Текст книги "Подвиги Арехина. Пенталогия (СИ)"
Автор книги: Василий Щепетнёв
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 52 страниц)
– Да, это мои знакомые. Пригласите их к нашему столику, если они, разумеется, не против.
– Они не против, они очень даже не против, – сказал метрдотель и дал знак швейцару. Газетная троица, тут же ободрясь, ринулась в зал под завистливые взгляды оставшихся снаружи.
– Надеюсь, мы не стесним вас? – осведомился Михаил Афанасьевич.
– Нисколько, – ответил Арехин. – Напротив, я надеюсь, что вы привнесёте в наши разговоры столичный шик, остроумие, наконец, расскажете что‑нибудь интересное, вы ведь газетчики, встречаетесь со знаменитостями, прочим недоступными.
– Вы только не переживайте, – сказал Илья. – Мы не нахлебники. Сегодня получили, наконец, деньги, потому и решили махнуть в ресторан. А здесь аншлаг, вот мы и обнаглели, – говорил он складно, видно, подготовился.
– Ну нет, вы наши гости. Мы хоть и на Северном, но Кавказе. А будете в Париже – заходите, у меня особнячок довольно вместительный, – здесь Арехин подпустил хлестакова, в Париже он снимал небольшую квартиру, пусть и в хорошем доме на хорошей улице хорошего района. Но чего не сделаешь для дела.
– Так вы всё‑таки из Парижа, – сказал Илья, всем видом показывая, что правду не скроешь.
– Если быть совершенно точным, то перед Кисловодском я провёл месяц в Баден‑Бадене, как я уже говорил вашему товарищу. Но я не могу поверить что Баден‑Баден и Париж для советского пролетариата интереснее, чем, к примеру, строительство рабочей столовой в родном городе. Мне как‑то довелось давать сеанс одновременной игры в одном приволжском городе. Симпатичный город, однако питаться по‑социалистически было буквально негде. Хорошо, местный мэр пригласил отобедать, чем народ одарил. Так что – давайте, присоединяйтесь, сейчас ещё поднесут.
И присоединились, и поднесли. Кизлярка (пили они кизлярку, на вина не разменивались) убрала препоны, пусть временно, и вот уже Евгений пенял Аслюкаеву, что он в общественное место, центр культурного отдыха, пришёл в форме. Аслюкаев, помня урок командора, с чувством произнес:
– На свете не было, нет и не будет лучшей одежды для ресторана, чем милицейская форма! Выпьем же за милицию!
Выпили, отчего не выпить.
Арехин пил исключительно нарзан из отдельного «гроссмейстерского» графинчика. Остальные же обходились кизляркой, третий графин которой уже опустошили до середины. Но и графины были ресторанные, толстостенные и с выпуклым дном, и бойцы, судя по всему, обстрелянные: никто вперед не вырывался, закусывал обстоятельно, и, прожевав очередной кусок, не торопился за следующим, а выдавал какую‑нибудь сентенцию на производственную тему: Баранович говорил о грядущей автомобилизации и мотоциклизации частей особого назначения, которые для того и расформировали, чтобы пересадить на железного коня. Аслюкаев напирал на важность милиции в повседневной жизни советского человека: милиционер – первый наставник гражданина, он и совет даст, и детей научит хорошему, проводя в школе раз в неделю уроки юных милиционеров, да и вообще, неплохо бы, чтобы все ключи от квартир граждан хранились у участкового милиционера, и он имел бы право в любой день зайти, посмотреть, как жизнь, нет ли непорядка, не прячет ли кто краденые вещи или, хуже того, оружие для мятежа. Оружие тут в чести, кинжалы просто деталь национальной одежды, наганов, маузеров и прочих парабеллумов у населения запрятано преизрядно. А как свадьба, рождение сына или ещё какое событие – такая пальба начинается!
– Почему же пальба? – спросил Михаил Афанасьевич.
– От чувств, – коротко ответил Аслюкаев, потянулся было к графинчику, но, натолкнувшись на взгляд Арехина, передумал и вернулся к шашлыку.
Работники пера старались не отстать от милиционеров, но сейчас, за столом, их истории смотрелись бледно. Ну, написал в газету работник склада, что начальник подворовывает, или покупатель пожаловался, что в магазине номер семнадцать по улице пятой годовщины Октября его обсчитали на двадцать девять копеек – как‑то не солидно. Важно, необходимо, но нет размаха. И даже заветная история, выложенная Женей как ultima ratio, история о том, что командир кавалерийской дивизии держал дома тигра, которого кормил мясом выбракованных лошадей, вызвала не сколько восторг, сколько поток уточняющих вопросов: где жил этот командир, был ли женат, что, помимо тигра, имел из ценных вещей. Выяснилось, что тигра он держал на территории воинской части, где проживал сам, жены не имел, равно как и ценных вещей, за исключением граммофона и двух дюжин граммофонных пластинок, которые он слушал с тигром на пару субботними вечерами. Тигр ел снятую с довольства конину, командир пил мутную, но крепкую горилку. Но однажды в понедельник вестовой пришёл, и не нашёл ни тигра, ни командира. Оба исчезли. И случилось это год назад в одном из дальневосточных гарнизонов. Такое вот происшествие.
– А патефон? – вполне трезвым, деловым тоном спросил Аслюкаев.
– Что патефон?
– В каком состоянии был патефон? С пластинкой, опущенным звукоснимателем, раскрученной пружиной?
– Не знаю, – ответил Женя.
– То‑то и оно. Патефон – ключ. Разберитесь с патефоном, и дело станет прозрачным, как… Как кизлярка в этой бутылке!
– Толковые, вижу, у вас работники, – вполголоса сказал Арехину Михаил Афанасьевич.
– Не могу не согласиться, – ответил Арехин. Действительно, Аслюкаев, да и Баранович, похоже, мастера. Молодые, да ранние. Птенцы гнезда Феликса. Но вот литераторы… Что все они связаны с ЧеКа, сомнений не было. ЧеКа ныне многолика, и часто свой своя не познаша, порой и намеренно. Идет борьба, против Дзержинского играют тяжелые фигуры, а он, Арехин, в данном случае, тёмная пешка. То ли во ферзи пойдёт, то ли блокирует важное поле, а, может, и просто стоит, украшает позицию. Ничего, иную позицию и украсить не грех.
8
– Всё, пора на операцию, – сказал он.
– У вас операция? – спросил Илья. – Неужели здешние врачи оперируют по ночам?
– Оперируют, ещё как оперируют, – он расплатился с подлетевшим официантом. Счёт был завышен втрое, и он не постеснялся красным карандашом, специально носимым на этот случай, исправить ошибки, добавил скромные чаевые (не обсчитывал – были бы нескромные) и сказал:
– Это за всех. Есть неясности, или нужны объяснения?
Официант оказался стреляным воробьем, понял, что можно ждать от гроссмейстера в чёрных очках, и улыбнулся белоснежно и радостно:
– Приходите ещё, будем ждать и верить.
– А можно с вами… на операцию? – спросил Михаил Афанасьевич. – Если не ошибаюсь, вы хотите обследовать могилу местного мнимоумершего нэпмана.
– Откуда вы только всё знаете.
– Помилуйте, мы всё‑таки журналисты, а слухов в городе – что блох на уличной собаке. Если ваша операция секретная, мы ничего о ней не напишем без вашего разрешения, вы же понимаете.
– Мы понимаем, – согласился Арехин, – да только у нас места в автомобиле нет.
– Это ничего, мы как‑нибудь на извозчике.
– Хорошо, будете понятыми. Смотрите, не отстаньте. Мы гнать по ночной дороге не собираемся.
Неспешно они покинули Колоннаду.
– Баранович, вы в состоянии вести машину?
– Так точно, шеф. Последний час я вообще не пил, да и до этого не налегал. Это Аслюкаев старался…
– Не отрицаю, командор. Старался. Для введение в заблуждение так называемых журналистов. Но готов выполнить любое ваше задание. Мы привычные…
– Выполните, Аслюкаев, обещаю. Итак, мы едем на старое кладбище, за Пятницким базаром. Едем медленно, торжественно.
– Понял, шеф. Место известное. Наших тоже там хоронят… иногда.
Они тронулись, а за ними пристроилась троица из «Гудка», все разные с лица. Маленькая ночная процессия. Автомобиль и коляска. Подозрительно быстро нашли журналисты извозчика – если, конечно, он не из команды «Б» и не ждал их весь вечер. Сейчас у Колоннады извозчиков много, народ начинает разъезжаться. Погуляли, пора и на покой. На кладбище всё же никто не едет. Не вошли у отдыхающих в обычай прогулки по ночному кладбищу. На кладбище отправились лишь шахматный гроссмейстер, кисловодские милиционеры и журналисты столичной газеты «Гудок». Удивительное сочетание.
Ворота были заперты, большой амбарный замок висел, показывая, что живым сюда хода нет.
Старший милиционер Аслюкаев сходил за сторожем, что жил рядышком. Обернулся быстро, и сторож, молчаливый и не склонный шутить, в отличие от сторожей классических (с милицией даже шекспировские могильщики вряд ли стали бы балагурить), открыл путь. Хотя ехать пришлось недолго: новое кладбище, как и старое, на Солдатской горе, не было рассчитано на автотранспорт.
Пришлось идти пешком. Аслюкаев нёс две лопаты, Баранович – карбидный фонарь, снятый с «Ситроена», Арехин – кирку. Журналисты шли налегке и завидовали. На ночном кладбище кирка в руках придает уверенности.
– Э… А куда мы идем? – спросил Михаил Афанасьевич.
– Как куда? Вы же сами сказали – к могиле Антона Сергеевича Лачанова, якобы умершего и похороненного здесь. С целью проведения следственного эксперимента.
Кладбище Арехин знал: неделю назад пытался найти могилу старой знакомой, Аграфены фон Зарнекау. Не нашёл, поскольку слухи о смерти княгини оказались ложными: умерла не она, а её дочь Нина, что не менее печально. Но топографию кладбища запомнил, что пригодилось теперь, местоположение же могилы Лачанова было указано в папочке, что дал ему Николай Николаевич. Не говоря уже о том, что и гудковцы, и Аслюкаев с Барановичем должны были знать место наверное, пусть и молчали об этом.
Путь много времени не занял: Лачанов был человеком уважаемым, таких не хоронят в дальних закоулках.
Могила бросалась в глаза своей незавершенностью. Ни надгробья, ничего. Полузасыпанная яма, вот и вся память о несостоявшемся покойнике. И этого слишком много, яму заровняют или, напротив, отроют наново и похоронят другого достойного человека. Но не сразу, а когда шум поуляжется. Занимать чужие могилы среди достойных людей считается дурным тоном. Разве что новопреставленный будет не вполне достойный. Скажем, полудостойный. И тогда для него быть похороненным в могиле человека более достойного станет последним поощрением. Но каково соседям?
Баранович пристроил фонарь на ветке дерева.
– Приступаем, – сказал Арехин подчиненным. Те взялись за лопаты. Земля рыхлая, милиционеры полны служебного рвения, и вскоре лопаты ударили о крышку гроба.
Арехин тем временем обошёл окрестности. Если тут были кладбищенские воры, да хоть и из числа работников кладбища, инструменты они должны были принести с собой. И, поверженные рукой воскресшего покойника, оставить их здесь. Если, конечно, их позже не прибрали соратники по кладбищенскому труду. Но кладбищенский труд не способствует сплочению пролетариата, напротив, развивая склонность к философствованию, принятию горячительных напитков и экспроприации кадавров, он, скорее, развивает нездоровый индивидуализм и групповщину.
Во всяком случае, под кустами кладбищенской акации, что пахла ничуть не хуже акации парковой, он нашёл и старые канаты, и фомку. То, что надо.
И когда подошёл момент, он сбросил вниз канаты.
Посильное участие в поднятии гроба приняли все, и теперь смотрели на него, ожидая второго действия.
Не затягивая антракта, антракту без буфета цена керенка, Арехин дал фомку Аслюкаеву:
– Вскрывай гроб.
– А кто в нём? – что гроб не пустой, было ясно уже по его весу.
– Для этого мы сюда и прибыли – узнать.
Аслюкаев сноровисто – и откуда сноровка, интересно? – открыл гроб. Баранович снял с ветки фонарь. Никаких сомнений – в гробу лежал местный уважаемый человек, Антон Сергеевич Лачанов. Но запах, положенный умершему тридцать шесть часов назад, был необычен: пахло серой.
Вот так и рождаются вредные слухи.
Арехин подошёл, и, не прикасаясь к самому телу, достал за цепочку пресловутые золотые часы, те самые, которые привлекли кладбищенское ворьё. Да и за одежду, за туфли тоже денег можно выручить. Почистить немного, проветрить – и неси на базар или к знакомому портному. Освободил от костюма цепочку. Посмотрел время: два часа с четвертью. Часы шли точно, видно, недельного завода. «Павел Буре, поставщик двора его величества». Всегда верное время.
Лицо покойника даже в неестественном свете карбидного фонаря порозовело, растрескалось, и по трещинам пробежался тёмно‑вишнёвый, затем алый, а потом и белый огонь.
Запах серы усилился, и усилился резко. Над гробом встало облачко, сначала небольшое, но растущее не по дням – по секундам. Сернистый газ. Все невольно отступили.
– Отойти на десять шагов – сказал Арехин. И вовремя: едва они отступили от могилы, как газовый поток превратился в сернистый смерч. Там, у гроба, недолго и отравиться. И в десяти‑то шагах не сахар. Яркий луч карбидного фонаря едва пробивался сквозь облако газа. Свет из гроба подсвечивал облако снизу.
Правильно делают и курортники, и горожане, что не гуляют по ночным кладбищам. Тут недолго расшатать последние нервы.
Прошло пять минут, десять. Только шум ветра и кашель наблюдателей. Но смерч стих, облако развеялось и запах серы стал почти терпимым.
– Куда же он делся? – спросил Баранович.
Гроб был на месте, но изрядно обгоревший, причём обгоревший изнутри. А тело, одежда, обувь исчезли начисто. Ни костей, ничего. Кроме часов с цепочкой, которые предусмотрительно изъял Арехин как материальное свидетельство вскрытия гроба гражданина Лачанова Антона Сергеевича. Доказательная сила ничтожна. Часы никак не объясняют исчезновение в сернистом смерче останков усопшего. Шестеро свидетелей? После ресторана? Нужно проверить, что они в ресторане ели. Есть, говорят, в горах грибочки. Если один гриб порезать мелко‑мелко, так, что и глазом не увидишь, и добавить острую приправу, то можно и будущее узреть, и прошлое открыть, и даже по обратной стороне Луны погулять. А уж три графина кизлярки вдобавок…
Арехин нарочито громко защелкнул крышку часов. Сейчас, в тишине кладбища, прозвучало, как удар кнута.
– Что ж, этого и следовало ожидать. Следственный эксперимент завершён. Свидетелям я напоминаю о необходимости сохранения тайны следствия и желаю приятно провести остаток ночи, утра, дня и всей жизни. Нам же нужно заняться прямыми обязанностями. По машинам!
– Постойте, вы что, в самом деле ждали всего этого – Михаил Афанасьевич показал на могилу, гроб, небо.
– Тайна следствия – она для всех тайна. Любой мой ответ можно рассматривать, как недостоверный, поэтому я и отвечать не буду. Думайте сами.
Аслюкаев навесил на ворота замок и отнёс ключ в сторожку. Баранович вернул фонарь в гнездо автомобиля.
Корреспонденты топтались у извозчика, но садиться не торопились, словно ждали финального аккорда.
Не дождались. Вернулся Аслюкаев, и «Ситроен» покатил в город.
– К «Белой вилле», шеф? – спросил Баранович.
Арехин ответил не сразу. Навестить двойника Лачанова, мнимовоскресшего? Но больница не кладбище, в больнице живые люди поправляют здоровье, и будоражить их посреди ночи демонстрациями загадочных сил природы – если таковые случатся – без явной необходимости не стоит. А явной необходимости нет.
– К «Белой Вилле», – согласился он.
9
Распорядок дня он менять не стал, и начал день с нарзанной галереи. Алевтина привычно налила ему воды и рассказала о том, что ночью люди. гулявшие у Храма Воздуха, видели огромного дракона, ползающего по долине, но с рассветом дракон исчез, как туман. Арехин пообещал, что и сам как‑нибудь проведёт ночь в приятной компании где‑нибудь повыше, чтобы увидеть побольше.
Лачанов воду пил охотно, но в разговоре не участвовал. Стоял и смотрел вокруг, как человек свой, привычный.
Аслюкаев и Баранович, оставив «Ситроен» на пятачке, следовали чуть поодаль, уважая право шефа на отдых, размышление и прощупывание Лачанова в условиях, приближенных к свободе. Лачанова, да. Ну, а кого? Тело покойника исчезло при ненаучных обстоятельствах, и потому формально не было оснований считать пациента флигеля кем‑либо ещё, во всяком случае, до допроса настоящего, серьёзного.
Антона Сергеевича же присутствие милиционеров, казалось, ничуть не смущало. Он то раскланивался со знакомыми, которые выглядывали из магазинчиков на Курортном бульваре, то просто любовался цветами, в общем, наслаждался жизнью.
– Куда вы меня поведёте дальше, Александр Александрович? – спросил он Арехина без тени неловкости.
– Не я веду, дорога ведёт, – афористично ответил Арехин.
Лачанов ответом удовлетворился и бодро зашагал вровень с Арехиным. Несмотря на разницу в возрасте, Лачанов был старше почти на двадцать лет, если точно – на восемнадцать, Арехин не чувствовал никакого преимущества. А ведь он третью неделю в Кисловодске, сбросил пару фунтов и пару лет телесной усталости.
Что ж, в здоровом теле – здоровый дух, а в очень здоровом теле и дух здоровенный. Громадный. Необъятный.
Устраивать соревнование по ходьбе в гору Арехин не стал. Не сколько из‑за боязни проигрыша, сколько из нежелания торопиться. Курортный отдых явно подходит к концу, и последние его часы, если не мгновения, стоили того, чтобы провести их по своему хотению, не оглядываясь на щуку, царя и старших братьев.
Мимо Храма Воздуха они прошли, не останавливаясь, Арехин лишь помахал фельдшеру, уже заступившему на пост. Интересно, как рано он приходит сюда? В восемь? В семь? Или не уходит вовсе?
Остановились они у Красного Солнышка – чудного места, с которого вид открывался орлиный. Были бы крылья, полетел бы. Тут даже без крыльев летали, три‑четыре человека в год. Считалось – от неразделённой любви. Ну, и вино, само собой, добавляло романтизм.
Ночные романтики разошлись, романтики дневные только подтягивались к нарзанной галерее, и лучшего места поговорить по душам трудно было сыскать.
Вот только подобных разговоров Арехин не любил. Он любил разговоры гегелевские: тезис, антитезис, синтез. Ясность, говоря языком современности. Прозрачность. Вот как сейчас – видно далеко, Эльбрус яснее ясного. А внизу, у Храма Воздуха муравьями копошилась гудковская троица. Но дальше они не шли, как и давеча. Им и там чудесно.
Устроились на деревянной скамеечке, небольшой, неказистой, но здесь главной была не скамейка, а вид, который с неё открывался.
Сидели он и Лачанов, а милиционеры стояли неподалеку, шагах в десяти. Вроде бы отдельно, но слышат каждое слово, если не шептать. Но шептать никто не собирался.
– Вижу, вам место нравится, – начал Лачанов.
– Кому же оно не понравится? – ответил Арехин.
– Да бывает, знаете ли. Это на месяц если приедешь, и знаешь, что вернешься к равнинам, тогда восторг, охи и ахи. А если приезжаешь надолго, навсегда, тут по другому. Первый год не по себе. Давит. Но потом привыкаешь, а повезет, и полюбишь эти места.
– В чём же везение?
– Нужно, чтобы тебя полюбили.
– Люди?
– Люди – это потом.
– Город?
– Место. Земля, вода, небо, горы. Ну, и город тоже, да.
– Гений места.
– Вы думаете, что шутите, а ведь в точку. У римлян были боги ручьёв, лесов, полей. Даже у домов были божки. Маленькие, слабосильные, но всё равно важные. Последить, чтобы вино не скисло. Или уголёк не выпал из очага на половицу.
– И как же вас приняли местные божки?
– Здесь доминирует он, – Лачанов показал на снежный Эльбрус.
– Не далеко ли?
– Какое далеко… Нарзан – его кровь, скалы и горы – его плоть. Знаете, я ведь торговлей давно занимаюсь, – вдруг сменил тему Лачанов. – Сейчас человек в почёте, если мать его прачка, а отец неизвестен, но Лачановы приехали в Россию из Праги в петровские времена. Торговали книгами, картами далеких и ближних стран и морей, земными и небесными глобусами, а с девятнадцатого века всё больше антикварными изданиями. Я с детства за прилавком стоял, и, в отличие от Чехова, ничуть этим не тяготился. Верно, потому что не Чехов. Или книги не постное масло и спитый чай, не знаю. Покупателей немного, потому я больше читал собственный товар. Про ледяные материки, подземные страны, природных богов – Нептуна, Плутона, Вулкана. И в одной средневековой рукописи вычитал, что с ними, с природными богами, иногда можно заключить договор. В обмен на свою жизнь получаешь капельку жизни природного бога. Но что для бога капелька, для человека – колодец. Черпай ведро за ведром, он не пересохнет.
– Сделка с дьяволом, – согласился Арехин.
– С точки зрения средневекового христианина Вулкан и есть дьявол.
– И вам удалось заключить эту сделку?
– Похоже, да. Точно скажу лет через сто.
– А та рукопись…
– Её купил Петр Александрович Ольденбургский в шестнадцатом году. Боюсь, она пропала. Сожгли в какой‑нибудь печурке тепла ради в гражданскую.
– Если речь о рукописи Герберта Аврилакского, то вряд ли. Её нашли среди прочих диковинок в тайнике дворца Ольденбургских в Воронежской губернии. И переправили в московское хранилище древностей, где она, верно, лежит и по сей день.
– Вы её читали?
– Только проскакал, как Буденный по Красной Площади.
Лачанов кивнул:
– Да, Буденный тоже интересуется этой рукописью. Пустое, не получится. Да и ни к чему Буденному это. Но дело не в Буденном. Дело, полагаю, во мне. Я поторопился, не учёл многого. Недаром Герберт Аврилакский настаивал, чтобы процесс перехода, как и любое герметическое действие, необходимо проводить в уединении. А я попал на заметку власти, и теперь Лачанову вольной жизни не дадут. Все под присмотром. Не совсем то, чего я желал.
– Сегодня вас отпустят, и вы будете жить прежней жизнью, – сказал Арехин.
– Во‑первых, вряд ли. Я представляю научный интерес. Мой организм – организм тридцатилетнего, и, как я полагаю, останется таким надолго. Кто из вождей откажется от подобного? И если меня не поместят в закрытую больницу, то всё равно будут регулярно наблюдать, приставят охрану и тому подобное. А во‑вторых, мне и не хочется жить прежней жизнью. Я теперь способен на большее, нежели заниматься магазинчиками курортных товаров.
– Например?
Лачанов встал со скамеечки и подошёл к скалистому выступу, который огибала дорожка.
– Никогда не пробовал прежде, – сказал он извиняющимся тоном. – Думаю, это решит мои проблемы. Да и ваши тоже. Как написано в одной книге, есть тайны, от которых лучше держаться подальше, – с этими словами Лачанов оперся о скалу – и рука его погрузилась сначала по локоть, а потом и по плечо.
– Это легче, чем я представлял.
– И что дальше?
– Дальше? Я выйду где‑нибудь в другом месте, не в Кисловодске, помолодев и с виду лет на десять или на тридцать. Начну новую жизнь. А уж какой она будет – посмотрим, – и с этими словами он погрузился в скалу полностью.
Арехин осмотрел поверхность. Никаких следов.
– Ушёл! Ушёл, командор! – Аслюкаев бежал, вытаскивая на ходу маузер. Чуть поотстав, за ним бежал и Баранович, но уже с маузером наготове.
– Успокойтесь. В кого вы собираетесь стрелять? Лачанов – это достояние страны, его следует беречь.
– Да мы знаем, знаем. Но ведь ушёл!
– Куда ушёл?
– Ну… Вот… В скалу.
– Не ушёл, а оставлен на свободе. С целью испытания возможностей и выявления связей. И не волнуйтесь, он непременно вернётся.
– К нам?
– Конечно. Как только поймет, насколько станет интереснее жизнь, стань он особым агентом.
– Вы так считаете, шеф? – Баранович вернул маузер на место. С оружием он обращался сноровистей, чем Аслюкаев. Виден навык.
– Только так, и никак иначе.
10
– Чертовщина, волшебство, чудо – это лишь слова, прикрывающие недостаток знаний. Электричество или радио обыватель прошлого века тоже принял бы за чудо, но сегодня мы знаем: это феномены, поставленные на службу человечеству, – мигрень оставила Арехина, и он согласился и на китайский чай, предложенный Дзержинским, и на московские баранки местной выпечки. – Когда‑нибудь учёные откроют и тайну Лачанова.
– Но этот ваш средневековый Герберт – он‑то откуда это знал? – Дзержинский сегодня тоже выглядел бодрее, чем давеча.
– Наследие предшествующих цивилизаций. Не обязательно человеческих.
– И что же с этими цивилизациями случилось? Вымерли? Но у великих цивилизаций и следы должны быть великими.
– Не обязательно. Оставлять за собой горы мусора и циклопические сооружения – признак не ума, а избыточной деятельности. Но пусть о том спорят учёные. Мы видим то, что видим.
– А именно?
– Древние цивилизации существуют рядом с нами. Возможно, они остановились в развитии, возможно даже деградировали, выродились. Или ушли к звёздам, оставив на Земле крохотные гарнизоны. И те гарнизоны изредка, по необходимости, принимают в свои ряды туземцев, одаривая их – то есть нас – огненною водой, бусами и вооружая бронзовыми топорами.
– Для войны с нами?
– Вряд ли. Скорее, сторожить подступы к потаенному саду. Или просто туземцы должны прислуживать им – подавать воду, отгонять мух и пугать лягушек, чтобы те по ночам не докучали кваканьем.
– То есть мы – вроде лягушек? Но французы едят лягушек!
– А русские брезгают. Русскому лягушку хоть сахаром обложи – не соблазнится. Но да, изучают. Некоторые оригиналы даже препарируют. Не по злодейскому умыслу, а лишь из живости характера. Интересно им, как лягушки устроены, что у лягушек внутри. Лачанов и есть та самая лягушка, которая нашла подход к гусям и теперь летит, летит в неведомые края, держась за прутик.
– А кто же тогда умер?
– Лачанов и умер. Полагаю, совершенно нечувствительно. И гуси тут же воссоздали его, скопировали, а копия, как это порой бывает, вышла много лучше оригинала.
– Они скопировали и одежду, и золотые часы? – Феликс проштудировал рапорты Аслюкаева и Барановича. Возможно, гудковцы тоже писали рапорты, но тут Арехин уверен не был. Пятьдесят на пятьдесят. То есть то, что гудковцы рапорт писали, он уверен на все сто, но вот для кого? Возможны варианты.
– Для того, кто способен скопировать живую материю, материя мёртвая – сущие пустяки. Но если существование живой материи в течение ста, тем более трёхсот или пятисот лет – достижение огромное, то распад золота через те же сто или даже триста лет огорчительно. Хотя сроки тут устанавливают гуси, и золото существует лишь покуда у гусей есть в нём нужда. Цивилизация, не оставляющая следов, помните?
– Вы наверное знаете, или…
– Или. Просто вспоминаются легенды о чёртовом золоте, норовящем обернуться во всякую дрянь – угольки, черепки, просто дым.
– Но нельзя ли договориться с… с гусями? Чтобы они нам долголетие, а мы им то, в чем они нуждаются, уж не знаю, что это.
– Вдруг и можно. Не знаю. Ольденбургские, с которыми я знаком с детства, прилагали немало усилий для установления контакта, но, боюсь, не преуспели. Аграфена фон Закернау пыталась заполучить здоровье для своей дочери, но ничего не вышло, напротив, та умерла в процессе попытки вызвать гусей. Но если заниматься этим серьезно, на научной основе, проверяя теорию практикой – как знать. Рукопись Герберта Аврилакского хранится в особом архиве, если, конечно, Будённый её не позаимствовал.
– Будённый? Этот кавалерист?
– Я дважды встречался с ним, и поверьте: Семен Михайлович умнейший человек.
– Я встречался с ним раз сто, и великого ума не заметил.
– А он его не выставляет на показ, не кичится. Как те древние цивилизации. Конечно, он не сам копается в древних рукописях и ставит эксперименты, на то есть научспецы.
– Научспецы и у нас найдутся, а понадобится – из‑за границы выпишем, наилучших. Но закончим с Лачановым. Он ушёл в скалу? Как это возможно?
– Не знаю. Либо структура его нового тела позволяет проходить сквозь преграды, либо ему открылось четвертое пространственное измерение, либо есть и другие возможности. Этот вопрос к научспецам.
– Но почему он ушёл? Он настроен враждебно к нам?
– В смысле – лично ко мне? К ЧеКа? К Советской власти? Ко всему человечеству? Нет, нет и нет. Он получил бронзовый топор, даже стальной, который после каменного кажется верхом совершенства. Ну, и рубит, что на глаза попадётся. Сейчас он познаёт новые возможности. Но затем вернётся к людям. А именно – к ЧеКа, если повести игру умно. Не беспокоить его жену, не разорять его магазины, в общем, выказать добрую волю.
– А зачем ему возвращаться?
– Туземцы, нанятые колонизаторами, любят покрасоваться перед соплеменниками. Похвастаться топорами, бусами и огненной водой. А если племя встретит их уважительно, то и помочь племени по мере сил и возможностей. Если это позволят гуси.
– А они позволят?
– Почему нет? Геракл тому пример. Хотя опять это гадания на чайной заварке. Что же делать сейчас, вы и сами знаете.
– Знаем, – согласился Дзержинский. – Трюки заезжего афериста‑гипнотизера, рассчитывающего завладеть имуществом покойного. Мы выявили и пресекли.
– А могила…
– Могила приведена в соответствующий вид. И гроб не пустой – в нем останки одного из кладбищенских воров.
– А второй вор?
– Вы не хотите этого знать.
– Не хочу, – согласился Арехин. – Мне вообще‑то пора.
– Уже уезжаете? – спросил без удивления Дзержинский.
– Да. Хорошего в меру. И петух в третий раз прокричал.
– Причина серьёзная. Что ж, не буду задерживать. Время не деньги, время много дороже. Это я знаю по себе.
А ведь он попробует. Не сейчас, но через год наверное. Попробует что‑то предложить в обмен на здоровье и долголетие. Потому что работы с каждым днем всё больше, а сил…
Арехин пожал протянутую на прощание руку.
– Думаю, зимой свидимся.
– Надеюсь, – ответил Дзержинский, но что стоит за надеждой, не сказал.
На улице Арехина поджидали Аслюкаев и Баранович. Хоть дело и завершилось, они должны были проводить Арехина. Из северокавказского гостеприимства. Или по приказу начальства.
Ситроен неспешно двигался по вечернему Кисловодску, заходящее солнце освещало город последними лучами. Фланирующая публика смотрела вслед. Интересно, при коммунизме у каждого будет свой автомобиль? Вряд ли, да и хлопотно. Больно сложная техника. Автомобили будут в общественном пользовании, и всякий при необходимости сможет позвонить в гараж и заказать моторизированный экипаж с шоффёром для поездки по общественно‑значимым, а затем, по мере укрепления коммунизма, и по личным делам. Если, конечно, к тому времени личные дела не упразднят.
Аслюкаев нес чемодан Арехина, Баранович – корзинку с едой («На станциях кормят нехорошо, недолго с поезда в больницу угодить!»), а сам Арехин помахивал тросточкой, как заправский нэпман. Провожающие усадили Арехина в купе и оставались вместе с ним до самого отхода поезда: купе в голубом вагоне было выкуплено на одно лицо.
И лишь когда паровоз зашипел и подал назад, сдвигая состав, кисловодская милиция покинула вагон.
– Служба даст – свидимся! – сказал на прощание Баранович.
И очень может быть. Пошлют Барановича в Варшаву или в Париж, и они повстречаются вновь. Человек явно способен на большее, нежели быть милицейским шофёром.
Поезд выполз из города и медленно покатил дальше. Ближе к Ессентукам светлое ночное небо сменилось небом тёмным, предгрозовым, над горизонтом полыхнула зарница.
