Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц)

Глава 8
Ясный ум, что зрит в самую суть

Прежний тринадцатый смотрит на меня, чуть склонив голову, слегка улыбается и не говорит ничего. Трясу головой… не снится же мне это, в самом-то деле?

Ситуация становится попросту глупой.

– Привет, – говорю, чувствуя себя полным идиотом. – Послушай, я, получается, занимаю твой номер… Мне просто его выдали, окей? Без обид…

Парень как будто не реагирует. У меня в голове щелкает – это о нем говорила та симпатичная снага, Вектра!

Открываю рот, чтобы сказать это – и тут парень слитным, невероятно быстрым движением отступает назад, в глубину прохода.

Бегу за ним, прихватив ботинки – благо форму на ночь я не снимал, дубак в камере.

– Да подожди ты! Тебя подруга твоя ищет, волнуется за тебя!

За проходом – мощеный тяжелыми камнями туннель, уже безо всякой облицовки. Пол холодит босые ноги. Парень бесстрастно улыбается и отступает в полумрак.

Ну уж нет… я этой снага, Вектре, должен. Поэтому узнаю, что с ее другом.

– Вектра за тебя беспокоится! Скажи, что с тобой случилось – я ей передам! Может, помощь какая нужна?

Коридор ведет в обширный, погруженный в полумрак зал. Источника света не видно, хотя должен же он быть, в самом-то деле. Оглядываюсь – парня не то больше нету здесь, не то он спрятался где-то в дальнем углу.

И что делать – вернуться в камеру? Когда здесь что-то непонятное и интересное? Ну уж нет!

Обуваюсь, застегиваю куртку. Помогает слабо – исходящий от стен холод проникает в глубину тела, пронизывает кости, замедляет сердечный ритм. Иду вперед, всматриваясь в полумрак.

А всмотреться есть во что! Стены украшены каменными барельефами – грубыми, явно древними. По общим очертаниям узнаются битвы: тут – строй гномьих щитов, там – толпа орочьих фигур. Все в движении, всё перемешалось в давней схватке. А эта грозная тень напоминает дракона. Где-то угадывается огромный изгиб хвоста, где-то – крыло, наполовину обрушившееся вместе с куском стены. Черепа и лапы с когтями сохранились получше, выглядят как жуткие символы былой угрозы. А на другом панно фигурки с кирками замерли в вечном труде, но детали их инструментов и лиц потеряны.

В глубине зала —низкий каменный жертвенник с глубоко вырезанной надписью: «Vse imeet svoiu tsenu».

– Чего ты ищешь, наследник заключивших Договор? – спрашивает голос из камня.

Удивляться уже попросту надоело. Будем работать с тем, что есть.

Действительно – чего я ищу? Свободы? Но если мое наследие здесь, точно ли мне нужна свобода где-то еще? Силы? Но во мне есть сила, надо только ее развить. Знания? Да. Того, что я должен знать. Без знания и свобода, и сила бесполезны.

– Я ищу свою память. Мне нужно вспомнить, что привело меня в эту точку.

– Чем готов заплатить? – интересуется голос.

Хм, что у меня есть с собой? Форма и ботинки мистическую сущность вряд ли заинтересуют. Часть тела? Перетопчется, самому пригодятся. Разве что…

– Я готов заплатить кровью.

Голос не отвечает, но на краю жертвенника теперь лежит маленький каменный нож – пару секунд назад его здесь не было. Беру его и надрезаю запястье – сбоку, чтобы не задеть вены. Крупная капля медленно набухает, потом падает на холодный камень.

Я прикрываю глаза – и переношусь в пространство, отстоящее далеко отсюда как по расстоянию, так и во времени. Это тренажерный зал – современный, просторный, с навороченным высокотехнологичным оборудованием. Светильники под высоким потолком приглушены, царит полумрак.

Егору Строганову тогда было лет двенадцать. Мерно, тщательно, выверяя дыхание, он выполнял упражнение на гребном тренажере. Сейчас он контролировал каждую мышцу, и я понимаю, что это ему нравилось. Здесь он был уверен во всем, что делает, и это наполняло его почти что счастьем.

Но тишину зала нарушили шаркающие шаги и голоса. Егор замер, здоровый спортивный пот мигом сменился липким, тревожным.

– Точно вам говорю, здесь он заныкался, этот выродок-на! – заявил звонкий мальчишеский голос. – Просто попинаем его или пускай опять собачку показывает?

– Он в тот раз так прикольно лаял! – поддержал его ломкий басок. – И полотенце в зубах таскал, ска! Ему это нравится, извращуге!

Егор скатился с тренажера – от прекращения запланированной тренировки ему стало почти физически больно, он ненавидел нарушать установленный порядок. Заполз в тень, спрятался за стойкой с гантелями.

– Ребзя, а вы уверены, что нам ничо не будет? – прогундел третий голос. – Егорка ссыкло тупорылое, но все-таки этот, Строганов… Из сибирских. Про них чего только не болтают… Вдруг затаит на нас, а потом ка-ак призовет какую-нибудь болотную Хтонь…

– Да мне насрать-на, – лениво ответил басок. – Мне эти аристо поперек горла… И где он прячется? А-а-а, тут, за гантелями! Ну, как дела, Егорушка? Как тренировка? Пульс в норме? Ручки и ножки не бо-бо? А сейчас будет бо-бо!

Егор забился дальше в угол, руками прикрывая глаза. Он боился не одноклассников с их кулаками, а шума, хаоса, отступления от понятной процедуры… Но этим шакалам довольно было одного: он боится.

И как же хочется подойти к нему, встряхнуть за плечи, заорать: «Очнись, здоровяк! Ты придурков одной левой разметаешь – они сами слабаки, раз прут на слабого, да еще втроем! Заставь их пожалеть, что связались с тобой!»

Но Егор не был способен за себя постоять, у него была очень своеобразная картина мира; он не понимал людей и как взаимодействовать с ними. Это прошлое, его уже не изменишь. Просто… не хочу смотреть, что там дальше, все-таки тот Егор – это в каком-то плане я. Зажмуриваюсь, коротко трясу головой – и переношусь в другое пространство и время. Это кабинет, обставленный с тяжеловесной, сдержанной роскошью. В камине потрескивали дрова, но от каменных стен все равно тянуло холодом.

– Диагноз окончательный, – тяжело сказал мужик с фотографии – отец. – Егор не смог адаптироваться и в третьей по счету школе. Магия, лекарства, ритуалы, месмерические техники – ничего не помогает. Сдались все, от докторов наук до шарлатанов. Таисия, посмотри правде в лицо. Наш перворожденный сын не способен унаследовать Договор.

– Парфен, отчего ты не позволяешь мне родить другого наследника? – тихо спросила мать.

Егору здесь уже тринадцать – но она осталась так же величественно красива, как на фотографии.

– В этом нет ни малейшего смысла, – ответил отец. – Договор наследует только перворожденный Строганов. А с ним я допустил ошибку.

Егор снова забился в угол – на этот раз между массивными дубовыми креслами. Родители беседовали так, словно его здесь не было. Они давно привыкли, что их сын где-то далеко, даже когда он находится с ними в одной комнате. А он словно бы и не слушал их, вертел в руках странную игрушку… кажется, это тессеракт. Четырехмерный кубик-рубик, созданный с применением магии. Похоже, головоломка интересовала Егора больше, чем собственная судьба.

– Твоя ошибка – это я, – мать склонила голову. – Слабая кровь моего рода. Тебе следовало тогда жениться на ком-то из Гагариных или Бекетовых.

Отец подошел к матери, взял за подбородок, поднял ее лицо и посмотрел прямо в глаза:

– Не смей упрекать меня, женщина! Это я возжелал тебя и избрал тебя. Твоей вины здесь нет. А что до сына… Пришло время признаться тебе. Его… особенности – результат сделки с йар-хасут.

Мать заморгала – она явно была потрясена, но при этом не понимала, что сказать. Что ей позволено говорить отцу. На лице отразился шок, но Таисия волевым усилием продолжила подбирать велеречивые фразы:

– Неужто йар-хасут обманули Заключившего Договор?

Отец обернулся к ней так резко, словно собирался ударить, но сдержал себя в последний момент:

– Йар-хасут не обманывают, они… всегда трактуют условия в свою пользу. Я отдал часть собственной души, чтобы получить для Егора ум – ясный, что зрит в самую суть. Не предусмотрел, что такого рода ум… не предназначен для общения с разумными. Но раз ошибка моя, то и исправлять ее мне.

– Как ты… Как ты вообще мог доверить будущее нашего сына йар-хасут? – вскинулась мать.

Да что это, блин, за «йар-хасут» такие?

– Допрежь того мена всякий раз оборачивалась наилучшим для меня образом. Я возмечтал, что нашел подход к Нижним Владыкам и они благоволят мне. Это моя ошибка, и мне за нее платить. Но я все исправлю. Если йар-хасут попробуют увильнуть, затребую неотклонную сделку. Завтра я отправлюсь Вниз и договорюсь с Нижними о замене личности Егора.

– Замене? – выдохнула мать.

Я, невидимый и бесплотный, часто моргаю. Парфен Строганов решил сдать неудачного сына назад в магазин, будто бракованную соковыжималку?

– Такое происходит чаще, чем все полагают, – невозмутимо ответил отец. – В тело разумного вселяется душа извне. Эти души сильны, отважны и без колебаний идут к поставленным целям. То, что нужно для наследника Договора.

По моей призрачной коже бегут мурашки. Выходит, я попал в тело бедолаги Егора не сам по себе. Меня… приманили, как муху на клейкую ленту.

Какая все-таки неприятная семейка. По ходу, это и хорошо, что никого из них нет рядом.

Тринадцатилетний Егор упорно продолжал складывать тессеракт.

Мать отступила от отца. Грудь ее часто вздымалась, на висках выступили капельки пота.

– Но ведь это означает… означает, что Егор должен будет… что он умрет?

– Он нежизнеспособен, – холодно ответил отец. – В этом мире выживают те, кто умеет одновременно и приспосабливаться к обстоятельствам, и быть сильнее их… как, полагаю, и в любом другом. Я принял решение и обсуждать его не намерен. Завтра я отправляюсь Вниз.

– Я с тобой! – быстро сказала мать.

– Нет. Ты остаешься ждать.

Тонкие пальцы женщины сжались в кулаки – неожиданно крепкие:

– Я иду с тобой, – повторила она яростно, но твердо. – Егор – и мой сын тоже, это мое тело дало ему жизнь, я имею право быть там, где решается его судьба! Слышишь, Парфен – право имею!

Похоже, отец некогда выбрал себе жену не только за смазливую мордашку – у нее явно есть характер. И ее аргументы, против его воли, оказались действенны.

– Ладно. Может быть, – медленно сказал Парфен. – Я хотел избавить тебя от этого, но раз ты настаиваешь… Да, ты имеешь право. Тогда временным опекуном останется Ульяна.

– Ульяна? Но она сама почти ребенок, ей едва стукнуло восемнадцать!

– Да, твоя сестрица глупа и наивна даже для своих юных лет. Но больше я никому не доверяю. Учуяв слабость наследника, Бельские, Гнедичи и прочий сброд кружат вокруг богатства Строгановых, как стервятники. Но мы недолго будем в отъезде. Обычно во время отлучек в Нижний мир здесь и вовсе не проходит времени. Даже если для нас путешествие окажется долгим – мы скоро вернемся и все исправим…

Роскошный кабинет рассеивается. Я снова стою в алтарном зале. Кровь на дне чаши превратилась в бурое пятно.

Потираю виски, пытаясь отбросить эмоции в адрес совершенно, по существу, посторонних мне людей и проанализировать ситуацию. Егору теперь восемнадцать – кажется, совершеннолетие он встретил в следственной тюрьме; значит, план его родителей по замене сына душой из другого мира был приведен в действие с запозданием. Но почему Егор попал в колонию, да еще по обвинению в убийстве? Я же видел его, больше того, побыл в его шкуре – этот пацан мухи не обидел бы. Его оклеветали? Доказательства вины сфабрикованы? Суд подкуплен… кем-то, вероятно, из претендентов на наследство?

Я обязан все это выяснить. Заявляю:

– Мне нужно больше памяти. Я хочу вспомнить, как произошло убийство, из-за которого я здесь.

– Накорми меня ещ-ще… – шепчет камень.

Стискиваю зубы и ножом углубляю надрез на руке. На этот раз по-настоящему больно… Но я должен докопаться до сути.

Снова тот же кабинет, но массивный стол стоит косо, камин не горит и покрыт копотью, на всей обстановке налет запустения.

Егор, уже почти взрослый, сидит в том же углу и вертит в руках даже не тессеракт – еще более сложную игрушку. По центру комнаты, там, где прежде стояли отец и мать – молодая женщина, которая была подростком на семейной фотографии, и какой-то хлыщ с залысинами и завитыми кверху усами.

– Нет, мне это решительно надоело, – протянул хлыщ. – Я завтра же отправляюсь на охоту! Ульяна, распорядись подготовить выезд.

– Я ведь тебе объясняла уже, – Ульяна говорила торопливо, сбивчиво – будто оправдываясь. – Не промышляют зверя в наших краях весной. Нельзя бить матку с детенышем или птицу на кладке.

– На меня ваши дурацкие деревенские запреты не распространяются! Немедленно готовь выезд!

– Но это не дурацкий запрет! – Ульяна даже раскраснелась от волнения. – Это про выживание нас всех! Тот, кто это нарушает, губит не просто зверя, а будущее всего промысла.

– Но я не могу целыми днями сидеть взаперти с тобой и твоим недоумком!

– Не моя это печаль! – взорвалась Ульяна. – Я тебя не держу и не неволю! Хочешь – езжай хоть в Москву, хоть в Париж, хоть к Морготу на кулички, скатертью дорога! А живешь у нас – уважай наши законы, Александр.

– Сколько повторять – мое имя Александер, на европейский манер! – заорал в ответ хлыщ. – Хотя что с тебя взять… Ульяна! Спасибо, что не Фекла или Матрена! Пресветлый Илюватар, будь проклят тот карточный долг, из-за которого Бельские вынуждают меня жениться на убогой деревенщине!

Девушка затравленно оглянулась на Егора – словно бы в поисках помощи. Хотя несчастный больной подросток не мог помочь не то что ей – даже самому себе.

– А на меня такие дамы заглядывались! – не унимался хлыщ. – Тебя бы в их дома не взяли даже горничной, да что там – отхожие места чистить, и то бы не доверили! А из-за проклятых Бельских мне придется взять в жены тебя, да еще киснуть тут, пока твоего горе-племянника не признают невменяемым официально! Хотя этот слюнявый кретин только что под себя не ходит!

Никто из них не заметил, что Егор совершил кое-что для себя почти невозможное – встал и медленно пошел к вопящей парочке. Его трясло от ужаса, но он был искренне привязан к тетке и счел нужным попытаться ее защитить.

Ульяна сжала кулаки – как некогда ее сестра:

– Не смей оскорблять Егора, слышишь! Пока не вернутся его родители, я за него в ответе!

– Они не вернутся, – усмехнулся хлыщ. – Четыре года прошло. Со дня на день их признают официально погибшими, а этого идиотика – недееспособным…

– Даже если и так! Мой племянник болен, но он заслуживает уважения.

– Уважения… – скривился Александер. – Да он же конченый псих! Кто знает, что варится в его тупой башке! Он же попросту опасен! Надеюсь, он хотя бы сдохнет пустоцветом…

Егор быстро вскинул руки – и Александер замолк на полуслове, его рот остался открытым. Раздался приглушенный хруст из грудной клетки – словно смяли пустую пластиковую бутылку. Глаза широко распахнулись, белки мгновенно залились алым. Тело судорожно изогнулось, сложилось пополам и рухнуло на пол.

Чутьем аэроманта сразу понимаю, что произошло: воздух вытянули из легких, и они схлопнулись. Несложный трюк, ни силы, ни искусства не требует… вот только мне бы такое и в голову не пришло.

Но Егор определенно сделал это – и в тот момент в его голове не было ни единой мысли.

А я снова оказываюсь возле каменной чаши, наполненной моей кровью – и падаю в нее лицом.

* * *

– Эй, тринадцатый, ты тут вообще живой? Коньки не отбросил часом? Нехорошо с твоей стороны – в мою-то смену!

Люто хочется пить. Кто-то трясет за плечо. Открываю глаза. Надо мной склоняется рожа одного из охранников.

Ошалело киваю:

– Живой, живой. Уже и поспать нельзя человеку…

– Да ты двенадцать часов спишь. Завтрак остыл вон. Может, медика вызвать?

– Не надо. Нормально все.

– Ну смотри у меня! Я жмуров терпеть не могу, за каждого знаешь сколько бумаг заполнить приходится…

Охранник выходит, замок тяжело проворачивается. Тру глаза руками. Трогаю одеяло, спинку кровати, покрытую пластиком стену – все ощущается совершенно реальным. Неловко иду к раковине – мышцы как деревянные, то ли перетренировался вчера, то ли… еще что-то. Плещу в лицо горсть холодной воды, потом жадно пью.

Похоже, многовато на меня обрушилось, вот и снится всякое. Мальчик с моим номером из стены, какой-то тронный зал, жертвенник… Школьная травля, родители, хладнокровно приносящие в жертву единственного сына, влажный хлопок в легких этого… Александера. Наверное, нормальная реакция психики на избыток информации и стресс.

Психики?

Боковую сторону левого запястья пересекает небольшой, но глубокий и явственно свежий порез.

Глава 9
Чай пить – не дрова рубить

Из карцера сразу ведут на работы – на обучение всем наплевать, его я пропустил, а вот лишние два амулета с меня получить, м-м! Да и вообще: труд – главное средство исправления. Понятненько, приоритеты администрации ясны.

И снова: грязная старинная дверь с напыщенной надписью, колченогие парты, молодые парни и девушки, склонившиеся над амулетами. Которым кровь из носу нужно перевыполнить норму. В буквальном смысле.

Мое появление ажиотажа не вызывает: ну привели новичка из карцера, ну и что с того? Только Степка приветственно машет ладонью, и улыбается Аглая! Удивительно, но от этого сразу становится легче. Хотя я по-прежнему в заключении, да и этих двоих не то чтобы хорошо узнать успел. Ну ладно, девушку уже более-менее, а гоблина – так… Я у него больше про окружающий мир расспрашивал, чем про него самого. Кстати, надо это исправить.

Дежурным сегодня длинный мужик в чёрно-белой форме – выходит, местный, не зэка. И стало быть, в курсе раскладов с переработками, если его Шнифт внутрь запустил. Педагогическая методика у мужика вот какая: рыкать «Р-разговорчики!», едва кто-то начинает бубнить, и хвататься за электрическую дубинку. Из плюсов: в углу никто не клубится, ни отрезки, ни банда Карлоса. Все сидят за отдельными партами и если не заряжают амулеты, то хотя бы делают вид. Даже наш староста барака.

Мне недвусмысленно указывают на свободное место, зарядное устройство уже подготовлено, рядом валяется шарик. Или это я – зарядное устройство? Ой, всё!

Неторопливо, гомеопатически заливая ману в амулет, раздумываю, что со всем этим делать дальше. Для себя я норму отстоял, окей. А для остальных? Взять и потребовать от Карлоса: «А ну, перестань эксплуатировать товарищей по несчастью!» – не вариант. Нет у меня рычагов воздействия! Гундрука я одолел чудом, второй раз не прокатит. Значит, надо, чтобы эти «товарищи» сами решились за себя постоять. «Ты хоть лотерейный билет купи», как говорится. Опять же, если два корпуса хором заявят «не будем перерабатывать!» – то и администрации будет сложнее нас прогнуть. Требование-то самое что ни на есть законное!

А еще… Решившись сымпровизировать, прекращаю цедить по капле и «под горлышко» наполняю свой шарик маной. Шнифт как раз вышел из цеха – и я решительно встаю из-за парты.

– Куда-на⁈ – грозно рычит охранник, хватаясь за дубинку.

…О-о, блин, я вспомнил, где мне впервые встретились электрические дубинки! В «Незнайке на Луне»! Вот уж не думал, что сам окажусь в его роли.

– За основой, – невозмутимо поясняю охраннику, демонстрируя заряженный амулет. – У меня пустышки закончились.

И, не давая ему опомниться, прохожу в отдельную каморку в дальнем углу цеха. Туда, откуда в прошлый раз выплыл колоритный гном.

Дядька и вправду тут! Узнаю его по мощным плечам и по бороде – потому что на голове у гнома хреновина, похожая на ведро. И одновременно – на устройство из фильма про безумных ученых. С макушки, то бишь со дна ведра, светит фонарик с цветными линзами, тянутся какие-то проводки, бегают огонечки. Крутится пропеллер сбоку. И из-под этого чудо-девайса торчит – с обоих боков! – пышная рыжая борода.

Гном восседает за верстаком, точнее – посреди верстака, потому что столешница окружает его могучее пузо и справа, и слева. Сверху нависают полки с хламом. Ковыряется с камушками, спиной ко мне.

Я перебарываю желание постучать ему по ведру – вместо этого трогаю за плечо.

– Отвали, Шнифт! – гулко доносится из-под ведра. – Заготовки в коробке, не мешай работе!

Настойчиво хлопаю по другому плечу – и наконец мастер убирает с башки этот образчик нанотехнологий, оборачиваясь ко мне красной мордой. Озадачен.

– Хуетак! Тебе чего надо?

– Где и когда с вами можно поговорить? – шепотом спрашиваю я, не обращая внимания на такое приветствие, отнюдь не любезное.

И по наитию добавляю:

– О наших делах… подземных!

Гном аж перхает от такой формулировки, а потом – тоже шепотом, хоть и громким, всё-таки произносит:

– Вечером подходи по наряду камушки разобрать, если начальство одобрит. Запишу тебя! – и уже в полный голос рявкает: – Заготовки в коробке, грю!

Я демонстративно беру один белый шарик и, сделав лицо кирпичом, возвращаюсь за парту. На выходе из каморки сталкиваюсь со Шнифтом – тот злой как черт! Схватив эту самую коробку, начинает по очереди отсыпать каждому еще шарики: кому два, а кому и все четыре. Мне достается парочка в придачу к тому, что я уже зарядил. Ну ладно.

И вот теперь, со значением зыркнув на Карлоса, Шнифт говорит охраннику:

– Пошли покурим, Петро.

И выходят.

Карлос тут же активизируется:

– Так, слушаем сюда! Позапрошлую смену мы сорвали! Еще один срыв – и всем будет плохо, поняли? Всем! Мне так сказали! Поэтому все сидят на местах, никто не рыпается! Сейчас Мося пройдет с пакетом – и все кладут туда добавочные амулеты!

По рядам воспитанников пробегает волна: большинство дергается и кивает. Степка вон даже уши прижал. А вот Аглая презрительно хмыкает – негромко, но так, что всем слышно. Мося и вправду бежит вдоль рядов с пакетом, а я поднимаюсь за партой:

– Народ! Ну не будьте вы стадом! Положено два амулета – отдаем два! Если все так сделают, – упираю на слово «все», как и Карлос сделал, – никому ничего не будет!

– Всех дубинками отметелят и порции в столовой урежут! – угрожает Карлос.

– Да и Моргот с ним! – трубит какая-то деваха из женского корпуса, с виду гномиха гномихой. Кто такой «моргот», интересно? – Пускай урезают!

– Не-е, не пойдет! Где будем харчеваться, если не в столовке? – орет какой-то зеленый орк.

– Да не урежут они ничего! Права не имеют! – пищит умный Степа.

– Вы проблем хотите, алло? – давит староста. – Мы тут нормально чалимся! На мази все с администрацией! А иначе будут проблемы – не жалуйтесь! Не смогу помочь! Длинный вышел, но камеры все пишут, алло! Кто сдал, кто не сдал!

Он прав. Длинный – видать, так зовут надзирателя – и Шнифт изображают святую невинность. Если снова случится замес – они ни при чем, типа. Если актив обирает массу и угрожает – тоже личная инициатива, значит. Однако – вот парадокс – если кто-то не сдаст «лишние» амулеты Мосе, надзиратели это чекнут как раз по камерам. И после не будут против, когда актив проработает этот вопросик с отказниками, по одному.

…По одному, щас! Как бы не так!

– Я Мосе сдавать ничего не стану, – провозглашаю я, глядя в чертовы камеры. – И всех призываю так делать!

Несколько голосов открыто поддерживают меня, в том числе Аглая, конечно. Я всех их запоминаю. Но основная масса (вот оно! масса!) воспитанников, сутулясь, ссыпают алые камешки орку в мешок.

Едва Мося пробежал с пакетом, снова вваливаются Длинный и Шнифт.

– Смена закончена!

Я снова встаю из-за шаткой парты – неудобная, блин, какая! заколебался! – и во всеуслышание заявляю, глядя прямо на Шнифта:

– Хочу сдать дополнительный, третий заряженный амулет! Официально! С зачислением премии на переработку на мой личный счет!

Повисает пауза.

Потом Шнифт нервно выдирает камешек у меня из пальцев:

– Как скажешь, Строганов! Занесу в журнал!

Тогда неожиданно вперед выступает Степка.

– Строганов, не так надо. Искин! – восклицает гоблин, задрав нос к потолку. – Засвидетельствуй сдачу заряженного амулета.

Шнифт и Длинный глядят на Степана очень недобро, все остальные – заинтересованно. Замечаю, что Вектра сокрушенно качает головой.

Потолок молчит.

– У вас искин не работает, – в тишине констатирует гоблин. – А он должен.

Вот и с камерами, небось, такая же шляпа. Всё, что они снимают, будет использоваться только против нас, никак не наоборот. И…

– Цеховой искин на профилактике! – визгливо прерывает Степана Шнифт. – Кому говорю, конец смены!

А Длинный рявкает:

– Строй-ся! Отставить разговорчики!

Мы строимся, Степка опять оказывается рядом и бурчит что-то про нарушения. А еще – про «взломать сеть», еле слышно. Ну я гляжу на наших активистов. Прямо сейчас Шнифт что-то торопливо говорит Карлосу – и косится на меня с гоблином. Что ж, пободаемся. Интересно, кто успеет сделать ход первым?

* * *

Перед ужином, пользуясь тем, что Длинный отвлекся и строй нашего отряда смешался, пытаюсь наладить контакт с другими отказниками, которых я засек в рабочем цеху. Из нашего (не девчачьего) корпуса их всего-то двое. Один – тот самый Bugrov N., на которого уже разевал пасть Мося. Второй – тоже человек, подвижный жилистый парень, поросший заметной щетиной. Проталкиваюсь к нему, без лишних предисловий знакомлюсь.

– Егор.

– Тихон.

Имена тут, конечно, у них… этакие! У доброй четверти. Ну а чего удивляться, если до сих пор царь правит.

Беру быка за рога:

– Тебя ночью сегодня, я полагаю, будет актив щемить. Предлагаю держаться вместе. Я за тебя вписываюсь, ты – за меня. Уговор?

Может, конечно, ошибку делаю. Вот так обещать «вписываться» за всех – здоровья не хватит. Только иначе что делать? Сидеть на жопе ровно? Масса этим и занимается. Итог – несколько человек прессуют всех остальных, неспособных объединиться, опасающихся каждый за свою шкуру. Нет уж, надо действовать.

Тихон глядит на меня с сомнением:

– Не брешешь?

– Ну ты же видел, я всем говорил артефу в общак не кидать. Потому что это не общак. Это эксплуатация. И с Карлосом закусился позавчера по серьезке. А дальше будет жестче. Мне нужна поддержка.

Тихон кивает:

– Ладно. Если начнется кипиш – стоим друг за друга. Уговор.

Ладонь у него хоть и узкая, но рукопожатие крепкое.

– Какая у тебя магия? – спрашиваю я, небось пригодится. Тихон, кажется, был одним из тех, кто руку на вопросы Немцова не поднял.

Он усмехается:

– Пользы мало… Ищейка я. Могу найти… Ну, чего надо найти. Батя сталкер, ходили с ним в аномалию. Там и инициировался. Только вот на учет не стал, решил сам жизнь жить. Вот и здесь.

Киваю. Подробности узнать интересно, но не сейчас. Ищейка, значит… Тихон и вправду выглядит как поджарый лесной волчара, лохматый весь. То ли его брили раньше, чем остальных, то ли он обрастает быстро.

Ладно. Шурую к Бугрову. Этого звать Никита, и разговор с ним выходит похожий. Спокойный такой, флегматичный парень. «Чужого не надо, а свое не отдам». Только вот с кем-то объединиться, договориться, организованно вместе выступить – ну не его это. А по специализации он маг земли, между прочим! Это я еще позавчера на занятии запомнил. Ладно, пацаны, теперь у вас есть я. Я и в универе старостой был. И тут могу шороху навести.

Мои телодвижения не остаются секретом для Карлоса: зыркает, берет на заметку. Как же я его бешу, наверно! Сначала для себя выбил особое положение, теперь еще и группу сколачиваю.

Сзади подбирается Степка. Бубнит:

– Еще из массы есть несколько человек, с которыми можно поговорить. Они артефу сдают, но уже достало. Могут поддержать, если что.

И непоследовательно заявляет:

– Только толку из этого не будет.

– Почему так? – интересуюсь я.

– Потому что Карлос и его туса – отличники, – поясняет гоблин. – Вставшие на путь исправления-на!.. Ну, кроме Гундрука – но и ему обещают рейтинг подкрутить, вот он за Карлосом и таскается. Администрация с ними поэтому контакт держит. А не только потому, что они ей жопу лижут. А масса ссыт в отрезки вылететь – это же или перевод на каторгу, или чего похуже. Отрезки тоже многие хотят вскочить хотя бы в массу, а некоторые отчаялись… Уже на вербовку чуть ли не надеются.

Гляжу на свой дурацкий браслет. Вот оно как. Богатые богатеют, значит – а бедные беднеют. Если у тебя высокий рейтинг, то администрация будет к тебе лояльна, встанет на твою сторону, если что. А если ты отрезок – хрен тебе, а не конкуренция со старостой. Ну что же, правила игры понятны. Придется их поменять!

– Степа, – спрашиваю, – ну а ты сам почему решил меня держаться? Если все равно «толку не будет»? Это ведь ты тогда в душевой кипяток пустил, да? Кстати, спасибо. Выручил.

Мы как раз входим в столовку, гремят какие-то чаны и тарелки, дребезжат кухонные роботы и тетка на раздаче рявкает: «Буки! Явились не запылились-на!»

Буки – это не деревья, и не детские страшилища. Это у них тут нумерация на старославянском. Аз, Буки, Веди – ну и дальше. То есть Буки – это второй отряд, второй корпус. Такая вот шляпа: пишут латиницей, а нумерация на старославянском. Нормально, не?

За всем этим шумом мой вопрос, кажется, никому не слышен, кроме Степки. Гоблин морщит нос:

– Ну ты чо, Строгач. Кипяток сам по себе пошел, там вся система голимая. Все время аварии! А я – чего я? Я сам по себе, понял? Чисто советы тебе иногда даю по-соседски. Просто ты новичок, и… О! Макарошки!!! Гадом буду – это вчерашние, в яйце обжарили. Класс!

И внезапно облизывает себе длинным, как у лягушки языком всю рожу. Чуть ли не до носа достал! Сопливого.

Своеобразный, надо сказать, народ эти гоблины.

* * *

В конце ужина браслет у меня неожиданно вспыхивает: «Наряд: уборка цеха №1». Ого, ого! Это получается, гном меня назначил, а начальство подтвердило. Тоже как бы на дежурство. Ну логично: я ведь тоже того… болотный принц, блин. Ценный кадр.

– Степан, – спрашиваю у гоблина, который с чавканьем доедает сизые макароны, – а как того гнома зовут, который, ну, артефактор?

– Что, – с подозрением моргает Степка, – опять? «Тут помню, тут не помню»?

– Прикинь!

– Эмиль Эдмундович.

Тьфу ты!

– Но вообще его зовут Шайба. Он тут на поселении-на, отмотал за контрабанду магкомпонентов.

Степка вылизывает соус, оставшийся на тарелке, длинным языком – и выразительно глядит на мою.

– Даже не думай, блин! – говорю.

– А чо! Ты ж не будешь?

– Считай, что примета плохая.

– Каво? Почему⁈

– Просто в рожу дам, если будешь тянуться.

– А, ну так бы сразу и сказал!

После ужина предъявляю браслет с нарядом дежурному надзирателю.

– Полтора часа до отбоя, – лениво говорит он. – Опоздаешь – взыскание прилетит, штраф в рейтинге.

И врубает телек. Вроде как добренький – не чета Немцову. На самом деле ему просто лень чем-то занимать воспитанников. Обо мне с моим нарядом он тоже уже забыл. Напоминаю:

– Мне бы из жилой зоны выйти.

Там, конечно, заборчик перепрыгнуть – как нечего делать, но к чему нарушать распорядок без необходимости?

Надзиратель нехотя тащится во двор и командой со своего браслета открывает калитку. Накрапывает мелкий холодный дождь. Ускоряю шаг.

Дверь в мастерскую не заперта. Шайба в своей подсобке вяло сортирует рассыпанные по столу камешки. Когда я вхожу, он вскакивает с табуретки, обширным пузом покачнув столешницу. На роже отображается замешательство – явно не понимает, как на меня реагировать.