моей спиной молча принялся выгружать сумки и чемоданы в прихожую, образуя небольшой завал. А я… Я так и стояла, ухватившись одной рукой за косяк, а другой сжимая до боли ручку переноски, где Машка, наконец, уснула, укачанная дорогой.
«Я дома», – попыталась убедить себя. Но ощущения дома не было. Было ощущение музея. Или склепа. Склепа нашего короткого, яркого и так трагически оборвавшегося романа.
– У бурных чувств неистовый конец… – прошептала я, закусывая губу.
Водитель закончил, положил ключи от «Тахо» на узкую консоль у зеркала.
– Всё, Стэфания Альбертовна. Позвоните, если что. Альберт Францевич приказал дежурить внизу, на парковке, первое время.
– Спасибо, – кивнула она, не оборачиваясь.
Дверь закрылась. Я осталась одна. Совершенно одна в этой клетке на седьмом этаже, где каждый сантиметр напоминал о нём.
Скинув обувь, босиком, осторожно, как по минному полю, я пошла по квартире.
Гостиная. Диван, на котором мы развалившись смотрели старый фильм, и он уснул, положив голову мне на колени. Теперь на нём лежал белый чехол. Стол – чистый, сияющий стеклянной столешницей. Ни одной бумажки, ни чашки. Только слой пыли. Проведя по нему рукой, вздохнула, разворачиваясь, выходя в коридор.
Я снова вернулась на кухню, гулкую, холодную, пустую. Холодильник гудел вхолостую. Открыв его, вздохнула – пусто. Даже лоток для льда был сухим. И даже в морозилке пустота. Лёд слегка похрустывал. Появилось стойкое ощущение, что квартиру подготовили на продажу. Нет, нет, нет…
Я открывала шкафчики. Один за другим. Ничего! Пустота. Эта грёбаная пустота. Ни банки с его любимым кофе, ни упаковки с сахаром-рафинадом, ни… Даже соли!
Закрыв последний шкафчик, прислонилась лбом к деревянному фасаду. По спине пробежала дрожь. Он не просто уехал. Он исчез. Стер себя из этого пространства с такой тщательностью, что было понятно. Он не собирается сюда возвращаться.
Спальня.
Дверь была приоткрыта. Я толкнула её, и сердце упало.
Большая кровать, на которой мы провели так мало, но таких жарких ночей, была застелена новым, идеально выглаженным бельём безликого, холодного серого цвета. По армейски заправленное одеяло, ни единой складочки или залома. Подушки – так же идеально прямые, лежащие, словно их укладывали по линеечке, как в отеле. В комнате такая идеальная чистота, что дурно делалось. Ни его футболки на спинке стула, ни моих заколок на тумбочке. Тумбочки… Я подошла, открыла ящик. Пусто. Как и в шкафу, в его половине, где сиротливо висело всего лишь несколько вешалок. И всё.
Он собрал всё. Всё, что могло напоминать о нём самом. Или обо мне.
Машка во сне всхлипнула. Я вздрогнула, очнувшись от столбняка. Вернувшись в прихожую, поставила переноску на пол, сама опустилась рядом на корточки, обхватив голову руками.
«Что ты делаешь, дура? – шептал внутренний голос. – Он в Сирии. Он думает, что ты мертва. Он стёр тебя из своей жизни, потому что иначе сойдёт с ума. А ты приползла сюда, как призрак, и ждёшь, что он выскочит из-за угла с криком «Сюрприз!»?
Но другой голос, тихий и упрямый, настаивал: «Это его крепость. Последнее место, где он был собой. Ты должна быть здесь. Когда он вернётся. Чтобы он увидел тебя. Живую. Чтобы у него не было ни секунды на сомнения».
Нет, нет, нет… Хоть что-то!
Я поднялась. Ноги были ватными. Медленно прошла по коридору в гостиную, к панорамному окну, дёрнула шнур. Шторы разъехались с лёгким шелестом, открывая вид на серую апрельскую Москву, только-только просыпающуюся от зимней спячки. Этот вид, который я так обожала, наслаждалась им, сидя у него на коленях.
– Я всё равно никуда отсюда не уйду! – прошептала я, выдыхая горячий воздух на холодное стекло, выписывая тонким пальцем слова: «Я вернулась», глядя в зыбкую морось, за которой клубились вечерние тучи. – Я здесь. Я буду ждать. Сколько потребуется. Но только до лета, договорились? Потом… потом я… Я найду тебя сама.
Я обернулась, окинув взглядом пустую, чистую, холодную квартиру.
– Первым делом – еда, – сказала я вслух, чтобы разогнать тишину. – Потом – раскладываем вещи. Потом – живее-живёхонько налаживаем быт. Ничего солнышко, – я бросила взгляд на мирно сопевшую Машку и улыбнулась, – мама превратит этот мавзолей в уютное гнёздышко. Я тебе обещаю: день-два, и оно смнова станет нашим домом.
Подхватив переноску, переноску протопала на кухню, стряхивая с себя эту паутину безнадёги. Надо вскипятить чайник и заказать доставку. Первое движение. Первый шаг к тому, чтобы снова наполнить эти стены жизнью. Его и своей. Нашей жизнью.
Пальцы бегали по телефону, вбивая список самого необходимого, начиная от банки его любимого кофе и заканчивая набором в ванную. А ещё тапочки… тридцать пятый и сорок пятый.
За окном Москва зажигала огни, не подозревая, что в одной из высоток, в квартире с видом на весь город, только что воскресла мёртвая. И теперь ей предстояло самое трудное – вернуть к жизни того, кто оплакал её и ушёл в небытие.
Глава 83
– Ну как вы тут? – Танька скинула туфли и, подхватив сына, вплыла в квартиру. – Обживаетесь?
– Тань! – Шмыгнув в бойлерную, засыпала в машинку стиральный порошок и, выставив режим «детское», щелкнула кнопкой. – Проходите в столовую, там Машка в манеже, кидай Жорку к ней и ставь кофе.
За окном уже конец мая. Машка уже во всю садилась. Сидела она, конечно, ещё так себе, больше напоминая валяшку. Н-да, именно валяшку, потому что сразу заваливалась набок, но... Тут же бухтя, как старый самовар, она пыталась сесть, хватаясь за всё подряд. Педиатор чуть не волосы на себе рвала, вереща, что для девочки это рано. Мы родились раньше срока, да ещё я, мамаша без мозгов, родила ребёнка непонятно где, и вообще... Её наблюдать и наблюдать, потому что ну не может быть она вся такой здоровой. Ибо здоровых детей не бывает по определению. Но... Я всего лишь пожимала плечами. Что ж мне её связывать, что ли?
Танька как раз включила кофемашину, когда я ввалилась на кухню, смахивая запястьем с лица пот.
– Слушай, а ты какого сама-то корячишься? Где нянька, которую я к тебе прислала? – Она оглядела меня с ног до головы.
– Тат... Ну на кой мне нянька? – Усмехнувшись, плюхнулась на стол, подставив её для поцелуя щеку. Я весь день одна с мелкой. Если ещё и ею будут заниматься, да я повешусь с тоски. А так... – Бросив на Машку, которая выколупывала тонкими пальчиками что-то из носа Жорика, улыбнулась. – Мы поиграем, почитаем, попоём и так на диване поваляемся. Вот и день пройдёт. Скоро июль.
Голос предательски дрогнул. Как всегда. Стоило мне только вспомнить о нём. Я вчера набралась сил и, подхватив Машку, даже в «95» мотыльнулась, сыграв роль Кентервильского приведения. Рокс чуть не родила. Причём это даже не в переносном смысле. Я чуть заикаться не начала, когда она повернулась ко мне, побелев как полотно, а я уставилась на её огромный живот. Ох ты ж...
Это потом мы. Как две дуры сидели и давились слезами, костерив своих парнокопытных, а сначала... Сначала мне заложило руки от визга и её забористого:
– Да чтоб я, сука, сдохла!
Я просидела у неё почти до вечера, пока уже не стали подходить девчонки. Попрощавшись, пообещала заходить по чаще, а она мне вслед бросила, что попробует связаться с Факиром, хотя это тухлое дело, тем более, что он скоро уже и вернуться должен.
Мне стало легче. Реально легче. И эту ночь я впервые спала, не вскакивая в холодном поту.
День за днём всё ближе, всё дёрганее. Отец тут же заблочил продажу квартиры, как только агенство выставило её на продажу. Заплатив агенту немаленькую сумму и пообещав заплатить столько же, как только хозяин вернётся.
Я была права. Дан подготил её на продажу с одним условием, по прежде заберёт свои вещи из кладовки, как мне сказал агент. Уже через пять минут я вскрыла замок. Господи, как я плакала, зарываясь лицом в его футболки, вдыхая его запах, дурея от счастья, с какой любовью раскладывала их аккуратными стопочками в шкафу, развешивала его куртки по плечикам. Он, как мне казалось, вернулся снова. Пусть хотя бы призрачной тенью, но вернулся.
Но теперь он был со мной. И я всё чаще говорила Машке про папу, а она радостно гулила: «Па-па-па-па... Ма-ма-ма...» А потом на город обрушилось лето. Именно обрушилось. Оно накрыло Москву такой духотой, что кондеи пахали и днём и ночью. Мы с Машкой выползали на улицу только утром и вечером. Потому что в обед жара стояла такая, что плавился асфальт. Но вместе с летом я стала такой дёрганой, что казалось, поднеси спичку и рванёт. На каждый скрип двери, окрик, на каждый шаг в подъезде и движение лифта я чуть не подпрыгивала.
Пока уже к концу июня не превратилась в невростеничку, решив, что ну его... Не могу. Ещё неделя, и я тупо двинусь по всем фазам. Позвонив отцу, попросила его подготовить вертолёт, сообщив, что хочу в Урочище, где уже ждали Архипенко. Я только недавно узнала фамилию бабы Лиды и Митрича. Отец развернул там нешуточное строительство, и что удивительно. Оба инженера, которые приехали туда для начала работ, уже прикупили там землю под дома. Отец выкупил всю старую деревню за копейки, и сейчас... Она превращалась в оазис, где не будет ничего фешенебельного, где все дома будут построены из настоящего бруса, без всяких пафосных балконов и башен. Где будешь только ты и природа. Дорога, ведущая к деревне, будет частная, и проехать сюда будет проблематично, чтобы сохранить то, ради чего всё это затевалось. Покой!
Как сказал мой отец, не больше двадцати хат. Но мне последнее время стало сдаваться, что этих самых хат будет больше, потому что, вооот. Совсем недавно Таткин отец, который наконец помирился с моим, тоже высказал желание свалить с этой долбаной Рублёвки в лес к партизанам. Так что...
Свежо предание, да верится с трудом.
Я собирала Машкины вещи в сумку, когда она захныкала, проснувшись и усевшись на попку, щуря сонные глазки.
– Бууу... – Так, а вот и позывные...
Сейчас, если сверяться с нашим оперным либретто, должна последовать ария: «Ууу...», потом «Ам-ам-ам...» и под конец, если после «Ам-ам-ам...» мы ничего не получим от благодарной публики, на бис начнётся ария: «Ааааа...» сначала альт, переходящий в меццо-сопрано, сопрано и... закладывающий уши фальцет.
– Иду... Откинув со лба потные прилипшие волосы, подошла к ней. – Ммм... А кто тут мамочке приготовил подарочек? – Втянув носом воздух, поморщилась. – Такой вкусный-вкусный... – Подняв её на руки, почапала в ванную. Подарочки от Марии Данииловны – это удовольствие не для слабонервных. Вонючка она оказалась вся в папку. Я-то исключительно бабочками, если что. Пять минут, и голозадый ангелок уже маслякал мою грудь, прикусывая её так, что звёзды в глазах взрывались от боли.
– Н-да, детка, запах – это не единственное, что тебе от папки твоего досталось. Он тоже считал меня своей собственностью, ох... – Я поморщилась, чувствуя, что от боли на глазах выступили слёзы. – Маань, ты так меня без титьки оставишь, что потом делать будем. – прошептала я, выуживая покусанный, просто бордовый сосок из жадного ротика, на что маленькая обжорка тут же начала кукситься. – Сейчас... – Простонала я, медленно выдыхая и снова вкладывая многострадальную грудь в её ротик, хватая воздух, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, пока она, удовлетворённо икнув, не выплюнула всё это дело.
Поставив её столбиком, подошла к окну, похлопывая ладошкой по спинке. Она уже начинала сонно сопеть, а я всё вглядывалась в ночь. Ещё немного, и рассвет. Уже июль... Ещё чуть-чуть...
Я не услышала ничего. Просто почувствовала. Сначала удар гулкий, тяжёлый, где-то внутри, и от него, как круги по воде, по всему телу прошло эхо. Потом сердце словно сжали в холодной ладони. Оно замерло на бесконечно долгое мгновенье, потом сократилось. Раз, ещё один, ещё... И вот его горячая пульсация разносит по каждому сосуду ледяную лаву, обжигающую меня, в то время как пальцы превратились в сосульки. Машка напряглась и засурикатилась, глядя мне куда-то за спину, настойчиво бубня прямо в ухо: «Па-па-па...»
И только потом я услышала этот голос.
– Стеф...
Вот как оно бывает? Когда замирает весь мир. Когда всё мирозданье сжимается в одну точку? В секунду, в краткий миг, который больше, чем жизнь, больше, чем сама вечность...
Я не смела повернуться, боясь, что всё исчезнет, что всё это всего лишь игра моего больного воображения. Я слишком долго ждала и просто поверила, а теперь боялась, что эта иллюзия исчезнет. Даже когда услышала его шаги тяжёлые и такие... Неуверенные. Я даже почувствовала прикосновение его пальцев к моей шее. Они были шершавыми, тёплыми, слишком реальными. Я зажмурилась так сильно, что в глазах заискрилось, пытаясь сбежать от этого ощущения. Не верю. Не могу поверить.
– Стеф...
Машка на руках затихла, её тёплый комочек внезапно стал невесомым. Потом она заворковала, упёршись мне в грудь, и ткнула влажным пальчиком куда-то за мою спину: «Па-па-па...»
Это был щелчок. Ловушка реальности захлопнулась.
Я обернулась.
И мир в очередной раз перевернулся.
Он стоял в дверном проёме, залитый слабым светом из гостиной. Не призрак. Человек из плоти и крови, заполнивший собой всё пространство этой комнаты. Загорелый до черноты, в потрёпанной, пыльной камуфляжной куртке, наброшенной на чёрную футболку. Лицо – жёсткое, иссечённое новыми морщинами, будто вырезанное из тёмного гранита. Глаза... Боже, его глаза. В них не было той ясной, хищной стальности, что я помнила. В них была пустыня. Выжженная, мёртвая, бездонная пустыня, по которой прошёлся ураган, оставив после себя только хаос и тень. Он смотрел на меня так, будто видел перед собой миражи в этой предрассветной мгле.
Я не смогла издать ни звука. Только слезы, которые и так лились по моим щекам: горячие, жгучие, заливая лицо, капая с подбородка вниз.
Он сделал шаг. Потом ещё. Его движения были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть или разбить что-то хрупкое. Он подошёл так близко, что я почувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах – пыли, пота, металла, дороги. Чужой, незнакомый запах.
Его рука поднялась. Та самая, большая, с тонкими нитями шрамов на костяшках пальцев. Она замерла в воздухе, потом, с невыносимой медлительностью, коснулась моей щеки. Кончики пальцев провели по мокрой коже, смахнули слезу. Прикосновение было таким лёгким, таким невероятно бережным, что внутри у меня всё оборвалось.
– Тронулся, – прохрипел он, и его голос был чужим – глухим, надтреснутым от невысказанного. – Или это ты… пришла меня забрать. Настоящая. Не во сне.
– Я не призрак, – выдавила я шёпотом. Голос не слушался, срываясь на хрип. – Я живая. Мы… живы.
Как я смогла поднять свою руку, накрывая ладонью его пальцы, сплетая их со своими? Не знаю. Ничего не знаю. Просто смогла.
Его взгляд, не отрываясь от моего лица, скользнул вниз, к Машке. Он смотрел на неё долго, не мигая. Я видела, как в его глазах что-то колыхнулось, задрожало в самой глубине той чёрной бездны. Его нижняя челюсть напряглась, он сглотнул, и кадык резко дёрнулся.
Он медленно, всё с той же болезненной осторожностью, отнял руку от моей щеки. Поднял её к Машке. Но не коснулся. Замер в сантиметре от её кудрявой головки, ладонь чуть дрогнула.
– Это... – Он не закончил. Просто смотрел.
– Твоя дочь, – прошептала я, и слова обожгли горло. – Мария.
Он закрыл глаза. На мгновение. Когда открыл, в пустыне его взгляда появился огненный всполох. Что-то влажное, невыносимо хрупкое блеснуло на миг и было тут же сожрано сухим жаром. Он коснулся. Кончиком указательного пальца – её тёплой щёчки. Один раз. Легонько.
Машка перевела взгляд с его лица на палец, потом обратно. И вдруг разжала свой кулачок и схватила его палец. Крепко, по-хозяйски.
Он улыбнулся, всё ещё не веря.
– Маленькая... – тихим срывающимся голосом практически выдохнул он.
Мы стояли так втроём в полной тишине. Только его тяжёлое, сдавленное дыхание и моё прерывистое. И тихое довольное гуление Машки, держащей его палец.
Потом он осторожно, чтобы не испугать её, высвободил палец. Взглянул на меня.
– Можно? – он замер, глядя мне прямо в глаза. – Пожалуйста.
Я кивнула, не в силах говорить. Осторожно переложила дочь в его огромные, дрожащие руки.
– Держи крепко, не бойся, она... ещё то шило в попе. – улыбнувшись, прошептала я, поглаживая его руки, чувствуя тепло больших ладоней.
– Совсем как её мать. – хмыкнул он, поднимая на меня глаза.
– Чего это? – тихонько фыркнув, улыбнулась и показала ему язык. – Скорее всего, как отец. Уж вонючая она точно в тебя...
– Помоюсь. – усмехнулся он.
Я стояла и смотрела на них. На то, как он нежно укачивает её, как целует маленькие пальчики и что-то тихо шепчет ей на ухо. А маленькая партизанка улыбается и что-то ему отвечает на своем лопотинском языке.
– Я на кухню... – шепнула я, понимая, что ещё чуть-чуть и разревусь в голос, пугая Машку.
Он кивнул, прижимая её к себе ещё сильнее, а я на негнущихся ногах вывалилась в коридор и пошла, ничего не видя от стоящих в глазах слез, в столовую. Механические движения. Засыпать кофе, залить воду и сливки, щёлкнуть кнопкой. Только успокоиться, успокоиться. Ещё немного… вдох и выдох… Его ладони легли на мои плечи так неожиданно, что я всхлипнула.
– Она уснула, я положил её в кроватку. – тихий голос у самого уха и его губы. На моей коже, как раскалённым железом. Господи, как долго я этого ждала! Вечность! Ждала и боялась, что больше никогда. – Она чудесна. – Снова поцелуй. – Спасибо тебе, детка.
– Дан... – простонала я, откидываясь назад, упираясь спиной в его грудь.
– Тссс... Дай мне ещё немного… Поверить...
И мы стояли так ещё одну вечность, я дышала им и чувствовала, как в мою спину бъётся его сердце. Пока не щёлкнула кофемашина и по кухне не пополз аромат свежего кофе.
И тогда его руки вдруг ожили, скользнули ниже, по плечам, талии, задержались на какую-то секунду на моих ягодицах.
– Дан... – мой голос охрип мгновенно, когда я поняла, когда почувствовала, Господи... Ну ведь нельзя же так. Но телу было уже плевать, и я это поняла по тому, как быстро и слишком распутно оно откликнулось на его... ласку? Не-е-ет. Это было что угодно, только не ласка, это было возвращение. Жёсткое, до боли и прожигающее до основания.
Одним движением он резко развернул меня лицом к столу, и я без слов легла грудью на столешницу, раздвигая ноги, вслушиваясь в звук расстёгиваемых пуговиц.
– Детка... – тихо хрипел он, шумно сглатывая. – Ты же понимаешь, всё потом... всё. Разговоры, ласки, я, чистый и пахнущий, как, сука, имбирный пряник, всё потом. Да? Не сейчас...
