Текст книги "Я - Шарлотта Симмонс"

Автор книги: Том Вулф

С трибун донесся рев болельщиков. Они не могли не оценить этот блестяще проведенный прием.

Игра была остановлена. Трейшоун и Андре склонились над Конджерсом, который сложился пополам, прижав руки к солнечному сплетению, и медленно, мелкими гусиными шажками направлялся к скамейке запасных, не переставая повторять: «Ух-ух-ух-ух». С каждым «ух» косички у него сзади на шее жалобно вздрагивали. Ему было всего восемнадцать или девятнадцать лет, но в этот момент он выглядел как старик, которого неожиданно хватил удар. Ничего, сукин сын, будет знать, как наезжать.

Джоджо быстро подошел к нему, тоже наклонился и обеспокоенно спросил:

– Эй, парень, ты живой? Тебе бы лучше пойти в раздевалку, прилечь и вытянуться. Перевести дух. Скоро полегчает.

Конджерс посмотрел на Джоджо снизу вверх, и в его взгляде читалось одно чистое неприкрытое чувство – ненависть. Ненависть к одержавшему победу противнику. Но ответить в этот момент он ничего не мог. Все силы его были направлены на то, чтобы заново научиться дышать и передвигаться в разогнутом состоянии.

«Что, съел? Хрен тебе!» – пронеслось в голове у Джоджо. А как ревет публика! Зрители оценили его умение поставить обидчика на место. Внутренне Джоджо был в состоянии эйфории, но не показывал виду.

К нему подошел Майк с выражением лица, подобающим прискорбному случаю – травме у товарища по команде. Джоджо также стоял с вытянутым лицом.

– Охренеть, блин, – сказал Майк, считавший себя большим специалистом в подражании языку чернокожих игроков. Пользуясь тем, что никто из них сейчас его не слышит, он негромко обратился к Джоджо: – Беру свои слова обратно. Ну, ты крутой, урод. Ты, значит, только момента выжидал, хитрый придурок. Он-то решил, сопляк, что тебя так запросто задавить можно.

Джоджо с трудом сдерживался, чтобы не высказаться в адрес Конджерса в полный голос.

– Этот мудак… – Он кивнул головой в сторону собравшихся вокруг пострадавшего чернокожих игроков. – Слушай, они там про меня чего-нибудь говорят?

– Ни хрена. Так, кое-кто покосился в твою сторону, когда этот козел запыхтел, но что они сказать-то могут? Парень сам напросился, это все видели, а ты кру-у-уто его наказал, чувак. Так это тебе даже в плюс.

Своей контратакой Джоджо тоже вроде бы нарушил неписаные правила. Трюки и раскачивание на кольце традиционно числились прерогативой чернокожих игроков. Таким образом они провоцировали противника, словно говоря: «Я не просто играю лучше тебя, я могу устроить тебе, на хрен, такую головомойку, что тебя, мудака, родная мама не узнает».

Оба белых парня посмотрели в сторону скамейки запасных, на которой Конджерс сидел, опустив голову между колен. Трейшоун и Андре все еще стояли, склонившись над ним.

– Не оборачивайся, – сказал Майк. – Там тренер на трибуне встал и смотрит сюда. Чувствую, его так и подмывает спуститься посмотреть, что случилось с его малышом-любимчиком.

Джоджо до смерти хотелось оглянуться, но он удержался. Три теннисных мячика – тренер Бастер Рот и два его помощника – вынуждены были оставаться там, где сидели, на верхних, самых дешевых местах, далеко от игроков, потому что по правилам НАСС запрещалось проводить регулярные тренировки раньше 15 октября, а теперь был только август. Именно поэтому ребята играли в собственных футболках или раздетыми по пояс. Официальная форма или даже серые тренировочные футболки с надписью «Дьюпонт Атлетикс» были бы неопровержимым свидетельством того, что на площадке происходит… происходит именно то, что на ней и происходит: регулярная тренировка баскетбольной команды за семь недель до начала тренировочного сезона. Конечно, никто не запрещал кому-нибудь из членов команды приехать в университетский городок в августе, еще до начала занятий, немного поиграть в любимую игру или, например, покачать железо в тренажерном зале. Другое дело, что у любого из игроков, который бы не принял это решение абсолютно добровольно, возникли бы серьезные неприятности с тренером Бастером Ротом.

– Эй, ты посмотри, что творится, – сказал Майк. – Тебе это понравится. Они вызвали ему на замену пиши-читая. Ну, ты даешь. Этот урод играть сегодня больше не сможет.

Джоджо бросил взгляд в сторону скамейки запасных. Действительно, один из долговязых и худых белых парней поспешил выйти на площадку, чтобы занять место в пятерке «Одетых». Прозвище «пиши-читаи» тоже придумал Чарльз, и теперь все игроки, как черные, так и белые, только так и называли этот балласт команды. Все трое пиши-читаев в своих школах считались отличными баскетболистами, но им и думать было нечего выступать за команду первого дивизиона. У них были другие достоинства – они могли нормально учиться и получать хорошие оценки. По регламенту Конференции требовалось, чтобы средний балл команды – не каждого игрока в отдельности, а команды в целом – был не меньше двух с половиной, то есть не опускался ниже уровня С. Трое ребят, номинально записанных в команду, были настоящими отличниками и таким образом обеспечивали выполнение норматива по среднему баллу. Их называли «спасательными жилетами»: они не позволяли команде пойти на дно с точки зрения академической успеваемости. Другое дело игра. На площадку их во время матча никто бы не выпустил. В команде они только числились.

Чарльз подошел вплотную к Джоджо с Майком и сказал:

– Слушай, Джоджо, какого хрена ты руки распускаешь? Посмотри, что ты сделал с бедным малышом Верноном. – Но глаза его улыбались.

Сохраняя на лице напряженно-обеспокоенное выражение, Джоджо ответил:

– Ничего я не сделал. Он пытался не дать мне выпрыгнуть с мячом и, видно, просто налетел на мой локоть.

Чарльз многозначительно хмыкнул, затем встал спиной к Конджерсу и понизил голос:

– Налетел на твой локоть? Ну, Джоджо, ты даешь. На локоть, значит, налетел? А мне еще говорили, что белые мальчики не умеют жестко играть и не могут постоять за себя на площадке. И какой дурак, интересно, такое придумал? Ну ладно, теперь умнее буду. Не рассчитывай, что и я на твой локоть напорюсь.

Он отошел, улыбаясь, но Джоджо изо всех сил сохранял прежнее напряженное выражение лица. Злорадствовать он бы не рискнул. Но то, что сказал ему Чарльз, было не чем иным, как похвалой. Его поступок одобрил и высоко оценил не кто-нибудь, а самый крутой чернокожий игрок команды, который уже был здесь, когда Джоджо только появился в университете!

Игра возобновилась, и Джоджо вздохнул спокойнее. «Одетые» переключили Кантрелла опекать его, а Чарльз взял на себя другого нападающего «Раздетых», Кёртиса Джонса, большого мастера проскальзывать между более крупными и мощными игроками, пользуясь малейшей брешью. Пиши-читаю было велено пытаться ставить заслон Андре Уокеру. Кантрелл, естественно, не давал Джоджо спуску, но действовал вполне корректно и не мешал ему выполнять игровой план тренера, согласно которому Джоджо должен был перехватывать пасы соперников, делать блок-шоты, подборы, а главное, снабжать мячом Трейшоуна и другие машины для зарабатывания очков.

Игра шла своим чередом, и Джоджо слышал, как игроки все больше и больше заводятся. Катализатором этого был технический нокаут, который он устроил Конджерсу. То и дело до его слуха доносились голоса болельщиков, нараспев выкрикивающих имена любимых игроков: «Трейшоун!..», «Андре!..», «Кёртис – крутой!..» Кто-то завопил: «Давай-давай, Джоджо!» – крик, обычный для Чаши Бастера в разгар сезона. Во время перерыва Джоджо обвел взглядом трибуны. Да тут тысячи людей! Ничего себе! Частью игры на грани фола по отношению к правилам Ассоциации было решение оставлять двери арены открытыми и позволять свободный вход для всех. Это должно было означать, что на площадке идет не тренировка, на которой отрабатываются тактика и приемы игры и которую следует проводить втайне от всех, а обычная приятельская игра случайно собравшихся вместе нескольких членов команды. Но кто же все эти люди? Сотрудники университета? Жители города? Откуда они пришли? Как они узнали? Ощущение было такое, что собравшиеся тут зеваки выросли словно из-под земли, как бывает при дорожной аварии или, например, во время уличной драки, когда на каждого дерущегося приходится по несколько наблюдателей. Вот и сейчас тысячи зрителей материализовались словно ниоткуда в Чаше Бастера, чтобы посреди рабочего дня посмотреть, как будут играть звезды Дьюпонта, условно разделенные на «Раздетых» и «Одетых». Это были не просто спортсмены – это были молодые боги баскетбола По результатам прошлого сезона Дьюпонт занял первое место в чемпионате – за те четырнадцать сезонов, что Бастер Рот возглавлял эту команду, они пять раз играли в финале… трижды выиграли национальный чемпионат… девять раз выходили в финальную четверку. Как же высоко взобрался Джоджо Йоханссен! Как высоко вознесли его над большей частью человечества талант и боевой дух! Кое-кого из людей, сидевших на трибунах, он знал. Как водится, среди зрителей были и неизбежные спутницы баскетбольной команды – девчонки-«группи», почти профессиональные болельщицы и поклонницы. Иногда, впрочем, на трибунах появлялись и внешне незаметные скауты… из самой Лиги… скауты и агенты возникали… и высматривали среди игроков тех немногих, кто достоин попасть в Лигу и зарабатывать миллионы… десятки миллионов… Вот только этот чертов Вернон Конджерс втемяшился в голову Джоджо и никак не давал покоя. Конджерс ушел только с площадки, да и то временно. Из команды, а тем более из жизни Джоджо он никуда не исчез.

Во время перерыва Майк то и дело перемещался к одной из трибун и перекидывался парой фраз с шикарной блондинкой, сидевшей в первом ряду. Такую девушку не пропустишь. Волосы у нее были вьющиеся и очень длинные. Они придавали ей какой-то дикий вид.

– Что, Майк, – поинтересовался Джоджо, – понравилась тебе эта девчонка?

– О чем ты? Ты ж меня знаешь. Я просто всегда стараюсь быть дружелюбным с болельщиками.

– Ты мне зубы не заговаривай. Кто она такая?

– Со старшего курса. Имеет какое-то отношение к работе приемной комиссии, занимается размещением первокурсников и посвящением в студенческую жизнь. Завтра же новенькие приезжают, вот и будет им показывать, что тут к чему.

– Ты с ней знаком?

– Да говорю же – нет.

– А как ее зовут?

– Без понятия. Знаю только, что выглядит она классно.

Посвящение в студенческую жизнь. Джоджо всякое посвящение в студенческую жизнь миновало, поскольку баскетболисты, поступившие в университет на спортивную стипендию, были избавлены от таких формальностей. Они вообще нечасто видели студентов, не выступавших за университетские команды. На занятия они ходили не так уж часто и в основном знали своих однокурсников и уж тем более однокурсниц в качестве болельщиков и поклонниц. Если ты играешь так классно, что на тебя положил глаз сам Бастер Рот, то тебя ждет посвящение в студенты на баскетбольной площадке. Ну вот… один первокурсник сегодня как раз был посвящен в студенты. Что ж, Вернон Конджерс сам напросился! В другой раз не будет называть Джоджо Йоханссена столбом или деревом, а тем более наезжать исподтишка… В какой-то миг Джоджо снова стало не по себе. Кто его знает, как еще дальше все обернется с этим парнем. В конце концов, вся эта история может только еще больше разозлить его.

Наконец тренер подал с верхнего ряда сигнал о том, что тренировка закончена, и «Одетые» с «Раздетыми» покинули площадку. Болельщики кубарем скатились с трибун и окружили игроков плотной толпой. Когда еще подвернется такой шанс – оказаться наедине со своими любимчиками! Никаких тебе охранников, мешающих выразить кумиру свое восхищение! До него можно даже дотронуться! Джоджо окружили со всех сторон. К нему отовсюду протягивали ручки, маркеры, блокноты, открытки, просто листки бумаги, прося автограф. Какой-то придурок даже отодрал от входной двери кусок картонной таблички с надписью «Не курить» и теперь требовательно совал этот огрызок под нос Джоджо. Благодаря своему росту, а в какой-то степени и положению Джоджо мог смотреть на беснующихся болельщиков сверху вниз. Рядом один из них орал: «Отличный пас и проход, Кантрелл! Отличный пас и проход, Кантрелл!» Можно подумать, что Кантреллу Гвотми есть дело до того, как какой-то фанат анализирует его игру. Джоджо медленно направился к раздевалке, на ходу раздавая автографы и увлекая за собой гудящий рой болельщиков. Тут была и парочка его постоянных поклонниц в обтягивающих трикотажных топиках, не столько скрывающих, сколько выставляющих напоказ их бюсты. Девчонки улыбались и кричали: «Джоджо! Джоджо!», стараясь встретиться с ним глазами и поймать его взгляд – более глубокий, чем те, которыми он удостаивал обычных фанов. Майк был где-то по соседству. Выступая во второй пятерке, он не мог собрать вокруг себя такую ораву народу, но закадрить ту блондинку с шикарными длинными локонами ему было наверняка по силам. Она улыбалась ему той самой хорошо узнаваемой улыбкой постоянной поклонницы, стараясь придать своему взгляду не только вполне очевидное значение, но и некоторую загадочность. Самый большой рой, естественно, вился вокруг Трейшоуна. Джоджо слышал, как тот повторяет: «Нет проблем, детка», что на его личном жаргоне означало: «Рад познакомиться» для девчонок, благодаривших кумира за автограф. У Трейшоуна все особи женского пола, любого возраста и цвета кожи, именовались детками. Умом спортсмены воспринимали увивавшихся за ними поклонниц как неизбежное зло, которое нужно терпеть, и притом терпеть с блаженной улыбкой на лице, воспринимая его как обязательную часть существования на публике. Но подсознательно они давно уже подсели на это обожание как на наркотик. Если бы в один прекрасный день все эти толпы поклонников и в особенности поклонниц куда-то исчезли и осталась бы просто группа парней, бредущих в раздевалку с баскетбольной площадки, они почувствовали бы себя опустошенными, брошенными, неудовлетворенными и обманутыми в лучших ожиданиях. Самое забавное заключалось в том, что как бы каждый из игроков ни устал, как бы ни надоели и ни утомили его бесконечно пристающие к нему лично болельщики, все прекрасно знали, вокруг кого в команде вьется самый шумный и разноголосый рой. Больше того: любой игрок мог абсолютно точно выстроить всю команду по уровню значимости каждого, используя лишь один критерий: количество поклонников, просящих автограф и сопровождающих баскетболиста до самого входа в раздевалку.

– Вернон!

– Эй, Вернон!

– Вернон, мы здесь, наверху!

Для Джоджо эти крики были как отрезвляющий холодный душ. Несколько испуганно он посмотрел… наверх. Они – болельщики, поклонницы, сотрудники университета – все они переживали за Вернона Конджерса и поддерживали его. А ведь этот парень еще не сыграл ни одного матча за Дьюпонт и вообще ни за одну команду первого дивизиона! Наверное, он им просто понравился: этакий красавчик, если, конечно, пучок засаленных косичек соответствовал представлениям болельщиков о красоте. Точно, подумал Джоджо, это они кричат авансом, из-за его нестандартной внешности. И потом, нельзя забывать, что этого парня хорошо знали благодаря слухам, прокатившимся среди болельщиков еще весной, полгода назад: тогда говорили, что восходящая звезда баскетбола не пойдет в колледж, а рванет прямо в профессионалы. Естественно, все это были лишь спекуляции журналистов. Но такая шумиха, понятно, пошла сопляку на пользу: вот около него уже ошивается целая орава поклонниц и болельщиков.

Миновав наконец «полосу препятствий», молодые боги скрылись за дверями раздевалки.

 
«Знаешь, что я тебе скажу?
Мудак ты хренов и козел, вот так!
Я тебя достану и отымею в рот.
Что поджал член и дрожишь, урод?
Нечего выпендриваться, если кишка тонка.
Въехал, что я тебе сказал?»
 

Рэп Доктора Диза перекатывался из одного угла раздевалки в другой. Рэп, включенный на полную катушку, орал и надрывался в раздевалке всегда. Звучал он отовсюду, сразу со всех сторон, и не только потому, что тут был установлен шикарный музыкальный центр со стереозвуком, но и потому, что эта территория принадлежала им – чернокожим гигантам. Привилегия выбирать компакт-диск, который будет проигрываться бессчетное количество раз, принадлежала капитану. В этом году капитаном был Чарльз. Он хотя и перешел из стартовой пятерки во вторую, но по-прежнему пользовался в команде непререкаемым авторитетом. Не было тут никого круче Чарльза, которого игроки могли бы назвать самым отмороженным. Что касается музыки, в этом Чарльз был, по мнению Джоджо, просто циничным соглашателем: хотят ребята слушать рэп – пусть получат рэп… самый отвязный, бандитский, самый грязный и омерзительный рэп, какой только можно найти на CD. Кёртис же клялся, что видел, как Чарльз выходит из Оперного театра Фиппса после концерта, на котором какой-то белый симфонический оркестр из Кливленда «пиликал» Дюка Эллингтона и Джорджа Гершвина. Это доказывало, с точки зрения Кёртиса, что на самом деле Чарльз любит слушать всякое дерьмо. Однако в раздевалке после тренировки Чарльз в очередной раз запустил Доктора Диза. Этот исполнитель был совершенно антисоциальным и к тому же омерзительно безвкусным, и у Джоджо родилось подозрение, что на самом деле Доктор Диз откровенно прикалывается над публикой, на самом деле просто пародируя жанр рэпа. Он рифмовал, например, «пошел на…» с «козел ты…», и это были еще самые приличные слова: встречались у него и другие, которые даже дьюпонтовские победители национального чемпионата по баскетболу никогда не решились бы произнести вслух на людях. Больше того, они даже не всегда понимали, что там поет – или говорит? – Доктор Диз, закручивая очередной матерный оборот…

 
«Знаешь, что я тебе скажу?
Полицию, козел, собрался вызвать? Да засунь себе член в задницу,
Ты уже обосрался от страха, слышишь, как плюх-плюхается твое дерьмо?
Вытри свой член, он весь в каком-то вонючем шоколаде.
Трахни, мудак, сам себя в задницу, а потом сделай себе минет.
Въехал, что я тебе сказал?»
 

Вот такая музыка гремела сейчас в раздевалке. Другое дело, что само помещение, где переодевались игроки и где хранилась их форма, было оборудовано куда более роскошно, чем даже могли себе вообразить тысячи болельщиков, наблюдавших за игрой «случайно собравшихся побросать мяч» студентов. Даже шкафчики для одежды здесь были не металлические, а из полированного дуба, сохранившего свой естественный светлый цвет и текстуру. Каждый шкафчик имел девять футов в высоту и три с половиной в ширину, двустворчатые дверцы были набраны из планок наподобие жалюзи. Внутреннее пространство шкафов было устроено толково и со вкусом: полки, подставки для обуви, плечики из бука и даже лампы подсветки, включавшиеся в тот момент, когда открывались дверцы. Внизу, на самом дне каждого шкафчика, круглосуточно светилась флюоресцентная трубка, благодаря которой все оставленные в шкафу вещи были всегда сухими. На дверцах шкафчиков были привинчены полированные латунные таблички с выгравированными именами игроков, и над каждой из них красовалась большая, высотой в фут, фотография, сделанная на площадке во время игры и вставленная в дубовую рамку. Фотография Джоджо была получена из архива рекламного отдела Студенческой спортивной ассоциации. На этом снимке он был запечатлен взметнувшимся выше частокола вытянутых черных рук и забрасывающим мяч в кольцо. Джоджо очень любил эту фотографию.

Войдя в раздевалку, он увидел, что четверо чернокожих игроков – Чарльз, Андре, Кёртис и Кантрелл, – все как один бритые наголо, стоят около шкафчика Чарльза и что-то обсуждают. Джоджо просто не мог не подойти. Побороть в себе это искушение было выше его сил… А вдруг удастся получить еще одно подтверждение того, что он, Джоджо Йоханссен, парень не промах и что у него кишка не тонка постоять за себя, хоть он и белый.

Подойдя поближе, Джоджо услышал возмущенный голос Чарльза:

– Что он сказал? Да какое дело этому козлу до моих оценок? Какое, на хрен, его собачье дело? И так всем ясно, что он козел хренов, так еще в чужие дела суется.

Андре издевательски ухмыльнулся:

– Слушай, Чарльз, мне-то что – за что купил, за то и продаю. Он сказал: ты каждый вечер шляешься в библиотеку и допоздна трахаешь там какие-то книжки. Говорит, видел тебя.

– Хрен там он меня видел. Как этот мудак мог меня видеть в библиотеке, если сам даже не знает ни хрена, где она находится. Он и слова-то такого не знает. – Чарльзу явно изменили самообладание и всегда присущая ему самоирония. Еще бы: его только что обвинили не просто в том, что он получает хорошие оценки (ходили слухи, что его средний балл перевалил за три с половиной), но что он старается их получить, а это было куда как позорнее. – Да что вы этого кретина слушаете? Говорит, я сижу за книжками? Да этот козел хоть знает, как книжка-то выглядит? На что она похожа? Этот мудозвон до сих пор на пальцах считает, и то дальше одного не продвинулся. – Для иллюстрации своего тезиса Чарльз выставил средний палец.

– Ой-ёй-ёй! – протянул Кантрелл. – Послушал бы тебя Гил, он бы, наверное, обиделся.

– Твою мать, да пошел он на хрен со своими обидами. Пусть себе задницу пальцем заткнет, чтобы при людях не обделаться. Он, дебил, до сих пор в кровать писается, а туда же, о моих оценках болтает…

– Эй, парень, – обратился к капитану Кёртис, – а может, расколешься, какие такие оценки ты в последнее время получать стал? Или это что-то личное?

– Ха-ха-ха-а-а-а-а-а! – Смех Андре донесся откуда-то из глубин его живота. – Слушайте, парни, а может, нам скоро и пиши-читаи не понадобятся? У нас ведь есть Чарльз.

Джоджо, подойдя к веселой компании, вступил в разговор:

– Да ты не бери в голову, Чарльз. Что-что, а учиться ты умеешь!

Он посмотрел на остальных, рассчитывая если не на взрыв смеха, то хотя бы на одобрительную улыбку. Ведь он обыграл обычную присказку, употребляемую в качестве похвалы: «Что-что, а играть ты умеешь». Но реакции на его шутку не последовало. Вообще никакой.

– Ты чо, Джоджо? – спросил его Чарльз бесцветным голосом. Он всегда и всех так спрашивал: «Ты чо?» вместо «Ты чего?»

– Да ничего, – ответил Джоджо. – Ничего. Просто умаялся сегодня. – Мысленно он прикинул, что разговор об усталости подтолкнет товарищей подумать, кто же именно так утомил его – и как он поставил этого кое-кого на место.

Однако никто из ребят не клюнул на эту наживку, и Джоджо решил конкретизировать тему разговора:

– Этот новенький, Конджерс, меня достал. Всю дорогу прямо на спине висел. Я себя так чувствую, будто три часа занимался какой-нибудь хреновой борьбой сумо.

Ребята смотрели на него так, как смотрят на какую-нибудь не особо интересную статую.

Тем не менее Джоджо не спешил отступать и настойчиво перешел к разговору в открытую:

– Кстати, а кто-нибудь знает, как там этот Конджерс? Очухался?

Чарльз переглянулся с Андре и сказал:

– Ну, вроде того. Это же все так, шуточки, а то, что из него чуть дух не вышибло, так это ничего. Молодой, оклемается.

Шуточки! Чуть дух не вышибло! Каждый раз одно и то же! Всё как всегда! Случись что-нибудь с кем-то из черных игроков – остальные тотчас же распишут дело так, будто его на куски порезали. И еще одна их привычка ужасно раздражала Джоджо: они все время говорили не просто на своем немыслимом жаргоне, но еще и с каким-то специфическим акцентом. За годы общения Джоджо вполне освоился с этим языком и не только хорошо понимал его, но и мог изъясняться не хуже любого из его «носителей». Тем не менее стоило ему подойти к товарищам по команде, как они, желая лишний раз напомнить Джоджо, что не принимают белого за своего, переходили на обычный, общепринятый английский язык. А с учетом их постных физиономий становилось понятно, что сегодня негры его не просто сторонятся, а откровенно отталкивают. Даже на лице Чарльза застыло непроницаемое выражение. И это Чарльз, капитан команды, который, оказавшись наедине с Джоджо и Майком на площадке, первым посмеялся над тем, что произошло, и даже косвенно похвалил Джоджо за решительность! Теперь же, стоя рядом с Андре, Кёртисом и Кантреллом, он даже не хотел говорить на эту тему. Крутой Чарльз Бускет обращался с ним не как с товарищем по команде, а как с назойливым болельщиком, случайно просочившимся в раздевалку.

В разговоре повисла неприятная пауза. Делать вид, что ничего не происходит, Джоджо больше не мог. Хватит с него.

– Ладно… пойду приму душ. – Он направился к своему шкафчику за полотенцем.

– Давно пора, иди помойся, – бросил ему в спину Чарльз.

А это еще что значит? Даже отыграв в этой команде два сезона, Джоджо до сих пор не мог сказать наверняка, что на уме у этих чернокожих. Вот сейчас, спрашивается, что случилось? Почему они вдруг так демонстративно дали ему понять, что он для них – чужак? Потому что Джоджо вдруг возомнил, что может запросто, войдя в раздевалку, присоединиться к разговору этой четверки, – или чо? Или никто из них не считал уместным говорить при нем о конфликте между черными игроками в присутствии других черных игроков? Или дело в том, что Джоджо позволил себе перефразировать присказку: «Что-что, а играть ты умеешь», считавшуюся принадлежностью языка чернокожих? Черт его знает, что у них на уме, у этих нигге… Джоджо постарался заставить себя успокоиться. Для этого ему пришлось несколько раз повторить про себя, что дело в расизме, свойственном не одним только белым. В конце концов, он всю свою жизнь состязался с черными баскетболистами в той игре, в которой, по их мнению, белые не могли с ними соперничать. Джоджо же доказывал обратное и этим гордился. Эта гордость, кстати, и позволила ему сегодня поговорить с Майком на тему расовых противоречий и предрассудков в профессиональном и студенческом баскетболе. И разве он не прав? Весь его жизненный опыт подсказывал ответ. Джоджо вырос в Трентоне, штат Нью-Джерси. Его отец, ростом шесть футов шесть дюймов, был центровым и капитаном баскетбольной команды «Хэмилтон Ист», которая при его участии выходила в финал чемпионата штата; пару раз его прощупывали рекрутеры, но, по-видимому, он все же играл недостаточно хорошо, чтобы какой-нибудь колледж предоставил стипендию, а без этого ему было не обойтись. В общем, он стал в итоге механиком по установке и обслуживанию систем охранной сигнализации, как в свое время и его отец. Мама Джоджо, достаточно умная для того, чтобы стать врачом или еще кем-нибудь в том же роде, работала техником в радиологической лаборатории больницы Святого Франциска. Джоджо обожал свою мать, но львиная доля ее любви и внимания (по крайней мере, ему так казалось) доставалась его брату Эрику, Его Высочеству Ослепительному Первенцу, который был на три года старше. Эрик был отличником в школе, лучшим учеником класса и имел массу достоинств, о которых Джоджо все уши прожужжали чуть ли не с самого рождения.

Сам Джоджо относился к учебе без особого рвения. Кроме того, его всегда отличала от брата нестабильность: сегодня он мог блеснуть знаниями и способностями, а завтра полностью провалиться по тем же самым предметам. Что ж, если ему не дано быть отличником вроде Эрика, то стать душой компании, оказаться в фокусе всеобщего внимания для него труда не составляло. С зубрилой Эриком все обстояло как раз наоборот. Джоджо сначала стал главным клоуном в классе, а потом и главным бунтовщиком. Правда, бунтовал он довольно умеренно, не впадая в крайности. А затем Джоджо обрел новое качество: он стал очень высоким.

К моменту перехода в старшие классы его рост составлял уже шесть футов четыре дюйма, и вполне естественно, что с такими данными он сразу же был принят в баскетбольную команду. Вскоре выяснилось, что парень не только высок, но и обладает задатками классного игрока. От отца он унаследовал отличную координацию движений и драйв. Мама даже стала волноваться по поводу чересчур быстрого роста Джоджо. Ей казалось, что у мальчика могут быть неприятности, поскольку окружающие станут считать его старше, чем он есть на самом деле. Отца же спортивные данные младшего сына только радовали. Он очень рассчитывал, что у Джоджо получится то, чего он сам так и не сумел добиться. Отец считал, что смог определить тайную причину своих неудач. С папиной точки зрения, ему просто не повезло: он начал играть в 70-е годы, когда чернокожие баскетболисты как раз стали доминировать в этой игре на университетском уровне. Все рекрутеры и скауты сбились с ног, разыскивая талантливых черных парней. Вечные, незыблемые баскетбольные цитадели вроде Брэдли и Сент-Бонавентура рискнули выставить против соперников команды, целиком состоящие из афроамериканцев. Отец Джоджо, может, и не блистал интеллектом, но главное сумел сообразить: основным преимуществом чернокожих баскетболистов была абсолютная уверенность в том, что они имеют преимущество в этой игре. Помимо того, что чернокожие спортсмены вообще чрезвычайно ревностно относятся к конкуренции со стороны кого бы то ни было, они воспринимают как оскорбление и унижение, если какой-нибудь белый игрок в чем-то оказывается лучше них.

В то лето, когда Джоджо исполнилось четырнадцать, отец будил его утром и по дороге на работу завозил на баскетбольную площадку в Кэдваладер-парк, районе, заселенном в основном чернокожими. Джоджо оставался один на один с негритянскими подростками, имея при себе лишь коричневый бумажный пакет с сэндвичами. Площадка была асфальтированная, с металлическими щитами и кольцами из железного прута без сеток. Забирал его отец лишь после обеда, ближе к вечеру, когда возвращался домой с работы. Весь день Джоджо был предоставлен самому себе. Он должен был научиться играть в черный баскетбол. Он был как щенок, которого бросили в воду с целью посмотреть – выплывет или утонет.

Единственное, что может в какой-то мере оправдать такой жесткий метод воспитания, это то, что в Трентоне Джоджо рисковал меньше, чем где-нибудь в большом городе. Здесь, по крайней мере, появление белого парня в черном квартале не вызывало у местных обитателей мгновенного желания схватиться за пистолет. Но все же воспитание было суровым. Черные ребята играли в баскетбол жестко, абсолютно уверенные в том, что играть нужно именно так и никак иначе. Если ты белый и рискнул прийти сюда, то никто тебе ничего особенного не скажет и не сделает. Местные просто во время игры налетят на тебя и без всякой злобы размажут по асфальту. Так тебе дадут понять, что ты здесь никто и не заслуживаешь не только уважения, но даже снисхождения. Уяснив это в первый же день, Джоджо решил для себя, что никогда в жизни больше не позволит ни одному чернокожему игроку валять себя по земле, по крайней мере – безнаказанно.

Баскетбол на той площадке вовсе не был командным видом спорта. Скорее это была серия поединков, если не сказать – дуэлей. Если ты, получив мяч, делал пас партнеру, открытому под кольцом, никто не считал этот поступок достойным уважения или благодарности. Упустил возможность сыграть сам – ну и дурак. Суть игры состояла в том, чтобы переиграть того, кто пытался тебе помешать. Прыгнуть выше всех и метко уложить мяч в кольцо тоже не считалось большой доблестью. Смысл игры заключался в том, чтобы обмануть своего опекуна, или запугать его, или задавить физически, или прорваться «в дыру», если таковая имелась, то есть протолкнуть мяч между ног соперника, или прыгнуть выше него, или эффектным финтом обвести его, или забросить мяч через него, если ты достаточно высок, а потом, после попадания в кольцо, посмотреть на противника так, чтобы он понял, что ты про него думаешь (это было первое, чему научился Джоджо): «Понял, сука? Будешь под ногами болтаться – я твою задницу по всей площадке размажу».