Текст книги "Я - Шарлотта Симмонс"

Автор книги: Том Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 78 страниц)

Хойту захотелось как можно скорее поделиться своими поэтическими образами с Вэнсом… но, черт, язык почему-то плохо слушался. Пришлось начинать с самого простого:

– Вэнс, ты хоть понимаешь, что такое Сейнт-Рей?

Неуместность вопроса была настолько очевидна, что Вэнс остановился и уставился на Хойта с открытым от удивления ртом. Наконец он понял, что единственный способ заставить приятеля сдвинуться с места – это поддержать диалог.

– Нет, а что?

– Это же «Мастеркард»… золотая кредитка… разрешение делать все что угодно… все что угодно. – В голосе Хойта не было и намека на иронию. Его благоговейное отношение к своей студенческой общине было абсолютно искренним.

– Хойт, ты только не вздумай рассказывать кому-нибудь, что случилось! Даже и не заикайся об этом! Что там случилось в Роще – мы об этом ничего не знаем и никому не говорим! Договорились?

– Да хватит тебе дергаться, – чуть покровительственно ответил Хойт и снова взмахнул руками, словно пытаясь обнять раскинувшееся перед ним царство. – Только избранные… узкий круг посвященных, – пробормотал он.

Что-то подсказало Хойту, что способность связно выражать свои мысли опять изменила ему. Потом он присмотрелся к Вэнсу и заметил на его освещенном лунным светом лице признаки паники. Да что это с ним? С какой это стати Вэнс дрожит от страха, как заяц? Он же сам человек из Дьюпонта. Хойт еще раз обвел влюбленным взглядом умытую лунными лучами знакомую панораму родного королевства Вот большая башня над библиотекой… водосточный желоб с нависшей над ним фигурой какой-то химеры на углу колледжа Лэпхем… чуть поодаль купол баскетбольного зала… новое, все из стекла и стали, здание центра неврологии, нейропсихологии или черт его знает чего там еще – даже эта уродливая коробка сейчас выглядела величаво, как какой-нибудь дворец… Дьюпонт! Наука! Нобелевские лауреаты – штабелями!.. Хотя именно сейчас Хойт не мог вспомнить ни одного имени… Спортсмены – высший класс! Чемпионы страны по баскетболу! В первой пятерке по футболу и лакроссу!.. Хотя он считал, что ходить на матчи других команд и болеть за кого-то – в общем-то потеря времени… А ученые? Какие здесь исследования проводят – закачаешься!.. Пусть даже эти умники и похожи на свихнувшиеся привидения, обитающие где-то на обочине настоящей, красивой университетской жизни… Традиции – грандиозные! Хулиганские выходки и самые разные приколы, что передаются из поколения в поколение… студентов лучшего из всех университетов! Перед внутренним взором Хойта проплыла целая вереница самых разных и почему-то весьма экстравагантных личностей: придурковатых пожирателей книг, академиков со странностями, ученых с нетрадиционной сексуальной ориентацией, виртуозов-флейтистов и прочих извращенцев, которых тем не менее теперь признавали везде и всюду… Как бы то ни было – если ты отучился в Дьюпонте и получил диплом с заветным гербом на обложке – для тебя открыты все дороги… и вот он, этот заветный Дьюпонт: он наш, он принадлежит нам!

Сердце Хойта до того переполнял восторг и ему так хотелось поделиться им с Вэнсом, но проблема словесного выражения родившегося в голове образа снова не дала это сделать. В итоге Хойт, собравшись с силами, сумел только пробормотать:

– Он наш, Вэнс. Понимаешь, наш.

Вэнс закатил глаза и застонал почти так же жалобно, как тот боров со сломанной рукой в Роще:

– Хойт, ну ты и нажрался.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
То единственное обещание

Округ Аллегани расположен так высоко в горах на западе штата Северная Каролина, что бесстрашные любители гольфа, которые отваживаются забраться в эту глушь, не без оснований называют то, во что им приходится играть, горным гольфом. Единственным источником доходов для округа является сезонная продажа рождественских елок, да и то не столько собственно елок, сколько канадских пихт. Основным более или менее постоянным видом деятельности в этих краях можно считать строительство коттеджей для отдыхающих. В округе имеется только один город. Называется он Спартой.

Отдыхающих в эти края привлекает некая первобытная красота берегов Нью-Ривер, ограничивающей округ с запада. Эту красоту действительно лучше всего описать именно такими словами, как «первобытная» и «первозданная». Палеонтологи признают, что Нью-Ривер, несмотря на свое название, является одной из двух или трех самых древних рек в мире. Согласно местной легенде, река получила название Новой по той простой причине, что первым белым человеком, увидевшим ее, был двоюродный брат Томаса Джефферсона Питер, и для него сам факт существования этой реки оказался большой новостью. Питер Джефферсон возглавлял группу топографов, занимавшихся съемкой местности в районе Аппалачей, а именно хребта Голубых гор. Добравшись до очередной вершины, он взглянул с нее на противоположный склон, и его взгляду открылся тот самый вид, который и по сей день очаровывает всех, кто впервые приезжает в эти места: широкая, абсолютно прозрачная река прорезает поросший густым девственным темно-зеленым лесом склон и вырывается к подножью Голубого хребта, который издали действительно кажется голубовато-синим.

Вплоть до недавнего времени эти горы были настоящей стеной, отделявшей округ Аллегани от остальной Северной Каролины так надежно, что власти штата называли этот медвежий угол Потерянной провинцией, да и вообще вспоминали про него довольно редко. Проложенные через горы современные шоссе сделали округ куда более доступным, но при этом тут сохранилась атмосфера удаленности от современного мира. Именно этот дух и привлекал сюда летом множество отдыхающих, туристов с палатками и на байдарках, рыбаков, охотников, игроков в гольф и скупщиков изделий местных народных промыслов. В Спарте нет ни супермаркета, ни кинотеатра, нет даже ни одного биржевого брокера. Если произнести при местных жителях слова «амбициозный человек», в их воображении ни за что не нарисуется образ хваткого бизнесмена в дорогом и унылом костюме, который оживляет только «интересный», а попросту пестрый галстук, – образ, в каком предстает «амбициозный человек» в крупнейших городах штата – Шарлотт и Роли. Родители, имеющие детей школьного и в особенности старшего школьного возраста, которые все как один учатся в единственной на весь округ средней школе – Аллегани-Хай, вовсе не одержимы стремлением добиться, чтобы их чада поступили в какой-нибудь колледж. Разумеется, для подавляющего большинства выпускников местной школы вопроса о продолжении образования где-нибудь в престижном университете даже не возникало. А уж мечтать о том, чтобы отправить своего сына или дочь в такой университет, как Дьюпонт, никому из родителей в Спарте даже в голову не приходило. Вот почему известие о том, что выпускница местной школы по имени Шарлотта Симмонс осенью поедет учиться в Дьюпонт, стало в городе новостью номер один. Ей даже посвятили первую страницу местной еженедельной газеты «Аллегани ньюс».

Спустя месяц, субботним утром в конце мая, когда в школе уже закончились выпускные экзамены и наступило время вручения аттестатов, Шарлотта Симмонс стала настоящей звездой. Директор школы мистер Томс взошел на трибуну, установленную в торце школьной баскетбольной площадки. По ходу своей официальной речи он уже успел несколько раз упомянуть имя Шарлотты Симмонс, сообщив выпускникам и их родственникам, что эта необыкновенная девушка лучше всех сдала экзамены по французскому и английскому языкам, а также лучше всех написала сочинение. Вскоре дошла очередь и до самой Шарлотты, которой от имени выпускников предстояло зачитать прощальное обращение к учителям и товарищам по школе.

– …Передать слово той молодой женщине, которая… должен сказать, что обычно мы не упоминаем результаты единых госэкзаменов на открытых собраниях: во-первых, потому, что эта информация является конфиденциальной, а во-вторых, потому, что мы не придаем слишком уж большого значения этим результатам… – Директор сделал паузу и, широко улыбаясь, оглядел всех присутствующих. – Но на этот раз я считаю возможным сделать исключение из правила. По правде говоря, я просто не могу удержаться. Так вот, эта девушка, получившая максимальные тысячу шестьсот баллов и пятерки по четырем профильным тестам по выбору, всего одна из двух девушек во всей Северной Каролине удостоенная чести получить президентскую стипендию, девушка, побывавшая в Белом доме в Вашингтоне – вместе с Мартой Пеннингтон, нашей преподавательницей английского языка, отмеченной в качестве ее наставницы, – девушка, которая вместе с еще девяносто восемью выпускниками и их учителями, представлявшими остальные сорок девять штатов нашей страны, удостоилась чести обедать с Президентом и пожать ему руку, девушка, которая к тому же всегда была одной из лучших спортсменок нашей школы и входила в сборную по кроссу и спортивному ориентированию, девушка, которая…

Та самая девушка, кому были адресованы все эти дифирамбы, сидела на складном деревянном стуле в первом ряду сектора, выделенного для выпускников, и сердце у нее колотилось, как у пойманной птицы. Нет, по поводу речи, которую ей предстояло произнести, Шарлотта не волновалась. Она перечитала ее столько раз, что выучила наизусть – точно так же, как тогда, когда ей пришлось учить роль Беллы в школьном спектакле «Газовый свет». Сегодня ее куда больше беспокоило другое: во-первых, как она выглядит, а во-вторых, как отреагируют на ее выступление одноклассники. Одеты все выпускники были одинаково: темно-зеленая мантия с белым воротником и такого же цвета шапочка с золотистой шелковой кисточкой. Этот псевдоакадемический наряд, традиционный для выпускников Аллегани-Хай, скрывал все, кроме лица и прически. Но и тут было над чем поработать. Девушка, о которой столь лестно отзывался директор школы, провела несколько часов – часов! – приводя себя в порядок. Чего стоили только ее волосы – густые, темно-каштановые, спускавшиеся до середины спины. Шарлотта вымыла их, высушила на солнце, расчесала расческой, потом щеткой, потом распушила, полагая, что при ее внешности шевелюра остается для нее едва ли не единственным оружием. Что же касается лица – Шарлотта не считала себя уродиной и даже полагала, что ее можно назвать симпатичной. Другое дело, что выглядела она, по ее же собственному мнению, слишком юной, слишком наивной, уязвимой и девственной – девственной! Это слово привычно прозвучало в ее голове как нечто унизительное… а ведь одноклассница, сидящая рядом – Реджина Кокс – едва сдерживала возмущенный вздох при каждом упоминании «той самой девушки, которая». Насколько же Реджина презирает ее и ненавидит? Насколько не любят Шарлотту многие другие одноклассники, сидящие сейчас вокруг в точно таких же зеленых мантиях? Господи, ну почему мистер Томс не мог обойтись без этих бесконечных «девушек, которые»? В этот вроде бы звездный для нее миг, когда на нее смотрели чуть ли не все знакомые ей люди, Шарлотта испытывала едва ли не столь же сильное чувство вины, как и триумфа. Однако в конечном итоге чувство вины в силу его беспричинности было побеждено, поскольку этот миг триумфа был заработан ею честно и по праву, а на зависть и недовольство одноклассников можно было не обращать внимания.

– …И она, эта молодая женщина, в следующем учебном году впервые в истории нашей школы поедет учиться в Дьюпонтский университет, предоставивший ей полную стипендию. – При этих словах сидевшие в задних рядах взрослые одобрительно зашептались. – Так вот, леди и джентльмены… позвольте пригласить на трибуну Шарлотту Симмонс, которая и произнесет прощальную речь от лица всех выпускников.

Бурные аплодисменты. Встав со своего места и направившись к трибуне, Шарлотта вдруг поняла, что наверняка выглядит нелепо и двигается к тому же на редкость неуклюже. Чтобы не провоцировать зависть одноклассников, она решила идти, опустив голову с нарочитой скромностью. Вдруг ее взгляд упал на золотистый шнурок с кисточкой, спускавшийся с академической шапочки. Точно такой же золотой шнур с кистями проходил под воротником ее мантии вокруг шеи и свисал до пояса. Это был своего рода знак отличия для тех, кто принадлежал к списку «Бета» почетных выпускников школы Аллегани-Хай. Шарлотта вдруг подумала, что выглядит не столько скромной, сколько скрюченной, когда семенит к трибуне, опустив подбородок почти на грудь. Она выпрямилась и слегка вскинула голову. Этого движения оказалось достаточно, чтобы шапочка, которая была ей немного великовата, угрожающе съехала на затылок. А что, если она свалится? Шарлотта понимала, что в таком случае она не просто будет выглядеть полной дурой, не способной пройти без приключений и нескольких шагов, но ей еще придется нагибаться, чтобы поднять эту чертову шапку и снова водрузить ее себе на голову. О том, что будет с ее прической, лучше и не задумываться. Девушка решила придержать шапочку рукой, но тут как раз потребовалось подниматься на трибуну по ступенькам, для чего пришлось отпустить шапочку и приподнять подол мантии все той же рукой, поскольку в другой она держала текст своей речи. Миновав наконец ступеньки, она оказалась на трибуне. Аплодисменты усилились, но Шарлотта была настолько поглощена мыслями о том, как удержать на голове коварно норовящую упасть шапочку, что далеко не сразу сообразила улыбнуться в ответ мистеру Томсу, который уже давно стоял перед ней с широкой улыбкой, протягивая руку. Она коротко ответила на рукопожатие и вдруг почувствовала, что директор школы не только ласково держит ее ладонь обеими руками, но и ободряюще улыбается ей. Наклонившись и заглянув девушке в глаза мистер Томс негромко сказал:

– Шарлотта, мы тебя любим, и мы с тобой. – На несколько секунд он прикрыл глаза, словно повторяя про себя внушаемую ей мысль: «Не волнуйся, не нервничай, все будет хорошо». В первый раз за все это время Шарлотта поняла, что она, по всей видимости, действительно нервничает, и это даже бросается в глаза.

Теперь она стояла на трибуне, лицом к баскетбольной площадке, сплошь забитой складными стульями. Аплодисменты не стихали. Прямо перед Шарлоттой выделялся зеленый квадрат: это сидели плотными рядами ее одноклассники в своих парадных мантиях и шапочках. Реджина тоже хлопала в ладоши, но медленно и как-то механически. Скорее всего она присоединилась к аплодисментам лишь потому, что сидела в первом ряду и не хотела демонстрировать свои подлинные чувства О них, правда, свидетельствовало выражение ее лица, на котором Реджина не сподобилась изобразить хотя бы подобие улыбки. Зато Чаннинг Ривз, сидевший тремя рядами дальше, мог не утруждать себя никому не нужными аплодисментами, да и улыбка его скорее походила на ироническую презрительную гримасу: вздернутый угол рта делал ее холодной и саркастической. Лори Макдауэлл – тоже обладательница золотого шнура списка «Бета» – аплодировала от души. Она смотрела прямо в лицо Шарлотте и улыбалась ей абсолютно искренне, но это и не удивительно: Лори была ее подругой – ее единственной близкой подругой во всем классе. Брайен Круз со своими знаменитыми золотисто-рыжими непослушными кудрями – ах, Брайен, Брайен! – аплодировал вроде бы тоже искренне, вот только смотрел он на нее при этом, почему-то приоткрыв рот, не как на одноклассницу, а как на некий феномен, природное явление… неизвестно что. Зато взрослые, радуясь за Шарлотту, хлопали в ладоши и одаривали ее улыбками и ласковыми взглядами. Тут были и миссис Брайент, хозяйка магазина сувениров «Голубые горы», и мисс Муди из универсама «Баэр», и Кларенс Дин – местный почтмейстер, и мистер Робертсон – самый богатый человек во всей Спарте, владелец лесопитомника, где выращивались рождественские елки. Он тоже улыбался и энергично аплодировал Шарлотте, хотя они даже не были знакомы, а во втором ряду за ним сидели мама с папой, Бадди и Сэм. Папа в своей старой спортивной куртке выглядел особенно неловким и старомодным благодаря выпущенному наружу воротнику спортивной рубашки. Мама по торжественному случаю надела темно-синее в белую полоску платье с короткими рукавами. Оба они выглядели сегодня намного моложе своих сорока с лишним лет и старались аплодировать не слишком усердно, чтобы знакомые не заподозрили их в том, что они чрезмерно возгордились своей дочерью. На самом деле прятать законную гордость было не нужно и бесполезно. Даже Бадди и Сэм в чистых наглаженных рубашках смотрели на сестру, как маленькие детишки на самое настоящее чудо. Через два стула от них в том же ряду сидела мисс Пеннингтон в платье с крупным набивным рисунком – очевидная ошибка для шестидесяти-с-чем-то-летней дамы весьма солидной комплекции. Впрочем, для Шарлотты и габариты мисс Пеннингтон, и ее умение подбирать себе платья не играли никакой роли. Для нее она была дорогой мисс Пеннингтон, любимой учительницей, верным другом и советчиком. Шарлотта вдруг отчетливо вспомнила тот день, когда мисс Пеннингтон задержала ее после урока английского и сказала своим низким, чуть хрипловатым голосом, чтобы девочка задумалась, как ей выбраться из округа Аллегани и вообще из Северной Каролины в большой университет и в безграничный огромный мир, «потому что ты, Шарлотта, достойна большего». Мисс Пеннингтон аплодировала так самозабвенно, что весь ее солидный живот колыхался в такт аплодисментам. Заметив, что Шарлотта смотрит на нее, учительница вскинула неожиданно маленький для ее комплекции кулачок к подбородку и, резко дернув рукой вниз, изобразила столь популярный у молодежи жест, выражающий торжество и радость. Шарлотте стоило немалых усилий вспомнить о том, что она стоит на трибуне и не имеет права ответить своей наставнице ничем, кроме улыбки…

…Да и улыбаться тоже не следовало, потому что кто-нибудь, например, Чаннинг Ривз или другие одноклассники, могут заметить эту улыбку и решить, что Шарлотте Симмонс просто нравится купаться в лучах славы. В таком случае очередной волны презрения ей не избежать.

Наконец аплодисменты стихли и настало время произнести речь.

– Уважаемый мистер Томс, дорогие учителя, одноклассники, ученики, друзья нашей школы… – голос ее звучал вполне нормально, – родители, бывшие выпускники, бывшие ученики…

Пауза. Господи, как же ужасно жалко прозвучала первая фраза! Она так рассчитывала, что ей удастся сделать свою речь не просто набором дежурных, набивших оскомину прощальных слов, а сказать что-то искренне, не так, как все. Но теперь Шарлотте вдруг стало ясно, что все было придумано совершенно зря – но менять что-нибудь уже поздно!

– Джон Морли, виконт Блэкбернский, – ну зачем нужно было начинать речь с такого снобистского имени! – однажды сказал: «Успех того, что говорит женщина, зависит от трех вещей: кто говорит, что она говорит и как она это говорит. Из этих трех вещей то, что она говорит, наименее важно».

Шарлотта снова сделала паузу, чтобы дать возможность аудитории отреагировать на остроумное, как она полагала, вступление к речи. Эту запланированную паузу она выдержала с замирающим сердцем, ей казалось, что слова повиснут в тишине и она просто выставит себя перед всей школой этакой выпендривающейся своими знаниями девицей…

…Но, к ее изумлению, публика оценила шутку, и над рядами гостей пронесся смех, одобрительный и явно не натужный…

– В общем, гарантировать успех своего выступления я не могу.

Еще одна пауза. И снова смех – именно столько, сколько ей требовалось, чтобы перевести дух. Впрочем, тут же Шарлотта поняла, что смеются взрослые. Только они. В зеленом квадрате ее одноклассников смеха почти не было слышно, кое-кто лишь улыбнулся. Многие – включая Брайена, – выглядели явно удивленными, а Чаннинг Ривз повернулся к Мэтту Вудсону, сидящему рядом, и они обменялись холодными циничными усмешками, словно желая сказать: «Ну что она там мелет? Столько лет выпендривалась – неужели не надоело?»

Шарлотта решила больше не смотреть на одноклассников и, устремив взгляд на взрослых, продолжала чеканить слово за словом:

– И все же я попытаюсь рассказать вам о некоторых уроках, которые мы, старшеклассники, получили за последние четыре года. Эти уроки не укладываются в границы, определяемые методическими критериями учебной программы…

Ну зачем, спрашивается, было включать в нормальную человеческую речь всякие «методические критерии учебной программы»? Когда Шарлотта писала свою речь, ей казалось, что все звучит абсолютно естественно и даже эффектно, а вот теперь, стоя на трибуне, она вдруг испугалась, что ее слова прозвучат напыщенно и бездушно…

…Но все взрослые смотрели на нее с одобрением и даже с восторгом! Ощущение было такое, что они жадно вслушиваются в каждое ее слово! До Шарлотты стало доходить: они воспринимают ее как какого-то вундеркинда, как необыкновенный росток, протянувшийся к солнцу из скудной каменистой почвы графства Аллегани. Судя по всему, взрослая часть аудитории была настроена с восхищением внимать всему, что только могло прийти ей в голову.

Ободренная этим наблюдением, Шарлотта продолжала говорить:

– Мы научились ценить многое из того, что раньше принимали как должное. Мы научились смотреть на окружающую природу, воспринимать ее красоту так, словно видим все это впервые. У апачей есть древняя песня: «О великий дух Синей горы, того дома, где рождаются голубые облака, благодарю за то, что мне так хорошо и спокойно здесь, у подножья гор». Мы, выпускники, и сейчас, много веков спустя, благодарны за то…

Свою речь она, оказывается, действительно вызубрила назубок, слова слетали с ее губ, как с магнитофонной ленты, настолько автоматически, что сама Шарлотта в это время могла думать о чем-то другом… Сколько девушка ни пыталась отвлечься, ее взгляд поневоле обращался к сидевшим прямо перед ней одноклассникам… к Чаннингу Ривзу… В конце концов, какое ей дело до того, что о ней думают Чаннинг и компания его друзей и верных почитателей? Чаннинг вообще не замечал ее в школе, за все время учебы Шарлотта и говорила с ним только дважды – так какое ей до него дело? Чаннинг нынешней осенью не поедет поступать ни в какой колледж. Он вообще скорее всего никуда не поедет, а будет до конца жизни работать где-нибудь на бензоколонке, заправляя машины, жуя резинку «Ред мэн» и плюясь во все стороны. А если его вышвырнут с этой работы за профнепригодность и откровенный пофигизм, владелец лесопитомника из жалости пошлет парня в бригаду мексиканцев, которые давно уже выполняют самую тяжелую и низкооплачиваемую работу. Так и будет он болтаться между елками и пихтами, держа в правой руке бензопилу, а в левой насос для распрыскивания жидких удобрений и сгибаясь под тяжестью пятигаллонного бака с этой отравой, висящего у него за спиной. А по вечерам он будет, как лось во время гона, тяжело дыша, бегать за Реджиной и другими девчонками, которые уже знают, что всю жизнь проработают в отделе заказов лесопитомника Робертсона…

– Мы научились тому, что многие достижения невозможно измерить холодными цифрами. Эти добродетели не выразишь в графиках доходности и платежеспособности…

…Реджина… она же дура дурой, и тем не менее входит в «крутую» компанию – ту самую компанию, которая презирает Шарлотту Симмонс уже за одно то, что она вся из себя такая правильная, так любит учиться, не просто получает хорошие оценки, но и радуется этому, да к тому же не пьет, не курит ни сигарет, ни травы, не ездит вместе с ними на ночные гонки по шоссе 21, не говорит направо и налево «мать его…» и «пошло все на..», не дает никому возможности… да, в первую очередь все дело в том, что она никому не дает… Именно это нежелание «давать» и является главным раздражающим фактором, настроившим против нее большую часть класса..

– Мы осознали, что, действуя вместе, можно добиться гораздо большего, чем по отдельности, и…

Но почему Шарлотте должно быть от этого больно? Нет для этого никаких причин. И все таки – больно и обидно!.. Если бы все эти взрослые, которые с обожанием смотрят на нее, знали, что думают о ней соученики – да-да, те самые бывшие старшеклассники, так называемые друзья, якобы от имени которых ей и поручено выступить! Если бы они только знали, насколько тяжелее ей говорить, когда она видит перед собой эти равнодушные к ней и ко всему происходящему лица между зелеными мантиями и шапочками… Ну почему, почему человек становится изгоем лишь за то, что он не тупой и не тратит время на какие-то дурацкие и бессмысленные вещи?

– …Стоит большего, чем усилия двадцати человек, действующих в своих собственных интересах…

…А теперь Чаннинг еще и зевает – зевает прямо ей в лицо! На Шарлотту накатила волна гнева. Да пусть думают, что хотят! Она-то знает, что она, Шарлотта Симмонс, на голову выше любого из них. У нее нет с ними ничего общего, за исключением того, что ее тоже угораздило родиться в Спарте. Но больше она их никогда не увидит… В Дьюпонте она встретит других людей – похожих на нее, живущих полноценной интеллектуальной жизнью, способных заглянуть в будущее гораздо дальше, чем до ближайших выходных…

– …Как написал великий натуралист Джон Мьюр в книге «Горец Джон», «в горах рождаются реки, ледники, плодородные почвы и великие люди. Многие поэты, философы, пророки, люди деятельные, люди думающие, чьи мысли и дела изменили мир, – эти люди пришли с гор. Они, горцы, набрались сил вместе с деревьями, растущими в горных лесах, их характер был выкован молотом самой Природы». Благодарю всех за внимание.

Все закончилось. Бурные аплодисменты, переходящие… в еще более бурные аплодисменты. Шарлотта даже позволила себе на несколько секунд задержаться на трибуне. Она обвела взглядом аудиторию и уже безбоязненно посмотрела на одноклассников, поджав губы. Если бы у кого-то из них хватило ума и проницательности понять, что написано у нее на лице, все они – Чаннинг, Реджина, Брайен… Брайен, на которого Шарлотта когда-то возлагала такие надежды! – пожалуй, он мог бы прочесть ее мысли: «Только одному человеку из нас суждено спуститься с гор ради чего-то большого и важного. Все остальные могут оставаться здесь, да здесь они и останутся, и будут нажираться в хлам и всю жизнь смотреть на то, как растут новогодние елки».

Собрав листочки с текстом речи – в которые она за время выступления так ни разу и не заглянула, – Шарлотта спустилась с трибуны, наконец позволив себе отдаться пьянящему чувству одержанной победы. Ей действительно рукоплескали десятки людей, за нее радовались, ею восхищались и гордились – взрослые.

Гости у Симмонсов бывали нечасто, а уж о том, чтобы в доме 1709 по Каунти-роуд устраивалась вечеринка, вообще никто никогда не слышал. Впрочем, и сейчас мать Шарлотты всячески избегала называть предстоящее событие вечеринкой. Она принадлежала к довольно популярной в глубинке ветви евангелистской церкви и считала, что всякие вечеринки и прочие способы праздного времяпрепровождения устраивают ленивые, потакающие своим низменным желаниям люди, у которых денег в кармане больше, чем добродетели в сердце. В общем, и сегодня Симмонсы не собирали гостей, а просто после церемонии вручения аттестатов к ним «кое-кто мог заглянуть», хотя приготовления к визиту этих «кое-кого» длились уже три недели.

Шарлотта благодарила Бога за то, что погода сегодня выдалась прекрасная, а значит, удастся поставить рядом со спутниковой антенной стол для пикника и принять гостей не в доме, а на лужайке. Лужайкой, правда, площадку за домом Симмонсов можно было назвать лишь условно. Небольшой утоптанный участок с островками упрямой жизнелюбивой травы как-то незаметно, без явной границы упирался в заросли кустарника, окаймлявшие густой лес, начинавшийся всего в нескольких десятках шагов от дома. Сейчас над «лужайкой» растекался легкий запах готовившихся порция за порцией хот-догов. Отцу Шарлотты наконец удалось собрать старый складной гриль, и приготовление еды пошло полным ходом. Помимо хотдогов гостям предложили картофельный салат, яйца под острым соусом, бутерброды с ветчиной, пирог с ревенем, фруктовый пунш и лимонад. Все это было выставлено на том самом столе для пикников. В обычные дни этот стол использовался в качестве обеденного и стоял внутри дома. Если бы пошел дождь, всем этим людям – мисс Пеннингтон, шерифу Пайку, почтмейстеру мистеру Дину, мисс Муди, миссис Брайент, миссис Казинс – той самой, что расписала стены в магазине миссис Брайент в стиле бабушки Мозес,[5]5
  Имеется в виду Анна-Мария Робертсон Мозес (1860–1961) – американская художница-примитивистка, впервые начавшая писать в возрасте 75 лет.


[Закрыть] – пришлось бы перебраться в тесный дом Симмонсов, и тогда уже не удалось бы утаить от друзей мамы и папы, что другого стола у них попросту нет, и к тому же с обеих сторон от того места, где он обычно стоит, находятся не стулья, а самодельные скамейки – две доски, приколоченные к старым табуреткам. Случись такое, Шарлотта, наверное, со стыда бы умерла. Мало ей того, что папа по случаю теплой погоды напялил рубашку с короткими рукавами, выставив на всеобщее обозрение татуировку в виде русалки. Это, с позволения сказать, произведение искусства занимало большую часть кожного покрова на его правой руке и являлось вечным напоминанием об одной слишком веселой увольнительной во время службы в армии. Почему именно русалка? Отец и сам понятия не имел. Да ладно хоть бы сделали как следует, а то получилось настоящее позорище.

Дом представлял собой маленькую одноэтажную деревянную будку, выходившую фасадом на шоссе. На «фасаде» помещались два окна и входная дверь. Единственным элементом декора был небольшой навес из плотно подогнанных друг к другу деревянных планок, накрепко приколоченный над окнами. Входная дверь открывалась прямо в комнату, которая, несмотря на скромные размеры 12 на 15 футов, служила одновременно гостиной, кабинетом, комнатой для семейного просмотра телевизора, детской и столовой. Именно здесь обычно стоял складной стол для пикника. Потолок нависал прямо над головой. Керосиновый обогреватель и угольная плита, издавая присущие им запахи, пропитавшие весь дом, добавляли завершающие штрихи к образу деревенской избушки. Первые шесть лет своей жизни Шарлотта провела вместе с родителями в полуподвале – там, где теперь находился фундамент дома. Ребенком она, естественно, не задумывалась над этим свидетельством бедности ее семьи. Симмонсы были далеко не единственными в округе, кто начинал свою семейную жизнь таким образом. Люди покупали клочок земли, порой не больше пятой части акра, выкапывали яму под фундамент, накрывали ее рубероидной крышей, выводили через крышу трубу от печки, которая использовалась как для обогрева, так и для приготовления пищи, и жили в этих землянках, пока не наскребали денег на строительство хоть какого-то подобия жилья на поверхности земли. Понятно, что построить хоромы мало кому удавалось: обычно получался дом наподобие жилища Симмонсов – маленькая деревянная коробка с пристроенным ржавым выгребным баком и лужайкой в виде расчищенной от леса площадки – вытоптанной или заросшей жесткой придорожной травой.