Текст книги "Я - Шарлотта Симмонс"

Автор книги: Том Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 78 страниц)

В ответ послышались иронические аплодисменты и возгласы типа: «Ну, молодец! Вспомнил все-таки!». Все сидевшие в гостиной уставились на Шарлотту, улыбаясь от уха до уха. Судя по всему, сама она выглядела изрядно сбитой с толку, а может быть, даже слегка обиженной, потому что один из парней, одетый в брюки-хаки и белую футболку, плотно обтягивавшую его накачанные мускулы, на всякий случай решил прояснить ситуацию:

– Не обижайся, это мы над Хойтом прикалываемся. У него всегда проблема – запоминать имена.

Остальные одобрительно расхохотались.

– Бросьте, мужики, – сказал Хойт. – Привел, называется, девушку… Очень Шарлотте интересно любоваться, как вы, тут, кретины, прикалываетесь над Раненым Братом.

На фоне нового взрыва общего хохота кто-то аж свалился с дивана.

Шарлотта почувствовала, как рука Хойта плотнее сжала ее плечи. Ну вот, опять… опять эти постоянные прикосновения, все как тогда, только… у Шарлотты сейчас было слишком много впечатлений, слишком уж противоречивыми оказались охватившие ее чувства. А кроме того, она понимала что находится в центре всеобщего внимания, и вовсе не хотела выглядеть истеричной дурочкой, закатывающей сцены.

– Слушай, я сейчас буду этих придурков «строить», а ты сделай вид, будто считаешь их на самом деле джентльменами, – сказал Хойт. – Шарлотта, это Вэнс.

– Привет, – отозвался худощавый симпатичный парень с открытым дружелюбным лицом и взъерошенными светлыми волосами, сидевший на подлокотнике кожаного кресла, обхватив руками колени.

– Мне кажется, мы раньше встречались, – заметила Шарлотта таким тихим-тихим голосом. Да уж, как же, забудешь его. Это был тот самый парень, которого Хойт в тот раз выставил, сказав: «Это наша комната».

– Ну да, конечно, – ответил Вэнс, который совершенно очевидно ничего этого вообще не помнил.

– А это Джулиан… – Хойт вдруг убрал руку с плеча Шарлотты – к ее немалому облегчению. Она вовсе не хотела, чтобы все ребята, присутствующие в этой комнате, воспринимали ее как его девушку…

Последовала серия представлений, в ходе которых Шарлотта чуть-чуть успокоилась. По крайней мере, они действительно старались – и могли – держаться по-джентльменски… быть приветливыми, гостеприимными и дружелюбными… открыто и заразительно улыбаться. Вэнс просто настоял, чтобы гостья села в освобожденное им кресло, а для Хойта придвинул поближе другое.

Шарлотта понятия не имела, о чем с ними говорить, но оказалось, что волноваться по этому поводу нет причин. Обменявшись с гостьей приветственными репликами, все вернулись к тому, чем занимались до ее прихода: снова уставились на экран. Мерцающий свет окрашивал их лица в разные цвета. А на экране… творилось что-то невообразимое… игроки сталкивались, бились друг о друга головами, шлепались на землю, тяжело ухали… наваливались друг на друга, сбивая с ног, ударялись в полете корпусом о корпус, топали как стадо лошадей. Сердце Шарлотты билось учащенно, но это не имело никакого отношения к тому, что показывали по телевизору. У нее просто перехватывало дыхание… от сознания того, где она находится: единственная девушка в компании чуть ли не дюжины крутых парней, в гостиной самого престижного студенческого клуба. Интересно, что они про нее думают? Считают ее ужасно молодой и незрелой? Они ведь все со старших курсов. Сам Хойт и Вэнс с Джулианом кажутся вообще представителями как будто другого, более старшего поколения. Шарлотта постаралась забраться поглубже в мягкое кожаное кресло. И вдруг ей показалось, что джинсы, в которые она «упакована», ужасно обтягивающие. А сами ноги? – они действительно такие длинные, прямые и стройные, как она привыкла считать? Стараясь как можно меньше поворачивать голову, девушка искоса посмотрела на сидевших рядом ребят, – не разглядывают ли они ее? Не смеются ли над ней? Однако, с некоторым разочарованием – девушка обнаружила, что никто на нее вообще не обращает внимания, даже Хойт, который не то смотрел телевизор, не то думал о чем-то своем. У Шарлотты сложилось впечатление, будто он договорился встретиться с кем-то еще.

Тем временем один из журналистов, комментировавших матч, обратился к другому:

– Нет, подожди минутку, Джек, ты что, хочешь сказать, что тренеры специально дают всем игрокам инструкции – идти и бить противников по коленкам?..

Не дослушав эту фразу, толстяк по имени Бу обратился к остальным:

– А вы видели этих ветеранов, когда их показывали перед матчем на стадионе Фиеста? Без всех этих щитков и прочей амуниции? Они так выглядели, как будто привыкли не на двух ногах, а на четвереньках ходить. – Встав с кресла, толстяк вперевалку прошелся перед телевизором на демонстративно согнутых и широко расставленных ногах. – Охренеть! Встретишь такого на улице – подумаешь, что у него увольнительная на пару часов из клиники ревматоидного артрита.

Это вызвало у всех присутствующих новый взрыв хохота. Даже Хойт улыбнулся, как заметила Шарлотта, взглянув на него уголком глаза Но что тут смешного? Она не могла понять. С ее точки зрения, все происходившее на экране было отвратительно. Ей было тревожно и жалко игроков. Шарлотта понимала, что явно не въезжает в ситуацию. Ведь если разобраться, все эти парни явно из богатых семей. Они достаточно богаты, чтобы платить за учебу и оплачивать все, что им захочется иметь, включая членство в самом престижном студенческом братстве. Кроме того, не дураки же они, на самом деле. Просто так в такой университет, как Дьюпонт, не поступишь. И при этом они нисколько не отличались от ребят из школы Аллегани-Хай. Она посмотрела на Хойта – и у нее в памяти совершенно отчетливо всплыл образ Чаннинга. Какие же все-таки они все одинаковые – молодые парни. Просто зациклены на том, чтобы доказывать свою мужественность, а насилие и агрессия, как они считают, – для этого самый лучший способ. С точки зрения Шарлотты, в этом не было ничего мужественного – как следует относиться, например, к спортсмену, которому сломали ногу? Разве можно его не пожалеть? Оказывается, можно. Посмотреть на этих парней, так они, кажется, только радуются, когда кто-то получает травму. Их это просто заводит. Они ассоциируют себя не с жертвой, а с тем, кто нападает. Шарлотте было не по себе, как-то боязно рядом с ними – и в то же время их общество ее завораживало. Девушка больше не пыталась обманывать себя: вовсе ей не хочется встать и уйти отсюда немедленно. И пришла она сюда совсем не для того, чтобы сказать спасибо, развернуться и удалиться. «Да, что и говорить, прав был мистер Старлинг, – подумала она, – какая уж тут свобода воли. Какие там самостоятельные решения – это мне только кажется. На самом деле я всего лишь камешек, наделенный разумом».

Девушка почувствовала, как кто-то трижды похлопал ее по коленке. Даже не глядя она поняла, что это Хойт. Трижды? Шарлотта попыталась истолковать эту фамильярность как знак внимания к своей персоне. Опять он все время норовит прикоснуться.

Неожиданно все находившиеся в комнате, как один, обернулись к входной двери. Полюбоваться там действительно было на что: на пороге появилась колоритная парочка – очень длинный худощавый парень с высоким лбом – Харрисон! – и девушка-блондинка, намного меньше него ростом, из тех, кого называют «аппетитненькими», в джинсах и свободной, на несколько размеров больше, рубашке.

– А вот и наш Харри-сон! – закричал Бу. – И Джейн-эстер!

– При-ивет, – отозвалась девушка, названная Джейн-эстер, на первом слоге сначала резко повысив голос, а на втором так же резко понизив. Было совершенно ясно, что она тут со всеми знакома.

Харрисон был до того высок, что его рука, положенная на плечо девушки, оказалась согнута в локте.

– Хойт, – воскликнула девушка, – что это у тебя с головой?

Тот без тени улыбки на лице ответил:

– Да понимаешь, каждый раз, когда мне задают этот вопрос, я начинаю биться головой об стену. Поэтому так долго и не заживает.

Он по-прежнему не улыбаться.

Очухавшись от пароксизма смеха, Бу спросил:

– Ну, что скажешь, Джейн, как тебе наш Хойт? Разве не красавчик?

Стоило Джейн отвлечься на какую-то светскую болтовню с Джулианом, как Бу, до этого как будто напевавший какую-то песенку себе под нос, вопросительно посмотрел на Хойта, словно спрашивая, что делать дальше. Хойт бросил на него ответный взгляд.

В этот момент Харрисон как раз заметил Шарлотту:

– О-о! Вот это да! Это ты… ты…

– Шарлотта, – подсказал Хойт все так же без тени улыбки на лице.

– Смотри-ка, запомнил, – хихикнул Бу. – Ох, и трудно ему с именами приходится.

– Это всем известно, – подтвердил Харрисон. Затем обернулся к Шарлотте: – Ну, как сама?

– Да вот, я пришла… в общем, я хотела поблагодарить Хойта. – И опять собственный голос показался ей ужасно тихим и слабым, похожим на мышиный писк.

– Поблагодарить Хойта? – переспросил Харрисон с некоторым изумлением. Потом, наконец въехав, как все случившееся должно было выглядеть с точки Шарлотты, кивнул: – А, ну да… Само собой.

Все присутствующие опять уткнулись в экран телевизора.

Обернувшись к Хойту, Харрисон сказал:

– Ладно, Даг, я бы посидел тут, посмотрел и все такое, но у нас тут дела, сам понимаешь. – Потом взглянул на Шарлотту: – Приятно было познакомиться с тобой… м-м… э-э…

– Шарлотта, – напомнил Хойт.

– Ну да, да, – кивнул Харрисон. – Пока, еще увидимся.

Харрисон со своей изящной подружкой направились к потертой лестнице с крашеными резными перилами.

Шарлотта почувствовала, как ее снова хлопнули по ноге чуть выше колена. Все время прикасается…

Она с тревогой обернулась. Хойт убрал руку, но остался сидеть, наклонившись к ней. Он по-прежнему не улыбался, и в его глазах не сверкали столь знакомые Шарлотте насмешливо-иронические искорки. Казалось, он выглядит усталым. Парень сделал движение головой в сторону двери и встал. Шарлотта тоже поспешила встать, и вместе они направились к выходу из комнаты. Казалось, никто не заметил их ухода, а если и заметил, то не показал этого. Единственным, кто отреагировал, был Вэнс, который обернулся к Хойту и сказал:

– Все в кайф, Кларк.

Хойт ответил:

– Вэнс, перезагрузись. Достал уже.

– В натуре, Кларк, не вопрос.

Когда она вышли в холл, Шарлотта поинтересовалась:

– А почему он назвал тебя Кларком? Он сказал: «Все в кайф, Кларк».

– Да это из фильма. – Хойт с флегматичным видом пожал плечами и вдруг предложил: – Слушай, а давай я тебе по-нормальному все-таки наш дом покажу. Интерьеры здесь действительно того стоят. Сегодня как раз подходящий день – никакие толпы не пляшут, никто туда-сюда не шныряет, и пива никто не будет лить ни на тебя, ни на пол.

Внимание, тревога! Шарлотта почувствовала, как все нервные клетки в ее организме пришли в боевую готовность, перебирая варианты и делая миллионы расчетов в секунду. Наконец, выбрав интонацию и текст, показавшиеся ей подходящими, девушка сказала:

– Мне уже пора домой. Я ведь в общем-то только на минутку заскочила, хотела сказать спасибо.

Хойт мгновение смотрел на нее каким-то пустым, невидящим взглядом, а затем медленно, чтобы резко не дергать шеей, кивнул:

– Я тебя отвезу.

Вроде можно было бы вздохнуть спокойно, и в то же время… как же так, он даже не попытался настоять на своем! Предложил – и сразу согласился с ее отказом. Может быть, она как-нибудь не так себя ведет? Или плохо выглядит? Может, дело в том, что она что-то не то сказала – или чего-то не сказала? Он ведь такой взрослый, а она… наверно, Хойт решил, что лучше не иметь с Шарлоттой дела. Ему и его приятелям только детского сада не хватало.

Хойт повторил свое предложение-распоряжение подбросить ее до общежития, и девушка рискнула отказаться, но теперь он настоял, даже не представляя себе, насколько этим обрадовал и успокоил Шарлотту.

Едва они вышли из здания и направились к машине, как Хойт взял ее за руку, но сделал он это очень галантно и главное – бережно. По пути на стоянку, они вели самую настоящую, с точки зрения Шарлотты, светскую беседу. О чем могли говорить двое студентов во время первой нормальной встречи… наедине? Хойт спросил, как получилось, что Шарлотту занесло в Дьюпонт. Она с большим удовольствием описала ему Спарту: какой это маленький городок, как далеко в горах он расположен, какие трудности ей пришлось преодолеть, чтобы выбраться из этой дыры и попасть в такой знаменитый и престижный университет. Просто милая, ни к чему не обязывающая болтовня двух студентов колледжа… вот только от того, что пальцы их были переплетены, по телу Шарлотты словно пробегали электрические разряды. Она, в свою очередь, поинтересовалась у Хойта историей его поступления в университет – не столько, чтобы выяснить, как это получилось (здесь, в Дьюпонте, Хойт явно был на своем месте), сколько для того, чтобы хоть немного узнать о нем и о его жизни. Ничего неожиданного в его рассказе не было: шикарный дом в нью-йорском пригороде… вполне предсказуемый отец, который занимался инвестициями в каком-то международном банке… дорогие частные школы… В какой-то момент Шарлотта поймала себя на том, что ловит неподдельный кайф: она, деревенская девчонка, приехавшая из самого настоящего медвежьего угла, идет по старинной, полной романтического великолепия аллее Лэддинг с молодым человеком, да еще с каким. Они едва успели познакомиться, а этот всеобщий любимчик, красавчик, явно очень неглупый парень – какой там парень, вполне уже сложившийся, взрослый мужчина – вызвался ее провожать. Мало того: буквально пару дней назад он готов был рискнуть своей жизнью – именно так сейчас расценивала поступок Хойта Шарлотта, – ради нее, ради едва знакомой девчонки.

Машиной Хойта оказался здоровенный внедорожник – темно-коричневый? темно-серый? – в темноте Шарлотта даже не разобрала толком, какого цвета этот «дом на колесах», – но при этом не последней модели и явно не слишком новый. Эмблему «шевроле» Шарлотта еще сумела разглядеть, а вот табличка с надписью «субурбан» с заднего борта джипа исчезла бесследно. «А ведь в этом что-то есть, – радостно подумала девушка, – какой-то стиль, может быть, даже некоторая гламурность в том, что парень водит такую… ну, скажем… богемную и довольно старую машину, а не какой-нибудь окрашенный „металликом“ изящный спортивный кабриолет, не сверкающий хромом пикап последней модели, больше смахивающий на танк, подготовленный к гонкам…» О господи, как же он сжал ее руку… прошла не пара, а наверно, пять или даже десять секунд, прежде чем Хойт отпустил ладонь Шарлотты и предложил ей садиться в машину.

– О нет, Хойт… я вполне могу и сама добраться. – Шарлотта обнаружила, что впервые назвала его по имени! «А что, есть в этом что-то глубокое и… волнующее».

Как же сильно, нет, жарко, он сжал ее руку…

– Брось, все нормально, а то еще замерзнешь по дороге, – сказал Хойт. Он улыбался.

– Нет, мне неудобно беспокоить тебя… я и на самом деле могу дойти сама, Хойт. Тебе не нужно сейчас перенапрягаться.

И опять она назвала его по имени. Не слишком ли далеко она зашла? А он… как же он сжал ее руку…

За все время поездки до Малого двора они не обменялись и парой слов.

Шарлотта просто терялась в догадках: что будет дальше и как ей себя вести? Высадит ее Хойт на дорожке поближе ко входу или завернет на парковку? Если он заедет на стоянку, то не предложит ли после этого зайти к ней в гости и… или возьмет да и, не сказав ни слова, посмотрит на нее так, что ей придется самой приглашать его… и если все так обернется – как тогда поступить? А еще он вполне может заехать на парковку, заглушить мотор и, не говоря ни слова, положить ей руку на плечо, нежно заглянуть в глаза и… что тогда ей делать?

Хойт подъехал прямо к центральному входу в общежитие и… сам избавил Шарлотту от необходимости решать вышеупомянутую дилемму: выключать зажигание он не стал. Парень посмотрел на нее с теплой, ласковой улыбкой, которая говорит… если не все, то очень многое… и спросил:

– Сюда?

Ласковая улыбка при этом по-прежнему не сходила с его губ. Она означала… означала: «…В следующую секунду я обниму тебя за плечи, наклонюсь и поцелую тебя, пока ты не выскочила из машины…»

Никогда, ни одному парню Шарлотта еще не смотрела в глаза так пристально и глубоко, чем она когда-либо смотрела в глаза какому-либо парню. Она сидела неподвижно, приоткрыв губы, и прошла чуть ли не целая вечность, прежде чем девушка как будто со стороны услышала собственный голос:

– Да, все правильно. Именно сюда.

Договорив, Шарлотта не пошевелилась. Она продолжала глядеть в глаза Хойту, и какая-то часть ее существа прекрасно понимала, что… она торопит события… быть может, даже провоцирует молодого человека. Но взять и просто выйти из машины, захлопнув за собой дверцу, она была не в силах. Наконец, собравшись с мыслями, девушка сказала:

– Хойт, – ну вот, она снова назвала его по имени! – я просто хотела сказать… нет, честное слово. В общем, я никогда не видела, чтобы кто-то поступил так смело и благородно. Ты… ты просто потрясающий, и я тебе так благодарна.

С этими словами «наделенный разумом камушек» наклонился еще чуть ближе к Хойту и еще чуть-чуть разомкнул губы. Шарлотта сама понимала, что ведет себя неправильно, но отодвинуться сейчас было выше ее сил. Однако Хойт не подался ей навстречу. Его рука не пошевелилась, да и голова тоже. Он только продолжал улыбаться – все так же тепло, тепло, тепло, нежно, нежно, нежно, так тепло и нежно, что Шарлотта никак не могла оторвать взгляд от этих глаз и от этой улыбки.

– Да брось бы, – сказал Хойт. – Какая уж там смелость, а тем более благородство. Я прямо не знаю. Ты меня просто смутила. Влез по собственной дури в драку, не рассчитал сил, ну и схлопотал по репе. Для этого много ума не надо. Единственное, что радует, – что этот придурок отстал от тебя. Эти лакроссники – они вообще безбашенные. Ну, теперь ты и сама в этом убедилась.

Забыв обо всем и не отрывая глаз от Хойта, Шарлотта наклонилась к нему еще ближе, погладила ладонью не пострадавшую сторону его лица и прикоснулась губами к его губам. Ответный поцелуй был нежным… и коротким… и Хойт даже не попытался ее обнять. Не прошло и пары секунд, как они отодвинулись друг от друга.

Хойт! Что с тобой? Что за улыбка? Уж не влюбился ли ты?

– Спокойной ночи, Шарлотта.

«Шарлотта! Спокойной ночи, Шарлотта!» Он впервые назвал ее по имени с чувством… и прозвучало это так же нежно, как и его поцелуй.

Еще секунду девушка пристально смотрела Хойту в глаза, а затем быстро открыла дверцу и выскочила из машины, не сказав больше ни слова и не обернувшись. Не сказав ни слова… не обернувшись… Почему-то ей показалось, что в этот момент нужно вести себя именно так. Шарлотта даже смутно вспомнила, что когда-то видела очень похожую сцену в кино.

Она не шла – парила над землей. Миновав ворота Мерсер, Шарлотта оказалась во внутреннем дворе общежития. Освещенные окна по периметру прямоугольника напомнили ей китайские фонарики на одной из картин Сарджента.[22]22
  Сарджент Джон Сингер (1856–1925) – американский художник.


[Закрыть] «А что, – подумала она, – похоже, что на все эти четыре общежития, расположенные вокруг Малого двора, только я одна знаю эту картину Сарджента. Да что там – каждый второй из них вообще не слышал о таком художнике». Проходя по диагонали двора, Шарлотта вдруг вспомнила, как впервые увидела маленькую репродукцию этой картины в каком-то альбоме. «Точно, точно, вот он, тот разворот, и справа на нижней части страницы небольшая картинка с китайскими фонариками». Где это было – в учебнике по истории искусств или просто в альбоме, – этого девушка уже не могла вспомнить. Ну и что, зато она единственная из всех, кто здесь учится, знает эту картину Сарджента. Во всем Дьюпонте она одна такая – она, Шарлотта Симмонс!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Спаситель

Шарлотта никогда еще не бывала в таком здании, как Дьюпонтский центр нейрофизиологии, хотя видела нечто подобное на фотографиях и по телевидению: все блестит, все сверкает, везде стерильная чистота, все белое, а что не белое, то прозрачное. В кабинете мистера Старлинга две стеклянные стены сходились под прямым углом, и на линии, где они соединялись, не было ничего – ни колонны, ни какой-либо другой опоры. Сам мистер Старлинг в белом лабораторном халате восседал за рабочим столом, напоминающим пульт управления из какого-нибудь научно-фантастического фильма о космических путешествиях. Шарлотту вся эта обстановка завораживала и одновременно пугала – как всегда пугает человека то новое и непознанное, с чем приходится сталкиваться впервые.

Да, это здание было детищем профессора Старлинга! Не будь его исследований, не будь его новаторских открытий, его бы вообще не построили в Дьюпонте! Старлинг руководил кафедрой нейрофизиологии, был в этом храме науки двадцать первого века главным божеством и верховным жрецом в одном лице. Шарлотта отдавала себе отчет, что сидит буквально в двух шагах от человека, который… создает Будущее! Здесь рождается наука нового тысячелетия, новое понимание человеком самого себя, жизни собственного разума. Да, это потрясающе… но почему? Почему Старлинг снизошел до того, чтобы отправить Шарлотте Симмонс по электронной почте персональное приглашение обсудить ее реферат по дарвинизму, который она сдала на предыдущем занятии? В первый момент девушка обрадовалась – «Ему понравилась моя работа!» – но очень скоро ее стали одолевать сомнения и страхи.

Мистер Старлинг, опустив глаза, молча перелистывал реферат Шарлотты, глядя в текст сквозь элегантные – последний писк моды – очки в оправе черепахового цвета с линзами в виде полукружий. При этом он наскоро ставил пометки на полях – в дополнение к тем, которые, как успела заметить Шарлотта, были уже сделаны им при первоначальной проверке. Дверь в кабинет была широко раскрыта. Шарлотта слышала, о чем говорили в приемной четыре женщины, отвечавшие на телефонные звонки («У него сейчас встреча»), жалуясь на качество кофе («Из чего только делают этот „Фантастик“?»), жалуясь на мужчин («Ну с какой стати мне идти на вечер знакомств с этими старыми маразматиками? Чего ради выслушивать от этих старых пердунов, с которыми знакомишься трижды в час, что мое лицо им кажется знакомым?»)…

Мистер Старлинг положил реферат Шарлотты на стол, снял свои «полуочки» и, засунув их в карман халата, наклонился в своем кресле вперед, оставив при этом руки на бедрах. «Почему он выбрал такую странную, почти угрожающую позу?» Профессор улыбнулся. Что выражала эта улыбка – теплоту, сочувствие, жалость или циничное презрение к слабостям человека, свойственным ему по определению, – Шарлотта не знала. Пока что мимика и манера общения мистера Старлинга оставались для нее неразгаданным кодом.

– Мисс Симмонс, – обратился он к Шарлотте, – я хотел вас кое о чем спросить. Для начала мне хотелось бы выяснить, правильно ли вы поняли цель написания этой учебной работы. Может быть, вы решили, что в этой работе на пятнадцать-двадцать страниц от вас требуется опровергнуть теорию эволюции?

Ирония, с которой был задан вопрос, полоснула Шарлотту, как ножом.

– Нет, сэр, – как всегда в минуты волнения, почти шепотом ответила она.

– Задание было сформулировано следующим образом, – продолжал профессор, – рассмотреть вышеуказанную теорию и проанализировать ее в свете общепринятых требований научного метода. Я надеюсь, вы не забыли, как на занятиях в аудитории мы обсуждали принципы ведения научной полемики. По-моему, мы все же пришли к выводу, что ни одна теория не заслуживает подробного рассмотрения, если у вас нет к ней серьезных претензий, опровергающих ее аргументов и доводов.

– Да, сэр, – пробормотала Шарлотта.

– С этой точки зрения, – сказал мистер Старлинг, – эволюцию следует рассматривать как совершенно особый случай. Надеюсь, вы помните, как мы говорили именно об этом.

– Да, сэр.

– Ее уникальность заключается в огромных временых интервалах между причиной и следствием изучаемых явлений: сотни и тысячи лет считаются в этой теории «спринтерскими» дистанциями, а более типичный временнóй отрезок для этой области науки – миллионы лет. Кроме того, нельзя забывать о сравнительной скудости палеонтологического материала, находящегося в нашем распоряжении, и о неравномерности распределения этих находок по хронологической шкале. Однако само по себе все это еще не дает основания заявлять о неверности теории происхождения видов.

– Да, сэр.

– Тем не менее вы взяли на себя смелость не тренироваться, как это принято говорить, на заднем дворе, а сразу же замахнуться на игру в высшей лиге и опровергнуть всю теорию… в работе объемом от пятнадцати до двадцати страниц.

– Нет, сэр, – уже почти задыхаясь, выдавила из себя Шарлотта.

Мистер Старлинг опять извлек из кармана очки, водрузил их себе на нос, взял со стола реферат и, посмотрев на последнюю страницу, сделал уточняющее замечание:

– Двадцать три страницы. Вы до некоторой степени перевыполнили поставленную задачу – и не только в том, что касается объема.

На этот раз из груди Шарлотты вырвался только хриплый вздох.

Мистер Старлинг улыбался ей – улыбался вполне добродушно и в то же время снисходительно, отчего Шарлотте хотелось провалиться сквозь землю. Так улыбаются напроказившему ребенку, которого следует отругать и в то же время дать малышу понять, что его по-прежнему любят и не осуждают за то, что он всего лишь неразумное дитя.

И все-таки – какое точное попадание, какой меткий выстрел прямо в сердце! И как это, оказывается, больно – осознать свое первое поражение в студенческой жизни! Надо же было так проколоться – не понять элементарные, совершенно ясные и недвусмысленные указания по работе над рефератом! Ко всему прочему, эта работа засчитывалась в качестве курсовой, так как Шарлотта уже подала заявление на специализацию по нейрофизиологии. Согласно правилам, оценки за две главные письменные работы складывались со средним баллом, полученным на зачетах по другим предметам, и из суммы этих трех слагаемых выводилась средняя оценка за семестр! Что ж, получи она теперь даже пятерку с плюсом за вторую курсовую и сплошные пятерки по остальным предметам, но с учетом неаттестации за этот реферат ей не светит ничего выше тройки за семестр! «Тройка! А ведь я – Шарлотта Симмонс!»

– Нет, сэр! – сказала она все так же хрипло от страха, но тем не менее достаточно громко, чтобы профессор расслышал. – Я бы ни за что не стала так писать! Мне и в голову бы не пришло ставить вопрос таким образом, мистер Старлинг! Я бы просто не смогла так написать, даже не знала бы, с чего начать.

– Неужели? – спросил мистер Старлинг. – Давайте-ка быстренько пробежимся по вашей аргументации. – Глядя на Шарлотту сквозь очки, он сказал: – Если я не смогу избежать ошибок, формулируя оценочные суждения, надеюсь, вы не будете стесняться и не упустите возможности поправить меня.

– Да, сэр… я имею в виду, нет, сэр. – Многократное повторение отрицаний в словах преподавателя совсем сбило девушку с толку. Его иронический – или даже саркастический? – тон обрушивался на нее всякий раз, как хорошо поставленный боксерский удар в живот.

– Ну что ж, приступим. – Мистер Старлинг обратился к пометкам, расставленным им на полях работы. – Как я вижу, вы не стали тратить время на долгое вступление и написали, что человек как животное… – Он сделал паузу. – Интересный вы используете термин: «человек как животное». Не знаю, как Дарвин, но Золя, мне кажется, был бы доволен.

– Да, сэр. «La Bete Humaine»,[23]23
  «Человек-зверь» (фр.).


[Закрыть] по-прежнему хрипло сказала Шарлотта.

– А! Вы читали этот роман?

– Да, сэр.

– В переводе или по-французски?

– И в переводе, и в оригинале.

– А! – Судя по всему, это заявление несколько сбило профессора с толку. – В любом случае, – он вернулся к реферату, – вы пишете, что Дарвин разделял господствовавшее тогда ошибочное, почти суеверное отношение к человеку как представителю животного мира. Кроме того, он в силу общего уровня развития науки и человеческой мысли просто не мог представить себе что бы то ни было – будь то человек, жизнь на Земле или сам окружающий мир, – не имеющим начала или точки отсчета. А почему? Да потому что ему не удавалось представить себе какое-то явление вне пространственных и временных координат. Жизнь человека как животного имела начало – и должна была иметь конец. Все, что окружало Дарвина, все растения и животные, среди которых он жил, даже такие долгожители, как вековые деревья в лесу, имели начало – и, соответственно, конец.

Все так же робко Шарлотта позволила себе возразить:

– Сэр, я не использовала таких слов, как «ошибочное» и тем более «суеверное».

– Хорошо, «ошибочное» и «суеверное» вычеркиваем. Далее вы пишете… что всем людям как животным, включая, смею предположить, и уважаемого мистера Дарвина, свойственно полагать, будто все в мире имеет точку отсчета, будто все окружающее развивается из чего-то очень маленького во что-то большее… как ребенок с рождения, или, если вам угодно, с момента зачатия – в конце концов, это уже вопрос не столько научный, сколько политический, – или как Вселенная с момента Большого взрыва – или как дарвиновские одноклеточные организмы «в какой-то теплой луже».

Он поднял глаза на Шарлотту.

– Я рад, что вы вспомнили о теплой луже. Да, между прочим, Дарвин умер в тысяча восемьсот восемьдесят втором году и слыхом не слыхивал ни про какой Большой взрыв, но в конце концов такое использование более современных терминов не является само по себе чем-то некорректным или неправильным. Главное, что вашу точку зрения я уразумел.

Удар за ударом, и все ниже пояса!

– Вы называете такой подход «изначально ошибочным». Как я понял, вы имеете в виду утверждение, будто существование возможно лишь от зарождения – человека как животного, Вселенной и чего бы то ни было вообще – в процессе роста и развития, от меньшего к большему и от простого к сложному. Существование является прогрессом. Человек-животное считает, что прогресс вечен, неостановим и непрерывен. Это утверждение вы называете «заблуждением о неизбежности прогресса».

Едва слышно:

– Да, сэр.

– Хорошо. Далее вы даете краткий обзор научной мысли интересующего нас времени и направления. Дарвин жил в те времена, когда концепция прогресса была у всех на устах. В ту эпоху, например, происходило быстрое развитие промышленности, что полностью изменило образ жизни англичан, да и весь облик Англии. Еще более ускорили этот процесс новые технологии, достижения прикладной науки, воплощенные в изобретении и внедрении самых разных механических устройств, в практической медицине, в массовом производстве и широком распространении печатной продукции – книг, журналов и газет, которые стали общедоступными. Совершенно естественно, что в мозгу любого англичанина крепко сидела мысль о том, что столь благотворное влияние Британской империи следует распространить на весь мир. Дарвин, как вы нам сообщаете, вполне разделял это почти религиозное благоговение перед прогрессом и задолго до своего знаменитого путешествия на Галапагосские острова уже представлял себе, что животные буквально всех видов развились из одной-единственной живой клетки, – мистер Старлинг взглянул на Шарлотту с улыбкой, – или из четырех-пяти одноклеточных организмов, появившихся в пресловутой луже, прогретой солнечными лучами.