Текст книги "За секунду до любви (СИ)"
Автор книги: Вирсавия Вайс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 38 страниц)
Глава 56
– Стефания!
Рёв отца разнёсся по дому одновременно с грохотом двери, что, распахнувшись, шарахнулась о стену и отрикошетила обратно.
Я кубарем скатилась с кровати, очумело хлопая глазами, ни черта не соображая спросонья. Сфокусировав наконец взгляд на дверном проёме, нервно икнула. Ох ты ж, мать твою за ногу, похоже, я его всё-таки довела до ручки.
От его идеального образа не осталось ничего. Рубашка была помята и выпущена из-под ремня, брюки, всегда идеально отутюженные, были жёванными, галстук свободно болтался. Волосы всклочены, на щеках щетина, белки глаз кроваво-красные. Комната наполнилась спёртым алкогольным амбре. Он пил. И пил, судя по виду, всю ночь. Он такого себе не позволял со дня смерти мамы. И вот сейчас я наступила на старую мозоль, сорвав с неё пластырь, и сейчас пожинала плоды своей дурости. Хотя, а что я такого сделала?
– Живо в мой кабинет! – рявкнул отец, разворачиваясь, выходя из комнаты.
Вздохнув, встала с пола, куда так премиленько приземлилась, чуть не отбив булки.
– Ну что опять-то? – бубнила я, топая в кабинет, почёсывая отбитую Мадам Сижу и мучаясь тошнотой. – Ещё и день не начался. А я уже опять по уши в… Дерьмище! Твою мать!
Я стояла на пороге отцовского кабинета и чувствовала, как разгоняется пульс, как я потею и вот-вот грохнусь в обморок. Да что же я за дура-то?
Я не верила в то, что видели мои глаза, а видели они открытую дверцу сейфа. Сейфа!
Воздух перестал поступать в лёгкие. Он знает. Он знает, что я пыталась туда попасть. Я влипла по самые помидорки. Какого я его вчера не закрыла? Я уже включала блонди на автомате. Ага. Щас!
– Закрой дверь, – его голос был хриплым, пропитанным перегаром и яростью.
Я механически выполнила приказ, чувствуя, как дверная ручка становится скользкой от влаги моих ладоней.
– Ты думаешь, я не знаю, что ты искала вчера? – он не поворачивался, глядя на открытый сейф. – Ты думаешь, я не чувствую, как ты копаешься в моём прошлом? Что ты искала, дрянь?
– Я... – голос мой сорвался.
– Молчать! – он резко обернулся. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль, ненависть и усталость. – Ты хочешь правды? Хочешь знать, какое чудовище твой отец?
Сердце ёкнуло и замерло.
– Какие ответы ты ищешь?
Он протянул руку и вытащил небольшую тетрадь. Старую, потрёпанную с синей обложкой.
– Это? Это… – хмыкнул он.
Я вообще не понимала, что он держит в руках.
– Конечно. – продолжал он. – Что же ещё? Но вот что я тебе скажу…
Он резко развернулся, оглядывая меня воспалёнными глазами. Мне на секунду стало реально страшно. До жути. Я его ещё никогда таким не видела. Отец был похож на смертельно раненного зверя, готового броситься и перегрызть горло своему обидчику. Именно сейчас я с отчётливой ясностью поняла, что он мог. Мог отдать приказ устранить всю семью Соболева-старшего, не пощадив никого.
– Папа, – прошептала я, инстинктивно делая шаг назад, упираясь спиной в дверь, закрывая живот руками, абсолютно неосознанно.
– Я никому его никогда не показывал. Никогда. Даже тогда, когда от этого зависела моя жизнь и свобода.
Он медленно подошёл к столу и тяжело опустился в кресло, положив на стол тетрадь. Сцепив руки в замок, он положил на них подбородок и посмотрел на меня.
Он сидел молча, и я чувствовала, что в этой ледяной тишине его взгляд раздавливает меня. Я задыхалась, меня трясло. Дыхание тяжелыми рваными рывками разрывало грудную клетку.
– Я не знаю… – выдавила я, нарушая эту удушающую неподвижность.
– Не знаешь. – Хриплый голос разрезал пространство тупым ножом. – Никто не знает. И никто не должен узнать. Это моё и её. Её дневник, единственное, что мне от неё осталось.
Если можно было услышать тоску, то именно сейчас я её услышала. Именно сейчас. Но она исчезла моментально, стоило ему только встать.
– Хорошо, – он медленно подошёл ко мне, и его дыхание, густое от алкоголя, обожгло моё лицо. – Ты его получишь. В день твоей свадьбы. После того, как произнесешь «да» в ЗАГСе. После того, как подпишешь все бумаги.
В его глазах не было ничего. Пустота. Чёрная, скулящая, затягивающая меня. А потом появился он. Внезапно. Холодный, безжалостный делец, заключающий сделку.
– Но это ещё не всё, – его губы растянулись в безрадостной улыбке. – Есть ещё одно маленькое условие.
Он остановил взгляд на моём животе. Он ещё ничего не сказал, но я уже вся сжалась в комок, чувствуя расползающийся ледяной ком.
– После свадьбы, – он произнёс слова чётко, разделяя их, словно вбивая гвозди, – ты немедленно напишешь заявление об отказе от родительских прав. И как только родишь… Ты забудешь об этом раз и навсегда.
Время остановилось. Звуки исчезли. В ушах зазвенело. Он не просто требовал моё будущее. Он требовал жизнь моего ребёнка. Того самого ребёнка, чьё сердце уже билось внутри меня.
– Нет... – это был даже не шёпот, а хриплый выдох.
– Либо ты выходишь за Сидорчука и отказываешься от ребёнка, либо ты никогда в жизни не прочтёшь ни строчки из того, что написала твоя мать, – его голос был стальным. – И не пытайся меня шантажировать. У меня достаточно рычагов, чтобы сделать твою жизнь адом, в сравнении с которым брак с Сидорчуком покажется курортом. Этот ребёнок никогда не узнает, кто его родители. Никогда.
Я смотрела на него, и всё внутри меня медленно умирало. Это был не ультиматум. Это был приговор. Он предлагал мне обменять прошлое моей матери на будущее моего собственного ребёнка. И он ждал, что я… Что? Откажусь? Он ждал этот ход, и я была уверена, что следующий его ход будет ещё чудовищнее. Но я – его дочь, и я тоже могу быть холодной стервой. Зимой! Грёбаной Зимой.
– Она... – я сглотнула ком в горле, пытаясь найти хоть какую-то щель в его броне. – Она бы тебя возненавидела за это.
Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически больно.
– Твоя мать, – прошипел он, – уже давно ничего не чувствует. А я... Я научился жить с этой ненавистью. С её и теперь с твоей. Решай.
Он повернулся и подошёл к окну. А я смотрела ему в спину, не понимая ровным счётом ничего. Да что там может быть такого, что всё пошло кувырком. Что наши натянутые с отцом отношения переросли в открытые боевые действия. И сейчас они достигли своего апогея. Мы уничтожали всё, что между нами было. Сжигали мосты, с наслаждением глядя на то, как обугленные брёвна летят в пропасть. А причина? А причина сейчас находилась так далеко. Что даже моя ненависть не могла до него дотянуться. Зачем я вообще тебя встретила? Зачем? Почему я сейчас ищу ответы на заданные тобой вопросы? Ответы, цена которых оказалась так немыслимо высока.
Наши мосты тлели, но жар от этого костра был ледяным. Я стояла, обхватив себя руками, пытаясь согреться, пытаясь удержать осколки своей разбивающейся реальности. Выбор между прошлым и будущим. Между правдой о мёртвой матери и жизнью нерождённого ребёнка. Какой бы я ни сделала выбор, часть меня умрёт навсегда. И он знал это. Он наслаждался этим. В этом и была его настоящая месть. Но я-то в чём виновата? Н-да, Стэфка, ничего нового. Все вокруг виноваты, кроме тебя. А ведь именно ты сунула палку в этот муравейник, чтобы потом обсосать её со всех сторон. Просто муравьиной жопки тебе явно не хватило. Вот теперь и жри. Набивай оскомину от застарелого яда.
В воздухе повисло молчание, густое, как смог, и такое же ядовитое. Я смотрела на его спину, на эту непробиваемую стену из амбиций, ненависти и старой боли. Внутри всё кричало. Кричало от ужаса, от бессилия, от лютой, животной ярости, что меня, мою жизнь и жизнь моего ребёнка оценили в старые, пожелтевшие страницы.
Но крик не вырвался. Где-то в глубине, сквозь онемение, включился тот самый холодный, расчётливый механизм, который я унаследовала от него. Выжить. Любой ценой.
– Хорошо, – мой голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всяких эмоций. – Я согласна.
Он не обернулся. Лишь его плечи чуть заметно вздрогнули. Не от удивления. От удовлетворения. Он победил.
– Умная девочка, – бросил он через плечо, и в этих словах было столько презрительного торжества, что мне снова стало физически плохо.
Я развернулась и вышла из кабинета. Не побежала. Не пошатнулась. Я прошла по коридору ровным, механическим шагом, чувствуя, как с каждым шагом во мне что-то каменеет. Дверь в мою комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
И только тогда я позволила себе рухнуть. Не на кровать, а на пол, в самый угол, прижавшись лбом к холодной стене. Рыдания подступили к горлу едким комом, но я их не выпустила. Я сжала зубы до хруста, впиваясь пальцами в ковёр, пока суставы не побелели.
Согласна.
Я сейчас продала своего ребёнка. Продала за возможность заглянуть в душу мёртвой женщины и, возможно, найти там оправдание для монстра, которого называла отцом.
Но вместе с отчаянием, медленно, как яд, по венам растекалась новая, чёрная энергия. Ярость. Не истеричная, не слепая. Холодная, острая, как бритва. Он думал, что сломал меня. Он думал, что поставил на колени.
Ошибка.
Он всего лишь показал мне цену. Цену правды. Цену жизни. И теперь, зная её, я могла играть. Не как жертва, а как равный игрок на этой сцене, где жизнь разыгрывала свой фарс, а я была его главной героиней. ГГ, мать её.
Я подняла голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Слёз не было. Была только сухая, обжигающая ненависть и ледяная решимость.
Он получит свою свадьбу. Он получит мою подпись на тех бумагах, которые захочет. Но ребёнок... Мой ребёнок... Он никогда не узнает о нём. Я спрячу его. Украду, как вор, вырву из его цепких лап, даже если для этого мне придётся сжечь дотла весь этот проклятый дом вместе со всеми его тайнами.
Он хочет войну? Хорошо. Но теперь я знала правила. И первое правило – не оставаться в долгу. Он потребовал у меня жизнь. Я отниму у него всё. Его империю. Его репутацию. Его драгоценное прошлое. Я буду копаться в нём, как маргинал в мусорном баке, до самого дна, пока не найду тот самый единственный кирпич, на котором всё держится, и не вышвырну из темных лабиринтов его души последнего скелета, которого он так прячет.
Медленно поднявшись с пола, я подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня не сломленная девчонка. Смотрела женщина с глазами цвета стоячего болота и с сердцем, превратившимся в лёд. Он разбудил во мне Зиму. И теперь ему предстояло иметь дело с ней. Каждая его ошибка отныне будет фатальна. А я не собиралась ошибаться.
Глава 57
Подготовка к свадьбе. Для кого-то это праздник, полный счастливых слёз, будущих надежд и радости. А для меня – это бесконечный фарс, который всё никак не заканчивался. Я уже валилась с ног. Весь день на ногах, благо хоть токсикоз наконец закончился. Почти… Я вздохнула и снова склонилась над унитазом. В очередной раз думая о паскудстве жизни. Почему у всех нормальных баб он к двенадцати неделям заканчивается, а у меня только разгоняется?
Через полчаса примерка, а я ни петь, ни рисовать.
– Да чтоб тебя, товааарищ капитааан! – Костерила я единственного человека, который был виноват во всём этом кошмаре.
– Стефания Альбертовна, к вам Татьяна Люблинская.
Сердце ёкнуло, забилось чаще. Я резко вскинула голову, тут же почувствовав, как земля уплывает из-под ног, и икнула. Татка! Господи, как давно я её не видела! Мы даже не созванивались в последнее время, каждая была поглощена своим личным адом. И вот сейчас она приехала. А я… А я даже не знала, что ей сказать. Как объяснить этот абсурд, в который превратилась моя жизнь? Как рассказать о своей беременности и о тех мыслях, страхах, что не дают мне даже на минуту забыть о том, какая я непроходимая дура. Как мне скрыть эту пустоту в глазах, прочно поселившуюся в них и смотрящую на меня из зеркального отражения.
– Спасибо. Проводите её в мою комнату и скажите, что сейчас выйду. – выдавила я, с трудом поднимаясь с колен и споласкивая лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрело бледное, исхудавшее лицо с огромными глазами.
Через пару минут дверь открылась, и на пороге возникла Танька. Такая же яркая и до жути беременная. Её живот был настолько огромен, что я икнула. И свободное платье на ней лишь ещё больше подчеркивало её положение, хотя, ну, по определению, должно было вроде как и скрывать. Татка-телепузик.
– Вот, смотри… – прошипела я сама себе, мысленно рисуя себя через четыре месяца. – Смотри, дура-дурацкая, скоро и ты будешь напоминать глобус на ножках.
Мы стояли и молча смотрели друг на друга – две будущие матери, две разбитые жизни. Как так получилось? Да хрен знает. И ведь как всё начиналось, во всяком случае у меня. Наивные глупые мечты вчерашней школьницы.
– Ну, привет, – хрипло проговорила я первая.
– Привет, Стэф, – она неуверенно улыбнулась, и в её глазах я увидела ту же усталость, то же напряжение, что и в моих.
Взгляд, наполненный болью, и пропасть, которую каждая из нас боялась переступить. Разговор ни о чём. Сначала осторожный, о пустяках: погода, планы на будущее. Но за ним сквозило что-то невысказанное, какая-то стена. Смешно.
– Ты изменилась. – Грустно улыбнулась она.
– Да. – Я даже не смотрела ей в глаза. – Так же, как и ты. – Рука легла на живот, ещё совсем плоский.
– Стэф?
Я подняла глаза и первый раз взглянула на неё. Мне нужно было с кем-то поговорить, поделиться своей болью и, наверно, всё же радостью.
– Угу… – Смущённая улыбка и слеза, которая, не удержавшись, потекла по щеке.
– Ты… Ты что?.. Ты беременна? – выдохнула Верещага, оглядывая меня с головы до ног. – Как?
– Наверно так же, как и ты. – Тихо ответила я, отворачиваясь к окну. – Этот процесс, судя по всему, всё-таки передаётся воздушно-капельным путём, а всё остальное придумали мужики, чтобы залезть к нам между ног. – Хмыкнула я. – А ты... – Я сделала глоток воды, собираясь с духом. – Ты так и не сказала. Кто... отец? Тот самый «разок и забыли»?
Танька замерла. Её улыбка медленно сползла с лица, как маска. Она опустила взгляд в свою чашку, её пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели.
– Тань? – тихо позвала я.
Она резко встала, словно её ударило током.
– Прости, мне... нужно проветриться.
Она вышла на балкон, оставив стеклянную дверь приоткрытой. Я видела её спину – напряжённую, неподвижную. Она стояла, уставившись в осенний сад, где с деревьев облетали последние листья, и её плечи были неестественно прямыми. Это была не просто задумчивость. Это была боль. Глубокая, запрятанная так далеко, что даже дышать от неё было трудно.
Я подошла к двери, не решаясь войти.
– Танька, что случилось?
Она не обернулась.
– Я же сказала. Один раз. И забыли. Он... Он не имеет значения. – Глухой, безразличный голос, но наполненный такой болью, что я вздрогнула.
В этой фразе было столько муки, отчаяния, чего-то такого, что мне вдруг стало холодно, и по моей спине пробежали мурашки. Она не забыла. Она хранила образ этого человека, отца своего ребёнка, и это было для неё так же тяжело, как и для меня. Это был её секрет. И этот секрет был таким же тяжёлым и опасным, как и мой.
Я смотрела на её застывшую фигуру и понимала – мы обе оказались в ловушке. И ключи от наших клеток держали мужчины, чьи имена мы боялись произносить вслух. Только если мой тюремщик был мне известен, то её... Её тюремщик был тенью. И от этого было ещё страшнее.
– Давай не будем обо мне. Пожалуйста. – прошептала она, поворачивая голову, бросая на меня взгляд раненого животного. По её щекам катились слёзы.
– Тат… – выдохнула я, подходя к ней, обнимая её руками. – Ну прости ты меня… Несу хрень всякую. Лезу, куда не надо, а у самой в жизни чёрт ногу сломит.
Она мягко высвободилась из объятий и посмотрела на меня. В её глазах уже не было той ледяной стены, только усталое участие.
– А что у тебя, Стэф? – тихо спросила она. – Кто он? Что за человек, который... – Она кивнула на мой живот. – Виноват во всей этой заеботине?
И всё. Все плотины, которые я так тщательно выстраивала все эти недели, рухнули в одно мгновение. Слёзы хлынули ручьём, горькие, солёные, душащие. Я снова стала той самой глупой, наивной девочкой, которую так легко было обмануть.
– Он... – Я захлёбывалась словами, рыдания разрывали грудь. – Он был... таким. Таким, каким я всегда мечтала. Сильным, опасным, смешным. Он смотрел на меня, и я забывала, как дышать. Я влюбилась, Тань. Влюбилась так, что готова была сгореть. А он... – Я сжала кулаки, пытаясь выдавить из себя ненависть, но сквозь неё прорывалась та самая, проклятая, невыносимая боль. – А он бросил меня. Как последнюю шлюшку. Оказалось, он поспорил, что трахнет меня за неделю. И выиграл.
Я почти кричала, задыхаясь, выплёскивая наружу весь свой стыд, всю свою унизительную боль.
– И я не знаю... Не знаю, откуда он взялся в моей жизни! Мне кажется, он всё подстроил! Всё было ложью! Каждое слово, каждый взгляд! – Я схватилась за голову. – А самое страшное... самое страшное, Тань... – Мой голос сорвался до шёпота, полного животного ужаса. – Он может оказаться моим братом.
Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Танька застыла, её глаза расширились от шока.
– Что? – Это было даже не слово, а выдох.
– Они все знали друг друга! – Я заломила руки, снова начиная метаться по балкону. – Мой отец, его отец и моя мать! Они были друзьями, а потом... Потом что-то случилось! Его родителей убили, а моего отца подозревали! И Дан... Он появился ниоткуда, он подошёл ко мне, он втёрся в доверие... Зачем? Чтобы отомстить? Чтобы доказать, что мой отец – убийца? Или... Или мы с ним... Я не могла даже договорить, меня снова затошнило от ужаса.
– И теперь, – я беззвучно засмеялась, смех колом встал в горле, царапая его, раздирая до боли. – Теперь я беременна. Тань! – Я взглянула в её глаза, ища ответы на свои вопросы. – Танечка, я ношу ребёнка. Ребёнка человека, который, возможно, мой брат, человека, который меня ненавидит. А я... Я его до сих пор люблю. Ненавижу и люблю так, что умираю каждый день. И я не знаю, что делать.
Я стояла, трясясь, и смотрела на Таньку, ища в её глазах хоть каплю понимания, хоть намёк на то, что я не схожу с ума. Что этот кошмар реален.
Ноги подкосились, и я упала на колени, спрятав лицо в ладонях. Моё тело тряслось от рыданий. Мне было физически больно. Эта боль выкручивала меня. Выжимала, раздавливала. Даже признавшись, я не почувствовала облегчения. Я всего лишь разделила свою ношу с ней. Вся моя гордость, всё моё упрямство растворились в этом признании. Я была просто несчастной, запуганной девчонкой, заложницей чужих войн и старых грехов. И единственным человеком, который мог понять эту боль, оказалась Танька, чья тайна, я чувствовала, была ничуть не легче моей.
– То есть... – Она подошла к окну и упёрлась лбом в стекло. – Ты хочешь сказать... Охереть! Я вот вообще не понимаю, на кой хер ты всё это затеяла? Ведь можно было проще. – Она обернулась. – Пошла, сдала анализы, убедилась, что это так... Ну или не так, а потом...
– А что потом, Тань? – всхлипнула я, смахивая слёзы. – Ты знаешь, как это стыдно? – Прикусив губы, отвернулась, вспоминая взгляд врачихи, когда я ей сказала, что, возможно, беременна от родного брата. Её презрительно поджатые губы и липкий взгляд, скользнувший по мне. – Я не могу. Вот оно, лежит направление. Я даже позвонила, пытаясь записаться. Очередь, и это платно, на месяц вперёд, и делают ещё недели две. Да я с ума сойду, пока дождусь!
– А сейчас ты, пиздец, какая спокойная? Так губы трясутся, от спокойствия... – Хмыкнула она, подходя и медленно, чуть морщась, опустилась рядом со мной на пол. – что просто ахтунг.
– Тань, проехали. – выдохнула я, – А у тебя-то как? Вроде уж пора?
– Даже не начинай! – простонала Танька, – Трындец, мы уже все сроки профукали, Стэф... – Вздохнула она, кладя руку на живот. – Уже сорок первая неделя, а он даже чемоданы не собирает... У меня такое ощущение, что он собирается сидеть во мне до совершеннолетия, пока уже ноги из...
– Тааань... – Хихикнула я, представляя себе это зрелище.
– Не, ну а что? Так... – Она снова подняла на меня глаза. – А к отцу ты на кой хер вернулась? С его маниакальным желанием выдать тебя замуж за больного ублюдка?
– Мне нужно было время. – Буркнула я. – Есть ещё кое-что, о чём я пока не могу тебе рассказать, и для того, чтобы разобраться в этом дерьме, мне нужно время, Тань. И я его получила.
– Не велика цена-то? – Вздёрнула она бровь.
– Цена? – Я улыбнулась, накрывая живот ладонью, тут же чувствуя лёгкий толчок. – В самый раз, тем более... тем более я не собираюсь её платить. Время я получила, а там... Никто не знает, что случится завтра, не говоря уже через четыре месяца. К тому времени ни меня, ни моего ребёнка тут уже не будет. Тем более... – Я опустила голову, вспоминая разговор, случайной свидетельницей которого я стала.
Отец с Ситдорчуком старшим сидел в кабинете.
– Ты дал мне слово, что она сразу покинет страну и Арс увезёт её так, чтобы никто не нашёл, Марк. – Глухо сказал отец.
– Я не отказываюсь от своих слов. На следующий день после свадьбы они должны будут уехать. Но... Зимин, твоя дочь беременна. И мне очень бы хотелось знать от кого?
– Это неважно! – Отрубил отец. – Она родит и откажется от ребёнка. И я его заберу. Она никогда не узнает, что с ним случилось и где он. Главное, увезите её отсюда! И приструни Арса! Если он её...
Дальше я уже даже слушать не стала, тем более, что по ступенькам поднималась экономка, и я очень не хотела быть пойманной за подслушиванием.
– Так что... – Упрямо повторила я. – Мне нужно было время, и я его получила. А со всем остальным... Со всем остальным я разберусь сама.
– Ты знаешь, что ты ненормальная? – Татка протянула руки и накрыла мои ладони.
– Знаю... – Я прикусила губы. – Но давай всё это спишем на энцефалопатию беременных.
– Да ладно! – Звонко засмеялась Татка. – Даже так?
– Угу. – Кивнув головой, вздохнула, надеясь, что я всё сделала правильно.
Сколько мы так просидели? Хрен знает. Мы плакали, кляли свою жизнь, не понимая, как и почему мы оказались в этой точке, пока в мою дверь не постучали.
– Стефания Альбертовна, к вам стилист с помощниками. Они принесли на примерку свадебное платье.
– Спасибо. Пусть поднимется. – Вставая с кресла, я всхлипнула, смахнув со щёк текущие слезы.
– Стэээф? – протянула Татка своим фирменным голосом: «какого хрена происходит?» – Ты реально сделаешь это?
– Тат, даже не спрашивай. – Усмехнулась я. – Не поверишь, я в это дерьмище сама свою шею засунула, как в петлю. А отец только радостно узелки завязывает и смотрит, как я в ней болтаюсь. Так что, увы и ах.
– Стоп! – Она замотала головой и вытянула вперёд руку. – В смысле отец? Ты мне сейчас говоришь о том, что это его такой раззвездатый план?
– Угу. Именно его, и ты знаешь за кого.
Она внимательно посмотрела на меня, прищурив глаза.
– Ну нееет... – Вы видели когда-нибудь ехидну в ярости? Я тоже нет, вот до этого самого момента... – Только не говори мне, что это тот самый больной ублюдок, который тебя лапал в сортире. Я думала, что ты пошутила.
– Именно. – Кивнула я. – И у меня нет выхода, мне нужно найти ответы на все свои вопросы. Так что, как ты понимаешь, какие уж тут шутки. Тем более, я ещё хочу выяснить... Тат, у моего отца новая любовница. – Выдохнула я. – И я должна узнать, кто она.
Я даже не обратила внимания на внезапную тишину, на то, что в воздухе появилось напряжение. Искрящееся, оставляющее после себя озон. Что Танька вдруг побелела, её губы затряслись, а дыхание рваными рывками с шумом вырывалось из лёгких. Я ничего этого не заметила, пока бегала по комнате, нарезая круги, как курица с отрубленной головой. А когда я всё-таки остановилась, чтобы отдышаться и смахнуть с лица прилипшие к щекам волосы, двери уже открылись, и в комнате начался ад, с примеркой, криками, моим воем и Таткиным чуть нервным смехом. Я бесилась, Татка злилась, стилист ругался, его взмыленные помощницы ныкались по углам.
И так теперь проходил каждый мой день. Изо дня в день, с утра и до вечера в чёртовом бесконечном беличьем колесе. Я утром уезжала в академию. Потом домой, где снова примерки, живот то начинал расти, что вызывало бурю негодования у супер-пуперного кутюрье, которому снова и снова приходилось подшивать, надстрачивать и менять свой шедевр.
А потом приезжала Татка, которая теперь торчала у нас безвылазно, и мы с ней до глубокой ночи продумывали варианты. Как мне вырваться из этого ада. А потом, когда её машина исчезала за воротами, я снова ползла в библиотеку, выискивая там ещё хоть что-то, с упорством ослицы перелистывая каждую книгу, копаясь в каждом ящике, выискивая второе дно. Потому что сейф отца оказался пуст. А я ведь в него залезла через два дня после нашего скандала и что? А ни хрена и вяленная вобла! Он оказался абсолютно пуст. В нём не было ровным счётом ничего.
Отец думал, что обыграл меня, оставляя мне только одно, выполнить все условия нашей с ним договорённости, а потом исчезнуть. Исчезнуть из его жизни навсегда. Со всеми ответами, чтобы не осталось ни одной тени ни в одном углу.
Снова и снова, до тошноты, до полного отупения, лишь бы не думать ни о чём. Лишь бы забыть. До самого дня свадьбы. Не сорваться в пропасть, удержаться на самом её краю, мне помогала только вера в то, что отец сдержит своё обещание, данное мне. Но до этого у меня был ещё один день. Двадцать пятое ноября.
Меня колотило от ужаса. Выворачивало от самой идеи того, что я должна была сделать. В моей голове это не укладывалось до сих пор: как я переживу всё это? Как я вообще смогу жить после этого? Смогу ли я сделать так, чтобы он даже не прикоснулся ко мне? Две пачки снотворного и ещё какая-то хрень, про которую Татка сказала: «Стоять не будет, как не шевели». Я знала, что куплены билеты на самолёт. Так что… Первую ночь мы точно будем в небе, а там… А там мне будет по хрен. По месту разберёмся.
