Текст книги "Я - Шарлотта Симмонс"

Автор книги: Том Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 78 страниц)

Так он и продолжал изводить себя Большими Сомнениями. Эдама швыряло из крайности в крайность. Не посчитает ли Шарлотта его человеком слабовольным, не способным настоять на своем даже в компании мутантов? Кроме того, парня снедало любопытство: ей действительно интересно с мутантами, или она изображает заинтересованность только из вежливости? Да нет, не может быть. В дьюпонтском интеллектуальном вакууме такая компания не могла не порадовать эту девушку, соскучившуюся по нормальному общению. Вот только… как быть с Рэнди и Камиллой? В общем, по всему выходило, что по крайней мере концовку вечера нельзя считать удачной. Как ни странно, с этим согласились и остальные. Бывало и получше, подытожили они и милостиво позволили Эдгару отвезти их домой: через Город Бога в кампус, благо места в его танке – джипе «денали» – хватало на всех.

Эдам настоял на том, чтобы проводить Шарлотту до дома. Она приняла его предложение с удовольствием. Девушка была в эйфорическом настроении. Шарлотта всегда знала, что в таком месте, как Дьюпонт, интеллектуальная жизнь должна просто кипеть – беседы, обсуждение только-только появляющихся в обществе проблем, поиски решений, жаркие споры и дискуссии… Когда-то она таким и представляла себе Дьюпонт: настоящим Эльдорадо, заветной яркой точкой по ту сторону гор, на горизонте, до которой, может быть, и нельзя добраться, но к которой нужно идти, стремиться, и тогда сам путь станет тебе наградой. Какие «Мутанты Миллениума» все-таки молодцы! Взяли, например, всем известное и уже навязшее в зубах слово и стали разбираться, что именно оно обозначает, какова суть этого явления, какое можно дать ему определение. В Дьюпонте куда ни посмотришь – везде крутые, а что это значит – никто ведь и не скажет… Ну кому, спрашивается, из крутых по определению парней, которыми битком набит Сейнт-Рей, придет в голову об этом думать?.. Взять того же Хойта: круче некуда, а задуматься над тем, какими словами тебя характеризуют – это ниже его достоинства… Мутанты – другое дело. Менее крутых ребят и представить себе трудно, просто антиподы крутизны, ничуть не скрывающие этого и даже гордящиеся этим.

Когда они подходили к Главному двору, Шарлотта почувствовала, что рука Эдама скользнула по ее запястью. Что ж, если ему так хочется… Затем он взял ее ладонь, и их пальцы переплелись. Он ведь такой… незаурядный… Не о таком ли человеке рядом с собой она мечтала, когда ехала в Дьюпонт? На Шарлотту вдруг накатила волна благодарности, и она даже прижалась плечом к его руке. Эдам уже не украдкой, как во время дискуссии в квартире у Эдгара, а в открытую смотрел на девушку, явно пытаясь догадаться, о чем та думает.

Он непроизвольно сжал ее руку чуть сильнее, и это прикосновение и пристальные взгляды Эдама вывели Шарлотту из состояния эйфории; она почувствовала себя как-то скованно и напряженно. Пауза затягивалась.

– Ну, вот… что скажешь, Шарлотта? – нарушил молчание Эдам. Его голос звучал как-то странно – неестественно и нервно. Он сделал паузу, словно действительно не знал, что сказать. Потом последовал вопрос: – Тебе у нас понравилось? – Эти слова прозвучали чуть яснее и четче, но все равно немного сдавленно.

– Ну конечно… очень понравилось, – ответила Шарлотта. В последнюю долю секунду она вспомнила о своем дурацком акценте и усилием воли выровняла интонацию в конце фразы. – С вами так интересно. – Опять эта интонация, опять этот знак вопроса на конце, опять эти растянутые гласные. Когда же наконец она научится говорить грамотно – не как в деревне?

– Это кто же у нас интересный? – Эдам собрался с мыслями, и его голос зазвучал увереннее.

– Ну, например, Камилла. Кто бы мог подумать, что она может выражаться как… как…

– Как скудоумный матерщинник из какого-нибудь элитарного студенческого братства?

– Ну да! Но она у вас такая умная. Да вы все… с вами очень здорово. Сам же знаешь.

– Со всеми здорово? Ну, например?

– Ну, я не знаю… с Грегом. Грег такой веселый и остроумный! Как он изобразил крутого спортсмена – это просто один к одному! Вылитый Джоджо! Обхохочешься! Но дело в общем-то не в этом. Я раньше даже не знала, что можно вот так, специально, взять и заставить себя говорить на какую-то определенную тему… Вы вот решили говорить о крутизне – и говорили об этом понятии и о крутых ребятах весь вечер. Причем не просто говорили, а все время что-то анализировали и доказывали друг другу. Естественно, это позволяет взглянуть на вещи совсем под другим углом. Я, например, совершенно об этом не задумывалась и узнала для себя много нового. В общем, мне очень понравилось.

Сама того не заметив, Шарлотта крепко сжала ладонь Эдама. Давно ей не было так хорошо и легко. Этот вечер превратился для нее в праздник торжества интеллекта над серостью. Когда они с Эдамом вышли с боковой дорожки на аллею Лэддинг, Шарлотта на мгновение остановилась. Прямо перед нею, подсвеченные снизу, возвышались величественные здания университетских корпусов.

А где-то там, далеко в темноте, остался клуб Сейнт-Рей – библиотека без книг, плазменный телевизор, раз и навсегда настроенный на спортивный канал… Там, далеко, Хойт, Джулиан, Вэнс и Бу… и все эти шлюшки, которые старательно делают вид, что впадают в экстаз от их идиотских шуток. Хойта она сейчас видела как наяву… До чего же ему удобно жить, нацепив маску цинизма и безразличия. Как же прав, оказывается, Эдгар, подметивший, что настоящий крутой парень не интересуется ничем, кроме спорта, секса и выпивки… Ах да, он еще должен презирать тех, кто, с его точки зрения, не крут… Вот и живи с таким отношением к миру! Чего, спрашивается, можно добиваться с такой жизненной позицией, как и чем заполнять свое время? Впрочем, по мнению крутого, его жизнь наверняка разнообразна и интересна можно выпить, напиться, нажраться, окосеть, закатать кому-нибудь в рыло, самому получить по репе, обсудить это дело за очередной выпивкой, рюмкой бухла, банкой пива, бутылкой пива, целой бочкой пива, ну, а нажравшись, напившись, окосев и проблевавшись, начать отрываться, колбаситься, оттопыриваться до тех пор, пока тебя не заплющит и не задолбает… и, конечно, остается еще личная жизнь… нужно подцепить, найти бабу, снять телку, потом отыметь ее, перетрахать все стадо, урвать себе классную задницу, запихать, засадить, вставить, воткнуть… сменить в машинке масло и приступить к очередному перебору вариантов: трахаться… трахаться… девочки… девочки… трахаться… а ведь в это же время буквально в шаге от тебя существует другой мир – мир, в котором люди живут по-настоящему интересно, где есть о чем подумать, чем заняться, где еще столько нерешенных проблем во всех областях человеческой жизни – от непознанных механизмов функционирования психологии индивидуума до понимания нашего места во Вселенной и законов природы, которые движут мирозданием… Как же можно не замечать, что вокруг столько всего… всего!

Шарлотта была так поглощена своими мыслями, что действительно не замечала, что крепко держит Эдама за руку и положила голову ему на плечо. В себя она пришла только после того, как Эдам остановился, выпустил ее руку и пристально посмотрел девушке в лицо. Что должно было последовать за этим – догадаться нетрудно. Шарлотта испытывала к нему нежность и хотела рассказать Эдаму о своих чувствах – и в то же время… почему-то не хотелось посвящать его в эту тайну. Рука Эдама вдруг скользнула на ее талию, он – впервые за все время их знакомства – притянул Шарлотту к себе и посмотрел ей в глаза пристально-пристально… совсем не так, как смотрел раньше. Что это за взгляд? Что за улыбка? Может, он просто волнуется? Словно в подтверждение этой догадки парень вдруг снял руку с ее талии и нервно взялся за дужку очков. Подергав их на переносице – не то поправляя, не то… просто так, – он снова положил руку ей на талию, затем наклонился к ее лицу – близко, близко, еще ближе… Глядя в его моргающие глаза, Шарлотта вдруг сообразила: да Эдам же просто не знает, снимать очки или нет, сделать это сразу или потом. Вот его губы вплотную приблизились к ее губам, и Шарлотта решила воспользоваться опытом, полученным за время общения с Хойтом. Она чуть разомкнула губы и постаралась встретить губы Эдама так, чтобы прихватить их сверху и снизу. Надо же было такому случиться, что Эдам в этот же самый момент разинул рот, рассчитывая если не на поцелуй взасос, то по крайней мере на то, что губы Шарлотты от него никуда не денутся… Два приоткрытых рта встретились, и в итоге получился скорее не поцелуй, а какое-то чавканье… Эдам, впрочем, как будто не заметил неловкости ситуации, а она со смешанным чувством симпатии и вины – чьей вины? – издала слабый стон. Он чуть откинул голову назад – достаточно далеко, чтобы выговорить: «О, Шарлотта!» – и снова с чавкающим звуком присосался к ее губам.

Шарлотта была слишком смущена и сбита с толку – сбита с толку? – да, именно это она чувствовала, – чтобы снова смотреть ему в лицо. Она поспешно опустила голову на грудь Эдаму, рассчитывая, что таким образом ей удастся скрыть свои чувства. Это оказалось большой ошибкой и вдохновило Эдама в свою очередь издать стон, причем гораздо более страстный. Он стал раскачивать ее из стороны в сторону, повторяя: «Шарлотта, Шарлотта, Шарлотта!» и время от времени прерывая этот эмоциональный монолог блаженными стонами. В какой-то момент девушка почувствовала, что Эдам прижимает ее к себе все сильнее, что ее бедра оказались вплотную с его. И вдруг – Шарлотта не могла поверить, наверно, ей показалось? – он начал просто вжиматься ей в живот… э-э… своим мужским достоинством, одновременно энергично двигая тазом. Она постаралась отодвинуться от Эдама, насколько это было возможно, с учетом того, что размыкать объятия он вовсе не собирался. Подняв голову, девушка взглянула ему в лицо. Нижние половинки очков Эдама запотели, и он смотрел на мир, включая и Шарлотту, словно поверх забора.

– О чем ты думаешь? – спросила она, понимая, впрочем, что заводить с парнем разговор в такой ситуации – последнее дело. Тем не менее – как иначе отвлечь его от рефлекторного дерганья тазом, которое не доставляло ей ни малейшего удовольствия?

Эдам действительно вздрогнул и перестал дергаться. Однако его руки по-прежнему остались лежать у Шарлотты на талии. Он взглянул ей в глаза.

– Я думаю… я думаю, что наконец сбылась моя мечта, да, я мечтал обнять тебя вот так, как сегодня, с первой секунды, как только увидел.

В горле у Эдама пересохло, и слова прозвучали как-то хрипло, даже со скрипом, словно он тащил их на железных санях по пыльному булыжнику.

– С первой секунды, говоришь? Что-то не верится! – Шарлотта чуть отодвинулась, и он увидел, что она улыбается. Ей показалось, что настало время слегка снизить пафос их беседы. – Мне в тот раз так не показалось! Похоже, что ты вовсе не был в восторге, когда я в ту ночь в библиотеке плюхнулась на последнее свободное место перед компьютером.

– Ну хорошо, давай будем считать, что я мечтал об этом со второй секунды.

Эдам улыбался, но вряд ли его улыбку можно было назвать радостной. Он явно не ожидал, что ему когда-нибудь придется вспоминать те неприятные минуты, и уж тем более – в присутствии Шарлотты.

– Согласись, я быстро сориентировался, – сказал он. – Только-только присмотрелся к тебе – и все понял. Ты что, не помнишь, как я мгновенно сменил тон и предложил познакомиться? И спросил, как тебя зовут? – Все тот же сухой хриплый голос, но на этот раз в нем звучали какие-то новые ноты: нежность и доверие к тому человеку, с которым делишься самым личным, самым сокровенным. – Знаешь, наверное, сейчас уже можно признаться. Как же я пожалел потом, что представился просто по имени. Сама знаешь, как здесь принято представляться: сказал имя, и дело с концом. Ты ведь и сама назвала мне только имя. А ты знаешь, что на первом курсе целых пять девушек по имени Шарлотта?

Это признание позволило Шарлотте разыграть небольшой спектакль: она вырвалась из объятий Эдама, отскочила от него на шаг и, уперев руки в бока, посмотрела на парня якобы осуждающе, а на самом деле провоцируя на дальнейшие признания.

– Ты что, все списки первокурсников перерыл? – На последнем слове она повысила уровень голоса до колоратурного уровня. – Ну-ка давай, рассказывай.

Эдам широко раскрыл глаза, сжал губы и чуть виновато закивал: так порой признается влюбленный в каком-то пусть не безумном, но явно дурацком поступке, который он совершил, охваченный неистовой любовью.

– Нет, ну это просто невероятно! – воскликнула Шарлотта все с той же улыбкой и с изумлением в глазах. «Все, что угодно, лишь бы больше не… не чмокаться с ним!»

Эдам же был настроен очень серьезно.

– Шарлотта… – Тут ему даже пришлось прокашляться, чтобы голос не был совсем уж похож на металлический скрежет. – Почему бы нам не заглянуть ко мне? Посидим, поговорим наконец. Мне так много нужно тебе сказать. Это ведь недалеко. Прогуляемся… Потом я тебя провожу обратно.

На этот раз его приглашение застало Шарлотту врасплох. Эдам даже оживился, заметив некоторую неуверенность на ее лице, но буквально через секунду девушка, не теряя времени на поиски подходящего предлога, сказала прямо:

– Я не могу.

Прозвучало это, конечно, не слишком вежливо и, может быть, даже болезненно для Эдама, но зато Шарлотта успела порадоваться тому, что даже в такой напряженный момент сумела выговорить все правильно: не растянуть гласные и не превратить отказ в вопрос. При этом она уже мысленно старалась подыскать подходящий ответ на еще не заданный, но уже неизбежный вопрос.

– Почему? – спросил Эдам.

– Мне заниматься надо. У меня завтра утром контрольный опрос по нейрофизиологии. – Ложь чистой воды. – Я и так должна была готовиться весь вечер, а мы засиделись у Эдгара.

– Ну может быть, хотя бы ненадолго? Это и правда близко. – В голосе Эдама звучала уже ничем не прикрытая мольба.

– Нет, Эдам! – сказала она твердо, но заставив себя улыбнуться. – Это очень важный для меня предмет! А на контрольной нас гоняют в хвост и в гриву.

– Ну… ладно. Я только хотел… – Не договорив, он шагнул вперед, словно все же надеясь удержать Шарлотту. На лице Эдама застыло такое выражение, определение которому Шарлотта могла дать только методом от противного: это была полная противоположность уверенности и спокойствию. При этом он снова подергал очки на переносице, но на сей раз решился все же снять их. Что ж, такой жест можно было ясно рассматривать как признание в своих чувствах.

Шарлотта на короткий миг ткнулась губами в губы Эдама, а затем, чтобы избежать этих странных поцелуев, чуть повернула голову и прикоснулась щекой к его щеке. Он начал было снова дергаться нижней частью тела, но девушка быстро выскользнула из его объятий, всем своим видом давая понять, что ей невыносимо тяжело расставаться с ним. Ее улыбка словно возвещала: ей так хотелось бы остаться, но учеба… сам понимаешь, учеба, поэтому приходится себя сдерживать.

– Эдам, я пойду. Извини, но мне действительно пора. – Еще не договорив, Шарлотта уже развернулась и пошла по направлению к общежитию. Главное – не дать ему опомниться, чтобы он не полез опять с поцелуями.

– Шарлотта.

По тому, каким голосом и с какой интонацией он произнес ее имя, она поняла, что лучше остановиться. Она оглянулась и увидела, как Эдам беззвучно, одними губами произносит заветную, безошибочно угадываемую даже в ночном полумраке фразу: «Я люблю тебя». Явно перестраховываясь, он изобразил эти слова при помощи излишне акцентированной артикуляции. Его губы, подбородок и язык двигались настолько энергично и размашисто, что Шарлотте показалось: она разглядела не только зубы Эдама, но и всю его ротовую полость и даже глотку. Замолчав, он помахал ей рукой и печально, но в то же время светло улыбнулся. Очки он уже вновь успел водрузить себе на нос. Близорукость, машинально отметила Шарлотта, очки для дали.

Она помахала Эдаму в ответ, а потом с точно такой же печальной и светлой улыбкой поспешила к увитой плющом арке.

Впервые за все время учебы в Дьюпонте этот двор показался ей таким уютным, комфортным и в то же время таким восхитительным, роскошным – просто раем на земле. Даже подсвечен он был, как показалось Шарлотте, не так, как всегда Игра света и тени именно сегодня превратила его в настоящий древний замок. По-особенному, не так как обычно, выглядели даже кирпичные и облицованные камнем стены корпусов.

Никогда в жизни Шарлотта еще не испытывала такого блаженного смятения. Ей было легко и хорошо, и в то же время она не знала, что делать. Общение с мутантами подсказало ей, как, оказывается, можно жить… возвышенно… как, оказывается, можно испытывать ненасытную жажду знаний, как можно все время находиться в поиске, как можно, даже отдыхая, продолжать исследовать мир, постигать его структуру, механизмы взаимодействия его частей, его психологию и физиологию… Какой прекрасный вечер они ей подарили! Ей так хотелось влюбиться в Эдама. В конце концов, из всех мутантов он ведь самый симпатичный. Нет, Эдгар, конечно, в принципе тоже ничего, но слишком уж толстый, вся красота жиром заплыла, и чересчур серьезно он ведет себя для парня с такой детской внешностью. Шарлотта даже улыбнулась, вспомнив, как солидно он пытался выглядеть – аристократически откидываясь на спинку шикарного «слоновьего» кресла. Да ведь он… точно, осенило Шарлотту, он старается вести себя, как те самые презираемые им крутые. Эдгар – просто копия Хойта, раскидывающегося в персональном кожаном кресле в сейнтреевской библиотеке без книг. Оба они при этом тщательно изображают на лице полное безразличие к окружающим и ко всему происходящему. Безразличие – это самое точное слово, которое характеризует Хойта, и тем не менее на самом деле далеко не все ему безразлично, и если он признавал что-либо или кого-либо важным, то действовал решительно и был готов на все, до чего ему было дело. Вспомнить хотя бы, как он полез в драку с парнем чуть ли вдвое крупнее него по росту… и все ради нее.

Шарлотта чувствовала себя смущенной – но это не мешало ей летать как на крыльях.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Что с того?

Следующее утро выдалось мрачным, сырым и промозглым. Резко похолодало, и к тому же подул сильный ветер. Ветер пронизывал человека насквозь, особенно если этот человек шел через Главный двор не в самой длинной юбке. Что поделать, если твои единственные джинсы постираны и сохнут, а у тебя нет ни лосин, ни длинных шерстяных полосатых носков, какие носят школьницы, ни даже теплых колготок. В общем, оставалось только терпеть холодный ветер, продувавший, задувавший и выдувавший все тепло, которое теоретически могла бы обеспечить юбка, но та была самостоятельно укорочена и от нее, прямо скажем, мало что осталось. Шарлотта подшила юбку на руках и сделала это довольно топорно. Дело в том, что мама никогда не настаивала на том, чтобы ее гениальная дочь, жизнь которой явно предстояло провести не в таком медвежьем углу, как округ Аллегани, слишком уж усердствовала в освоении таких высоко ценимых среди домохозяек навыков, как шитье и штопка. Но в конечном счете главным было не качество швейной работы, а возможность продемонстрировать всем свои стройные спортивные ноги. Шарлотта давно уже воспринимала это не как проявление тщеславия, а как жизненную необходимость.

Впрочем, в это утро пронизывающий до костей ветер и холод, пробиравшийся чуть ли не внутрь ее тела, беспокоили Шарлотту меньше всего. Куда серьезнее ее сейчас волновали мозговые зоны Брока и Вернике – те самые участки мозга, где как раз и происходит высшая нервная деятельность. Об этом она узнала на лекции мистера Старлинга.

В это промозглое утро она жаждала знаний. Вечер, проведенный с «Мутантами Миллениума», привел Шарлотту в особое настроение, которое в данный момент казалось ей чрезвычайно гламурным. Мистер Старлинг собирался посвятить сегодняшнюю лекцию – которую наверняка он будет читать в свойственной ему сократовской манере диалога со студентами, – работам Хосе Дельгадо – настоящего гиганта современной нейрофизиологии, как профессор отрекомендовал студентам этого ученого. Честно говоря, Шарлотта недостаточно хорошо подготовилась к занятию: вот спросит Старлинг ее о чем-нибудь, а она не будет знать, что ответить. Время-то не резиновое. Все эти посиделки в Сейнт-Рее, походы в спортзал, встречи с Хойтом… и с Эдамом… все это рано или поздно должно сказаться на учебе. Еще месяц назад она бы шла на лекцию профессора Старлинга, проштудировав «Физиологические основы разума» Хосе Дельгадо вдоль и поперек…

Шарлотта была так поглощена своими мыслями о высоких материях, что даже не заметила, как, буквально скатившись по ступенькам Айлз-Холла, ей наперерез метнулась какая-то долговязая, явно превышавшая обычные габариты тень. Траектории их движения пересеклись у фонтана святого Христофора. Думая о своем, Шарлотта спокойно обходила огромную чашу по полукругу, как вдруг откуда ни возьмись на нее, словно орел на ягненка, спикировал Джоджо: огромный и… какой-то не такой.

– Привет, Шарлотта! – В его улыбке она не заметила ни самодовольства, ни радости от неожиданной встречи.

– А, привет. – Шарлотта на миг остановилась, но ее поза и сдержанная улыбка ясно давали понять: «Я тороплюсь и мне некогда вести долгие разговоры».

– Сработало, сработало, чудеса еще случаются, – сказал Джоджо. – Представляешь себе? Сижу я и думаю: вот бы встретить тебя снова, и вдруг смотрю – ты идешь.

Помолчав немного, он как-то сник и вдруг совершенно просительным тоном обратился к девушке:

– Послушай… я тут… мне тут поговорить с тобой надо. Это ненадолго. Может, заглянем куда-нибудь?

– Я не могу. – Шарлотта вдруг поняла, что произнесла это «не могу», даже не задумываясь. Никаких растянутых гласных, никаких вопросительных интонаций. – У меня сейчас лекция, не хочу опаздывать.

– Да это всего пара минут. – Лицо Джоджо стало совершенно серьезным.

Что же в нем так изменилось? Парень и одет по-другому: на нем были рубашка с обычным воротником и нормальная – как раз по погоде – спортивная куртка. Он как будто не хотел больше демонстрировать всему миру свои необъятные мышцы.

– Это очень важно, – сказал он.

– Да не могу я, Джоджо.

– Это только… – Окончательно скиснув, баскетболист махнул рукой и признался: – Ладно, что врать-то. Парой минут тут действительно не отделаешься. А когда у тебя пара заканчивается? Мне бы посоветоваться надо.

Шарлотта тяжело вздохнула. Какими бы серьезными ни казались самому Джоджо его проблемы, она заранее была уверена, что все это сведется к какой-нибудь ерунде. Ее же сейчас гораздо больше волновали собственные проблемы – куда как более возвышенного уровня. Вот, например, в данный момент Шарлотту беспокоило, как не ударить в грязь лицом и не выставить себя полной дурой, не читающей первоисточников, перед Виктором Рэнсомом Старлингом. Однако она не смогла найти подходящий повод для отказа и бесцветным голосом, как бы смиряясь с неизбежным, сказала:

– Через час.

– Можно будет тогда с тобой где-нибудь увидеться? Ну пожалуйста.

В ответ, Шарлотта лишь коротко спросила:

– Где?

– Может, у «Мистера Рейона»? Возле входа?

Пока Джоджо формулировал вопрос, девушка уже кивнула, обошла его и заторопилась на лекцию.

Громадный спортсмен выглядел как побитая собака. Даже Шарлотте это показалось странным. Джоджо, звезда университетского баскетбола и известная на весь кампус личность, нечасто представал перед окружающими в таком беззащитном, совершенно не крутом виде. Он остался стоять на пересечении дорожек, а Шарлотта пошла дальше. Над ними обоими возвышался святой Христофор, изваянный Жюлем Далу. Великий французский скульптор придал фигурам святого и младенца Иисуса такую композиционную выразительность, что казалось – они двигаются. Шарлотту это поразило. Вот что такое истинное воздействие искусства, вот как бывает, когда не просто смотришь на картину или скульптуру, а по-настоящему понимаешь, чувствуешь, воспринимаешь образ в полной мере. Весь мир, начиная с Джоджо и его проблем, перестал существовать для Шарлотты; ее мозг словно не воспринимал ничего, что не было связано с величественной скульптурой.

Свет в аудитории погас, и луч проектора высветил на большом, футов восьми в высоту, экране над кафедрой фотопортрет смуглого европейца с большими усами и аккуратно подстриженной, ухоженной бородкой. Эту пышную растительность дополняли густые бакенбарды, спускавшиеся по обеим сторонам лица к самому подбородку. С волосяным покровом верхней части черепа дело обстояло несколько хуже: изрядные залысины уходили от висков и лба едва ли не к самой макушке. Впрочем, там они изящно маскировались переложенными и явно зафиксированными каким-то парикмахерским средством прядями, эффектно зачесанными с висков вверх. Результат таких усилий по маскировке излишне раннего облысения был вполне убедительный: по крайней мере, на первый взгляд могло показаться, что обладатель столь внушительных усов, бороды и бакенбард располагает и шевелюрой соответствующей плотности и густоты. Этот портрет запросто мог принадлежать одному из трех мушкетеров, если, конечно, не учитывать видневшихся в нижней части фотографии красивого узла галстука и воротника белой рубашки.

Мистер Старлинг рассказывал:

– Дельгадо принадлежал к тем ученым, которые готовы были рисковать жизнью, превращая самих себя в подопытных кроликов и морских свинок ради подтверждения правоты собственных открытий, – так, во всяком случае, считали окружающие.

Проектор стоял не в центре сцены, к которой спускался амфитеатр аудитории, а чуть в стороне – так, чтобы изображение на экране было видно с любого места. Стройная фигура мистера Старлинга в шикарном твидовом пиджаке цвета морской волны, подсвеченная лучом проектора, выглядела – по крайней мере, с точки зрения Шарлотты – чрезвычайно романтично. Ей ничего не стоило представить Виктора Рэнсома Старлинга одним из этих героев науки, бросающих вызов смерти ради своих открытий, хотя она прекрасно знала, что он не рисковал ничем, разве что получить от кошек царапины и укусы, когда проводил свои эксперименты, за которые ему и была присвоена самая высокая награда в мировой науке.

– Я говорю об этом вовсе не для того, чтобы вызвать в ваших сердцах восхищение их смелостью, – сказал Старлинг. – На самом деле все совсем… нет, не наоборот. Я бы сказал, используя термины логики, что мои доводы являются так называемым обратным суждением, то есть суждением, полученным путем инверсии. Постарайтесь перенестись в ту эпоху. Друзья, близкие, коллеги – все страшно переживали за этих экспериментаторов, но перед нами есть как минимум три примера: Уолтер Рид, Хосе Дельгадо и мадам Кюри. Их объединяет стопроцентная уверенность в истинности полученных эмпирическим путем знаний и во всеобъемлющей власти логики. Все трое – своего рода адепты новой мировой религии – рационализма, которой к тому времени не исполнилось и двух веков… Впрочем, в прошлый раз мы достаточно подробно остановились на этой теме. Так вот, проводя свои опыты, ученые испытывали не больше страха, чем фокусник, глотающий огонь на глазах у изумленной публики. Трезвый расчет, осторожность и меры безопасности на случай непредвиденного развития ситуации – вот залог успеха в таком эксперименте. Тем не менее я полагаю, что метод, которым Дельгадо доказывал правоту своей точки зрения, производит неизгладимое впечатление, особенно в наши дни.

На экране появилось изображение арены для боя быков. На трибунах можно было насчитать от силы дюжину зрителей. Фотограф сделал снимок как раз в тот момент, когда стоявший у самого края арены огромный бык бросился в атаку. Объектом нападения был человек в белой рубашке, спокойно стоявший с противоположной стороны арены и державший в руках, примерно на уровне талии, какую-то маленькую черную штуковину. В аудитории не было слышно ни звука, кроме голоса мистера Старлинга. Шарлотта была полностью поглощена слайдом на экране и пояснениями преподавателя. В этот момент для нее не существовало ничего больше – ни в этом зале, ни в целом мире. Не было ни Хойта с его рукой, ни Эдама с беспокойно растопыренными губами, ни Джоджо с собачьим выражением лица. Таинственный непостижимый мир, Эльдорадо, о котором Шарлотта Симмонс мечтала, поступая в Дьюпонт, наконец начал обретать перед ней реальные черты.

– Это Хосе Дельгадо, – объяснил мистер Старлинг, – а это – андалузский бык весом примерно в две тысячи фунтов… а это… видите эти штуки, торчащие у него из спины? Это пики, которые пикадоры, – надеюсь, вы знаете, что означает слово пикадор? – воткнули, чтобы разозлить быка.

– Ка-кой у-жас! – Этот возглас возмущения издала девушка, сидевшая где-то в нижних рядах амфитеатра. Понять причину всплеска ее негодования для Шарлотты не составило труда. В кампусе было немало людей, защищавших права животных, и у некоторых даже поехала крыша на этой почве. – Это… же… ужасно! Это… не-до-пус-ти-мо!

Мистер Старлинг, стоя на кафедре, сказал довольно резким тоном:

– Это ваша реакция на появление в поле вашего зрения элементов другой культуры? Я уверен, что уже упоминал: Хосе Дельгадо был испанец, а если я об этом не сказал, то уточню: эта арена для боя быков находится в Мадриде. Испанская культура гораздо старше нашей, примерно лет на тысячу с лишним. Вы, конечно, имеете право не принимать и не любить ее. Более того: вы абсолютно свободны в том, чтобы не признавать ни одну из культур, отличающуюся от вашей собственной. Не будете ли вы так любезны составить нам список тех иностранных культур, которые вызывают у вас наибольшую неприязнь?

По амфитеатру прокатилась волна негромких одобрительных смешков. «Неплохо вы ее отшили, мистер Старлинг. Тонкая работа». Пренебрежительное отношение к другой культуре, особенно того народа, который меньше вашего преуспел в достижении высокого уровня жизни, а также навешивание ярлыков, которые могли бы свидетельствовать о ваших религиозных, социокультурных или национальных предубеждениях, считалось по неписаной шкале дьюпонтских грехов еще более серьезным пороком, чем жестокое обращение с животными.

Мистер Старлинг вернулся к теме лекции.

– Итак. То, что мы видим на этой фотографии, не так важно, как то, что предшествовало этому моменту. – Элегантный взмах руки в сторону экрана. – Снимок был сделан в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. К этому времени Дельгадо был известен не столько как нейрофизиолог, сколько как нейрохирург. – Отвернувшись от экрана, профессор обратился к сидевшим в аудитории студентам: – Кто-нибудь может рассказать мне, каков был в то время уровень развития науки о человеческом мозге вообще и нейрофизиологии в частности?