Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 36 страниц)

Я‑то думал, из Фаддея придется эту историю клещами вытягивать, а он вон какой разговорчивый… рад, похоже, поделиться ну хоть с кем‑то. И наверняка понял уже, что я все знаю. Но даже не боится по‑настоящему.

– Еще я в ту пору курил много. Даже среди ночи просыпался, чтоб подымить – и не по разу. Весь провонял, а была одна дама – она табачного дыма не выносила… И пагубное пристрастие к табаку Чугай забрал.

Нынешнего Фаддея трудно представить себе увлеченным дамой. Или курением. Или хоть чем‑нибудь.

– Таким манером я и от напастей избавился, и деньгами разжился. Уже почти было раздал долги, то есть, собирался раздать. Но… заглянул в одно местечко, так, случайно. Ставили по маленькой. Карта шла – начал с ва‑банка на пульс, и тут же пасс, две картины с бланком! Туз пришёл – сердце ёкнуло. Поставил на зеро, просто забавы ради – и снова зашло!

Фаддей дышит чаще, в голосе – возбуждение, глаза блестят. Сейчас он слегка напоминает себя прежнего. Того себя, которого продал Чугаю.

– Раскачал банк, тянул до улучшения – фортуна будто смеялась: давала ровно на одну расписку. А потом – бац! Потянулся за серией, сорвал куш на королевской четверке… и тут же словил контрпасс. Всё, свеча догорела. Карта умерла, шансы ушли в минус. Осталось смотреть в потолок и прикидывать, насколько я глубже увяз в долговой яме, чем был до этого захода.

– И что же ты отдал Чугаю?

– Страсть к игре. Азарт. Кураж… Сам чучелу эту умолял: мочи моей больше нет, забери, освободи от греха.

Ясно. Фаддей отдал йар‑хасут фундамент своей личности.

– И что, ради вот этих глупых игрулек ты подростков в рабство продавал?

– Ну почему сразу в рабство? На контракт… А кто не в рабстве в этой жизни? Это ж отрезки, им все равно кроме каторги ничего не светило. Там бы они и пары лет не протянули, а на контракте все зависело бы от них. Я давал им шанс. Всегда можно заслужить милость хозяина. Вот эта огненная эльфиечка – ну потерпела бы немного, а потом прыгнула бы к Агафурову в койку и зажила бы припеваючи.

Эх, а я уже почти начал эту гниду жалеть. Протягиваю включенный планшет.

– Ознакомься. Оригиналы в надежном месте. Если хоть волос упадет с моей головы – или с голов тех, кто под моей защитой – отправятся прямиком в Сыскной приказ.

Фаддей хватает планшет двумя руками и вчитывается. Даю ему минут десять и лениво спрашиваю:

– Н‑ну, что будем делать?

Родственничек откладывает планшет, выхватывает из кармана свой телефон и бледными губами шепчет:

– Я маме позвоню…

Черт возьми, это даже как‑то обидно. Я преодолевал, превозмогал, крушил мелких врагов, чтобы дойти до финального босса – а он маме звонит…

Фаддей тычет в смартфон – и тут же раздается бойкая мелодия. Из коридора.

Она быстро приближается.

Дверь открывается, и в кабинет не входит – вплывает Олимпиада Евграфовна. Это в ее руках – трезвонящий телефон. За ней семенит Карась, тащит чашку чая на блюдце.

– Егорушка, родненький! – ахает добрая бабуля. – Ну как ты, живой, целый? Я едва прослышала, что с тобою стряслось, сразу села в автомобиль и велела шоферу гнать со всей мочи!

Дважды моргаю – и смотрю на старуху так, как умею теперь. Челюсть падает – хоть рукой подбирай. Не то чтоб я многих успел разглядеть в подробностях для сравнения, но сразу ясно – передо мной такое, что редко встретишь. И хорошо, что редко.

Бабуля внутри – монолит. Огромная серая глыба. Никаких страхов, сомнений, подавленных и не очень устремлений – того, что делает нас нами.

Фаддей вскакивает со своего кресла, смотрит на мать со смесью надежды и ужаса. Кивает на планшет Немцова и сбивчиво блеет:

– Тут… я не думал, что так далеко зайдет… я очень виноват, мама. А они… вот.

– Замолчи, – холодно бросает ему Олимпиада, неспешно усаживается в попечительское кресло, берет планшет и бегло читает текст на фотографиях. Она уверенно перелистывает картинки – никакой тебе старческой робости перед техникой.

Долистав, Олимпиада поднимает глаза на сына. В ее взгляде нет ни гнева, ни ужаса, ни даже омерзения, а одно только слегка брезгливое разочарование. Фаддей бледнеет и отступает на пару шагов.

– Вон, – бросает старуха, и Фаддей, пятясь, выходит за дверь. За ним, прикинувшись ветошью, выскальзывает Карась.

Старуха прямо глядит на меня – никаких больше задушевных причитаний.

Кажется, вот это – настоящий босс.

Глава 23
Всем сестрам по серьгам

Олимпиада Евграфовна смотрит на меня, не мигая. Это нисколько не мешает ей неспешно подносить к губам фарфоровую чашечку.

Похоже, заговорить первым – наполовину проиграть. Но это же меня, а не Олимпиаду ждут опричники, чтобы документально зафиксировать свершившуюся инициацию – в Государстве Российском любое чудо должно быть оформлено согласно надлежащей бюрократической процедуре. Это, конечно, моя страховка на случай, если Гнедичи сгоряча попробуют устранить проблему самым простым способом – но одновременно и ограничивающий во времени фактор.

И все‑таки Олимпиада заговаривает первой, кивнув на планшет:

– Это ты принес, Егор? А разве воспитанникам разрешено использовать такие устройства?

Ухмыляюсь:

– Это, конечно, нарушение. Однако, полагаю, оно потеряется на фоне всех прочих. И вы понимаете, да, что уничтожение этого планшета ничего вам не даст? Один мой добрый знакомый регулярно пишет своему старому другу – так уж случилось, что занимающему не последний пост в Государевой опричнине. Вмешиваться в наши местные дела этот человек не намерен – но только пока у нас здесь не происходит ничего чрезвычайного. А вот если письма вдруг перестанут приходить ли их авторство вызовет хотя бы малейшие сомнения… знаете, маги, даже и оступившиеся – ресурс государственной важности. Продажа их частным лицам – дело серьезное. Вы знали?

– Ни я, ни Николай не знали ничего об этой афере,– отвечает бабуля, попивая чаек. – Это подтвердит хоть допрос под правдоскопом, хоть личная беседа с Государем. Да и банальная логика: маги – ценнейший ресурс, чрезвычайно глупо сбывать их на сторону за небольшие деньги, когда это богоспасаемое заведение дает возможность влиять на их жизни совершенно законными методами. Но Фаддей, действительно, пал жертвой алчности и порочных пристрастий. Разумеется, он должен ответить за свой проступок по всей строгости закона. Увы, такова уж порода Гнедичей.

Гнедичей? Да, забыл, что Олимпиада по рождению принадлежит к какой‑то другой семье. Бабуля говорит самым светским тоном – словно мы обсуждаем раннее цветение плодовых деревьев. А ведь она не может не знать, как караются преступления в Государстве Российском… Дворяне вроде бы освобождены от телесных наказаний, но это по обычным статьям Уголовного уложения, а торговля магами – особо тяжкое преступление, почти как измена Государю.

Держу покерфейс:

– Так что, я отправляю улики в Сыскной приказ? Как раз представители Надзорной жандармской экспедиции здесь, они и передадут.

Олимпиада приподнимает аккуратно подкрашенную тонкую бровь:

– Почему ты меня об этом спрашиваешь, Егор? Разумеется, таков твой долг, как и у всякого подданного Государя.

Не то чтобы я ожидал бури эмоций… но речь все‑таки о судьбе ее сына идет – кажется, единственного. Помнится, мы с Настей как‑то смотрели исторический сериал про Италию эпохи Возрождения. Там Борджиа осадили замок, вывели под стены сына Катарины Сфорца и угрожали убить его, если крепость не сдастся. На это отчаянная тетка Катарина задрала подол и прокричала что‑то вроде: «Убивайте, если хотите! У меня еще есть станок, чтобы сделать новых!»

Вот только когда я смотрел сериал, то был уверен, что Катарина не имела этого в виду на самом деле – так, фасон держала. А вот Олимпиада, кажется, всерьез. Ей правда плевать на сына – вернее, на то, что от него осталось после мены с ушлым Чугаем. Похоже, эта плюшевая бабуля и организовала мне то милое маленькое похищение по пути на каникулы в попытке выведать родовые тайны Строгановых – и от своего не отступится.

Собираюсь с мыслями. Раз воздействовать на материнские чувства не вышло, подбираю рациональный аргумент:

– Это ударит по репутации семейства Гнедичей.

– В некоторой степени – да, – легко соглашается Олимпиада. – Но в меньшей, чем ты, вероятно, полагаешь, Егорушка. Здесь, конечно, не Край Света, однако Сибирь издавна живет своим умом и своими интересами. Половина населения здесь – потомки ссыльных и каторжников. Нет того трепета перед Государством, как в центральной России. Да и магов, особенно юных и буйных, недолюбливают. Ущерб семейству Гнедичей, разумеется, будет нанесен. Но отнюдь не катастрофический.

Так‑так, «мадам, вы уже торгуетесь». Тоже беру деловитый тон:

– Нет ничего ценнее репутации рода. С одной стороны, злодей должен понести наказание, с другой – он все‑таки и мой родственник, путь и дальний. Так что всем будет лучше, если мы не станем вовлекать власти в семейные дела. У меня совсем простые условия, ничего рискованного или незаконного.

Олимпиада с видимым удовольствием допивает чаек:

– Излагай.

– Во‑первых, я не потерплю посягательств на меня, моих однокурсников или преподавательский состав. Никаких больше… дорожных инцидентов. Обратите внимание, я не требую привилегий – только соблюдения наших законных прав. Во‑вторых, я должен участвовать в принятии решения о судьбе каждого выпускника, что бы ни послужило причиной выпуска. Заметьте, я не сказал – определять его судьбу единолично. Но я должен знать, кого какое будущее ждет, и иметь право вето. Не беспокойтесь, я понимаю, что отнюдь не все здесь готовы стать частью общества. Но некоторые – готовы. И им не обязательно ждать второй инициации. Раньше, при Строгановых, в колонии действовала комиссия по представлению кандидатур на условно‑досрочное освобождение. Ее необходимо восстановить. В ее составе должен быть выборный представитель воспитанников, с совещательным голосом.

– И выберут воспитанники, разумеется, тебя.

Пожимаю плечами:

– Они же не враги себе. Дальше. Аглая Разломова остается в колонии.

По рейтингу ей светит каторга, а не для такого будущего я ее спасал, в самом‑то деле.

– Колония не рассчитана на содержание воспитанников, инициировавшихся вторым порядком, – резонно замечает бабуля.

– Зато им можно работать здесь. Разломова станет ассистентом преподавателя магии. Завтра вакансия откроется – и тут же закроется. Еще получим поощрение какое‑нибудь за оперативное решение кадровых вопросов.

Олимпиада качает седой головой:

– Экий ты резвый, Егорушка… Все‑то у тебя продумано.

– И еще, – не даю себя заболтать. – По официальным каналам или нет, а виновные должны понести наказание. Гоблин Чернозуб, известный как Шурик, должен быть помещен на каторгу и отбывать наказание там. Уверен, прицепиться к нарушению режима будет нетрудно, тут все нарушают… Что до Горшкова, он должен быть немедленно разжалован из воспитателей и переведен в… как бишь эта должность называется… ответственные за исправность отхожих мест и стоков, вот. По мощам и елей. Не думаю, что он решится уволиться. Еще оба они сделают крупные пожертвования в фонд… какой‑нибудь фонд борьбы с торговлей разумными, благо суммы гонораров друг друга оба в показаниях указали. Что до Фаддея Гнедича…

Впервые за весь разговор запинаюсь. И в самом деле, возможно ли наказать Фаддея суровее, чем он сам себя наказал… Лишиться основы своей личности – о таком и думать жутковато.

– Фаддей должен покинуть колонию и не приближаться к ней более на пушечный выстрел. Пусть устроится на государственную службу. Посвятит себя служению обществу на посту какого‑нибудь заведующего поставками подштанников. Должен же кто‑то и подштанники пересчитывать, в самом‑то деле. Де‑факто этот человек – функция, как я теперь отчетливо вижу. Приспособим функцию к делу… но подальше отсюда.

– Ты многого требуешь, Егор.

– Только справедливости. Я очень реалистичен и сдержан.

– Что же… Я приму твои условия, а в ответ выдвину только одно. На должность попечителя колонии заступит Николай Фаддеевич.

Кто бы сомневался – выпускать такой жирный кусок, как колония, Гнедичи не намерены. Соколик Николенька, разгильдяй и пьяница… он тут, пожалуй, наопекает. Но с ним я, наверное, управлюсь. Скорее всего, он тоже как‑нибудь запомоится, как его папенька. Яблоко от яблоньки…

– Согласен.

Интересно, зачем бабуле эти игры во власть? О душе бы подумать, в ее‑то возрасте… И что означает этот монолит в основе ее личности? Обычно я интуитивно угадываю значение тех или иных компонентов, но тут…

– Зачем вам это все, Олимпиада Евграфовна? У вас же есть поместье на Урале? Ехали бы туда, провели бы остаток жизни в домашнем уюте… Честное слово, я не стал бы никак с вами воевать.

– И очень зря не стал бы, Егорушка, – бабуля тонко усмехается. – Тебя не учили, что жизнь – это бой? Я не аристократка, в отличие от вас всех. Простая земская девчонка с довольно слабым даром. Но я брала от жизни все – и не намерена останавливаться. Потому что сильные возвысятся, а слабые падут, Егорушка. Жизнь такова и никакова больше.

Где‑то я это уже слышал, или, скорее читал… Плохо это или хорошо, а сам я не этого сорта герой. Пожимаю плечами и выхожу. Перевоспитывать бабулю уже поздновато. Буду искать, на чем она проколется, а до того времени придется как‑то с ней и с ее амбициями уживаться.

* * *

– Настоятельно советую вам подумать еще раз, Егор Парфенович, – говорит штаб‑ротмистр Надзорной жандармской экспедиции, тяжеловесно облокотившись о стол. – Распоряжаться вами я права не имею – по всем параметрам вы маг первой ступени, то есть остаетесь в ведении Тарской колонии, – штаб‑ротмистр косится на пухлую пачку медицинского вида бумаг с таблицами и графиками, на составление которых его команда потратила часа четыре. – Но, учитывая уникальность вашего нового профиля, едва вы подадите прошение об условно‑досрочном освобождении, Ученая Стража и жандармерия сойдутся в смертельной схватке за право принять вас на службу. Несмотря на временное поражение в правах, получите приличное казенное содержание. Повидаете страну, заведете полезные знакомства. А за первое же значимое достижение и судимость аннулируют. Ну, зачем вам чахнуть в этой убогой колонии с бесперспективными олухами? Вам бы не прогадать. Вы еще не жили! Вам надо только‑только начинать.

Вежливо давлю зевок:

– Благодарю вас за участие, господин штаб‑ротмистр. Но, как я уже говорил, прошение я подавать не намерен.

– Воля ваша, – разочарованно тянет штаб‑ротмистр и принимается шуршать бумагами.

Видимо, за вербовку перспективного кадра ему перепала бы немалая премия. Предложение свое он сделал, как только я сказал о природе моего дара, и много раз повторял во время обследования. Меня долго и нудно сканировали, просвечивали, прослушивали – приборами, эфирными колебаниями, какими‑то невнятными пассами. Я успел как следует все обдумать

Забавно – первые недели в колонии я был уверен, что попал в ад, и мечтал любой ценой вырваться отсюда. И вот, уже второй раз отклоняю предложение о полностью легальном освобождении. Причем сейчас даже отречения от фамилии не требуется. Но, как говорится в одном старом анекдоте, «есть нюансы».

Государева служба – это, конечно, разъезды, интересные знакомства, карьерные перспективы, да и наверняка вокруг неженатых опричников вертятся девицы в широком ассортименте. Но по существу – так ли это отличается от отбывания срока в колонии? Тем более с моим‑то профилем. Не сомневаюсь, Государство заинтересовано в сборке разумных с определенными умениями и свойствами. Да, для применения родового дара требуется согласие вступающих в мену – однако под угрозой пыток или смерти разумный согласится на многое. Если я принесу присягу, кочевряжиться будет поздно – придется исполнять приказы. Как сказала по какому‑то поводу моя тетка, «не давши слова – крепись, а давши – держись».

А потом, поступить на службу означает оставить родовые владения под управлением наивной Ульяны, которой Гнедичи вертят, как хотят. Допустим, когда‑нибудь я вернусь сюда свободным человеком – но много ли к тому моменту останется от состояния Строгановых?

И еще это означает бросить под контролем бабули‑психопатки горстку и так уже всеми брошенных подростков. А ведь каждый из них может стать великим магом – солью этого мира. Теперь, когда у меня появилась возможность неиллюзорно влиять на их судьбы…

А к жизни в колонии я уже привык. Тут главное – поставить себя. Многое предстоит изменить к лучшему, ну так я уже начал.

– У вас ко мне все, господин штаб‑ротмистр? Обследование закончено? Я могу идти?

– Ну идите, господин Строганов, – вздыхает жандарм. – Раз счастья своего не понимаете – идите…

Пожимаю плечами. Я, может, и не понимаю своего счастья. Но точно не позволю другим понимать его за меня.

Спустившись с крыльца, сразу перехожу на бег – к ночи ударил морозец, в рубашке ощутимо так некомфортно. И жрать опять хочется, хотя жандармы и поделились со мной сухпайком. А ленивая задница Дормидонтыч так и не выхлопотал нам в холл чайник… совсем я его распустил с этими похищениями и инициациями, надо застроить.

Возле входа в наш корпус навстречу мне поднимается тонкая фигурка. От изумления притормаживаю, ботинки взметают свежий снег.

– Гланька? Ты что тут делаешь? Не замерзла?

Последний вопрос глупый – Алгая распространяет вокруг себя мягкое тепло. Едва она подходит, я словно в хорошо протопленное помещение попадаю.

– Я тебя дожидалась. Вот, ужин принесла. Присядем на минутку?

Эльфийка легко проводит ладонью – и снег со скамейки исчезает, поверхность становится сухой. Садимся, и Аглая ставит между нами сэндвич из хлеба с котлетами. Еда, должно быть, смерзлась в ледышку… глупая мысль, из рук Аглаи все выходит теплым, словно только что из духовки.

– Я хотела спросить… – говорит Аглая с необычной для нее робостью. – Этот смешной карлик, Сопля, все мне рассказал, даже несколько раз… Я знаю, от чего ты отрекся… ради меня? Ведь не… чтобы… ну, не поэтому?

– Ты канефна офэн крафивая, Глафька, – начинаю говорить с набитым ртом, потом беру паузу и дожевываю. – Но хватит уже смотреть на себя как на кусок мяса, а? Ты мерзко вела себя в последнее время. Но не потому, что ты конченая, или не потому, что ты имеешь ценность только из‑за своих офигенских буферов, поэтому надо повсюду ими размахивать – иначе тебя просто не будут видеть. Это все ты сама себе внушаешь. Нет, на самом деле ты так себя вела, потому что это выбрала. И можешь выбрать по‑другому.

– На самом деле, – Аглая смотрит на россыпь снега, мягко мерцающего в свете прожектора. – На самом деле я хотела сказать… я хотела попросить прощения за свои слова там, на танцполе.

– Принимается. И да, я тоже хочу попросить прощения. Тоже – за слова на танцполе.

Мы немного сидим молча – наблюдаем за кружением снежинок. Едва касаясь рыжих волос Аглаи, они тают. На ее лице – ни следа вульгарной косметики, только приглушенное сияние кожи. Так она выглядит даже ярче, чем в боевой раскраске.

– Славно простились, – усмехается эльфийка. – А я теперь зарегистрированный маг второго порядка, Егор. И при этом – отрезок. Завтра меня отправят на каторгу.

– Не отправят. Я договорился обо всем. У нас завтра очень удачно откроется вакансия ассистента преподавателя магии. Немцов говорит, ему тяжко одному контролировать эфир, когда эдакая шобла тренируется. Нужен помощник, как раз второго порядка. А у тебя резерв, гм… четвертого размера. Но это если ты согласна поработать, Гланя. А Немцов уже согласен учить тебя учить.

– Я буду много тебе должна…

Да, Аглая вела себя глупо, но она очень умна. Это и хорошо. Не имел намерения вводить ее в заблуждение.

– Не мне. Роду Строгановых. Хоть пока он и состоит из меня одного. Да, вот так мы, аристократы, вербуем сторонников. А ты думала, в сказку попала?

Аглая улыбается:

– Спасибо за честность. Моральный долг – вот что было бы невыносимо. А так понятно, да. Заметано, я на твоей стороне, Строганов. А это значит, отрезки тоже… почти все, – и добавляет нехотя: – Кроме Бледного.

Да, наш Повелитель Мух даже по меркам отрезков все сильнее теряет берега. Проблема, которая наверняка даст о себе знать в ближайшее время… но, надеюсь, не сегодня.

На сегодня довольно кризисов и их разрешений. Пора на боковую.

Аглая прощается и уходит в свой корпус. Не удерживаюсь от того, чтобы проводить глазами ее стройную фигурку.

* * *

– Гланя все мне рассказала, – говорит Вектра.

Кошусь на нее настороженно. Она такая ранимая… не обидно ли ей, что я столько сделал ради другой девушки?

Но глазища Вектры смотрят на меня с восторгом и нежностью:

– Ты такой крутой, Егор. Представляю, каково тебе было… Но я знала, ты никогда бы не поступил по‑другому.

Лицо Вектры светится радостью, надеждой и бесконечной какой‑то добротой. Безумно хочется обнять ее, прижать к себе и не отпускать… никогда, быть может. Но сейчас день, мы сидим на скамейке возле спортплощадки, и защитный контур в браслете никто не отключал.

Впрочем, проблема не только и не столько в этом. Прикрываю глаза. Тянуть время и преподносить новости по частям не поможет. Ампутацию надо проводить одним ударом.

– Послушай, скоро начнет работать комиссия по условно‑досрочному освобождению… У тебя будет возможность покинуть колонию, даже без инициации, тем более что с твоим профилем они – редкость. Под ответственность работодателя. Но ты же понимаешь, айти‑компании за тебя передерутся. Можешь уже составлять резюме, скоро начнутся собеседования.

– Ты меня отсылаешь? – тихо спрашивает Вектра.

– Да что ты, при чем тут это? В колонии у тебя нет будущего, понимаешь? А там – есть. Учеба, стажировки, работа в крутых местах. Увидишь большие города, заведешь знакомства. Жить станешь не по чужой команде, как здесь, а как захочешь сама. Ну, представь себе – красивые вещи, новые интересные друзья, развлечения на любой вкус. Зачем тебе с твоими талантами чахнуть здесь, в глуши?

Вектра молчит. Мы оба наблюдаем за поземкой, которая кружит снежные вихри. Совсем недавно я управлял порывами ветра так же легко, как дышал. Больше не могу. Теперь – другое.

То, что я говорил сейчас – это же мог бы сказать и Дормидонтыч, и кто‑то из Гнедичей, и любой из сонма лицемеров, которые вяло притворяются, будто им есть до нас какое‑то дело. Вроде даже и не ложь, но… забалтывание. Много слов, чтобы уйти от сути.

Эта девушка – лучшее, что случилось со мной на Тверди. И именно поэтому с ней придется расстаться. Я просто хотел получить радость в то время, которое у нас есть. Но для Вектры все это по‑другому.

И она заслуживает правды.

– Да. Я тебя отсылаю.

Проглатываю едва не сорвавшееся с губ «прости». Лишней надежды давать не стоит.

– Я понимаю, – одними губами шепчет Вектра, встает и уходит.

Я с минуту бездумно наблюдаю за вьюгой, потом встряхиваюсь и иду к корпусу.

Много дел впереди.