Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 36 страниц)

Глава 21 Перфоманс и его зрители

– Что‑о‑о⁈

Одновременно со мной Сопля, который, кажется, от избытка чувств шлепнулся на пол на задницу, тоже вопит: «Что‑о‑о⁈»

– Магию, – приговаривает Чугай, – то бишь аэромантию. Всю! И вторую ступень, и базу пустоцвета. Без остатка!

– Да ты совсем охренел, – выдыхаю я.

Чугай отстраняется.

Ухмыляется:

– Право слово! Что за базарные выражения, Егор Парфёныч! Как говорится, не любо, так не бери. Вот только должен твое внимание обратить на одно обстоятельство!

Он торжественно простирает руку, указывает на Аглаю. Та в своем каменном закутке ворочается, щупает голову… Кажется, приходит в себя.

Чугай продолжает:

– На нет, как нам всем известно, и суда нет. Но! Если ты отказываешься… Что же. Я просто отправлю твою подружку… дальше. Туда, где ее уже ждут. Кажется, хм, там какой‑то магнат из западной юридики… Я в этих ваших раскладах не очень силен. Однако… Нашу красавицу ждет кабальный контракт, подразумевающий полное подчинение тому господину… как его, Агафуров? Подавление личной воли! Служение! Ну а если девица не осозна́ет своего счастья и контракт исполнять не захочет, господин Агафуров избавится от нее тем или иным образом… Вряд ли убьет, конечно. Скорее – перепродаст. С ее талантами из нее может получиться отличная, хм… живая бомба. Воспламеняющая взглядом, хе‑хе! Хотя, есть такие опасения, одноразовая.

– Аглая никогда не согласится «служить»! И подчиняться никому не станет.

– Да ладно, есть методы. Например, со вживленными под кожу червями, по команде хозяина начинающими грызть тело изнутри, все на всё соглашаются. Впрочем, какая твоя печаль, Егор? Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. А я тем самым просто сделаю то, чего ждет от меня мой бизнес‑партнер. Ну и замечательно! Приятно делать приятное. Даже гоблинам.

– А где, кстати, – произношу я просто, чтобы потянуть время, – где этот твой бизнес‑партнер? И, кстати, как так вышло, что ты вообще рассматриваешь возможность нарушить договор с ним?

Чугай щелкает пальцами.

На другой стене – против картинки с Аглаей – возникает еще одна.

Шурик. Гоблин тоже сидит в пещерке, в позе медитации. Глаза закрыты. Но видно, что медитация не задалась. Шурик кусает губы, дергает ухом. Пытается уловить что‑то.

– Нет, он нас не слышит, – с тем самым смешком, светским тоном поясняет Чугай. – Тут такое дело… Их, с позволения сказать, артель не заключила со мной постоянного договора. Дорого! Вот точно как вы сейчас, Егор Парфенович, рожу кривили. Поэтому мы сговорились на разовые заказы. Я делаю – и мне платят. Конечно, от плательщика уже немного осталось, но кое‑что я еще урву. Йар‑хасут умеют довольствоваться и малым. Ну а если я свою часть не исполняю – тогда, как мы сегодня решали, на нет ведь и суда нет!

Чугай снова перегибается через чашу.

– Решайте, Егор Парфёныч. Решайте прямо сейчас! Ждать не буду! Я ведь не какой‑то торгаш, как те, в Изгное. На выгоду мне плевать. Для меня мена – путь к могуществу. И еще искусство! Перфоманс: знаешь, небось, это слово? Да? Тогда, Егорка, решай! Как скажешь, так и случится!

Чугай, точно Дауни‑младший в старинном меме, широко распахивает руки. С потолка ударяют цветные софиты – один подсвечивает темницу Аглаи. Девушка крупно дрожит и редко, тяжело дышит.

– Наша девочка приходит в себя, – с удовольствием отмечает Чугай. – А товар лучше отправлять примаринованным, я же не хочу ронять свою торговую репутацию! Поэтому выбирай, Егор! Считаю до трёх! Р‑раз!

– Погоди, – ору я. – Чугай, погоди!

– Два!

– Стой, Чугай! Допусловие к сделке! Если я соглашаюсь – отдашь мне гоблина?

Чугай строит скорбно‑серьезную мину, потом просветляется и бесшабашно машет рукой.

– Забирай нахрен! По рукам?

– Сначала отдай его! В знак доброй воли, понял?

– Так и быть, держи!

Один из экранов гаснет; из ниоткуда на пол пещеры шлепается потрясенный Шурик. Он плотно обмотан какими‑то ржавыми цепями, рот заткнут тряпкой.

– В упаковке! – орет Чугай. – Упаковка за мой счет, Строганов, это подарок! Но только если заключим сделку! Только тогда!

Гоблин пучит глаза и мычит. Сопля похлопывает его по ноге: мол, держись, братан! Шурик безуспешно дергается. Да уж, силен Чугай – за мгновение подарочек упаковал. А я‑то надеялся его одним ударом прихлопнуть. Нет, не выйдет. Между тем…

– Два на ниточке! – заявляет Чугай. – Решайся, Егор, ну? Ну⁈

А у меня в голове за секунды проносятся целые табуны мыслей. Переживаний. Эмоций.

Где‑то там, на фоне, слышится голос Степки. Даже не голос – вопль. «Она, ска, придурошная, она сама виновата!»

Плач Аглаи: «Я конченая!»

Чья‑то – не знаю, чья – рассудительная мысль о том, что в Государстве Российском маги – это элита. Элита такого рода, какой у нас, в нашем мире, попросту никогда и не было! А простецы обречены быть вторым сортом.

Огромная, безграничная жалость, жадность, страх потери; ужас от одной только мысли лишиться того, к чему я уже привык, что стало частью меня – магии.

И еще одна мысль. Точно моя.

Главная.

В тот, прошлый раз, когда Чугай предложить мне отдать вообще все воспоминания о Земле… я это отверг. И отверг вот почему.

Потому что, лишившись их, я бы перестал быть собой.

А это страшнее всего.

Моя Настя в период увлечения книжками по психологии вычитала оттуда слово «самость» и очень его полюбила. Бесила меня этим словом жутко.

Вот если бы я ту память отдал, то самости бы и лишился.

Но…

Сейчас, если я не  спасу Аглаю – какой бы она вздорной, вредной, да что уж там – мерзкой! – ни была; если я ее не спасу, эту самую самость  потеряю тоже.

Заполучу дырку внутри, в душе – которую не закроешь ничем.

В конце концов, как мужчина себя уважать перестану.

Потому что магия – инструмент.

Инструмент я себе новый найду.

А другого себя  у меня для себя, к сожалению, нет.

Поэтому…

– Два на сопельке! – орет радостно Чугай и подмигивает Сопле – тот валяется на полу в экзальтации. – И‑и…

– Я согласен.

– … Уф‑ф.

Чугай протягивает мне руку над чашей.

Жму ее. Кажется, хлещет из ладони кровь, пачкая князю этих мест руку.

Наплевать.

– Тогда – сделка, – хриплым, серьезным голосом Фаддея Михайловича говорит Чугай. – Как было издревле, призываю сей зал в свидетели!

Его бельма лопаются. С потолка сыплется конфетти.

Из глаз Чугая истекает сияние. Разноцветное, как его идиотский наряд, как лучи виртуальных прожекторов. Как космос на фотографиях «Хаббла».

Весь зал вздрагивает, от чаши разносится гулкий стон.

Сопля с пола шепчет про «великую мену, какой не бывало прежде».

А я… чувствую, как лишаюсь магии. И это просто невыносимо. Как будто самое мерзкое, тянущее, сосущее чувство, что я испытывал в жизни – может, голод, а может, тревогу – выкрутили на максимум, а потом усилили в десять раз. Я точно воздушный шарик, из которого утекает… воздух!

Опять хватаюсь руками за чашу, снова режусь – не больно, не до того!..

…Ну а Чугай напротив, от восторга словно раздулся. От восторга и от торжественности. Орет:

– Йа‑а совершил самую великую мену, неслыханную от начала времён!! Мену над менами! Выкусите, Владыки! Выкусите! – и он, натурально, крутит фигу, тыкая ею в пол. – Чувствуете? Все чувствуете⁈

Мне плохо видно, но, кажется, князь буквально парит над полом. Как… воздушный шарик! Из меня утекает магия – в него вливается, меня шатает – а Чугай воспарил, ска!

…А в пещере ревет ураган. Мы вроде как в «оке бури», хотя вон Шурика ветер просто колотит об пол. Пещеру, кажется, сейчас разнесет на части.

Чугай, медленно поднимаясь под потолок, продолжает вещать – звездный час, дождался!

– Смотри на меня, Изгной!!! Да! Да! От верха до низа, от ряски в окнах болот – до Дворца Владык! Смотри слепыми глазами и сквозь – на меня‑а‑а‑а! Пустоши и туманы! Омуты и холодные камни! Черные корни и мертвые, что лежат во мху! Все смотрите! Йа‑а – Чугай – ВЕЛИК!

Ветры треплют его сюртук и седые волосы, глаза мечут цветные лучи. И…

ГРОХОТ.

Я падаю рядом с чашей – сознания не потерял, но хреново мне так, кажется, никогда не было. Почти ничего не слышу, перед глазами – цветные пятна.

Наконец, понемногу прихожу в себя. Пятная постамент чаши кровью – встаю. На полу трясется Сопля. Шурик явно пытается что‑то сделать с цепями, глаза вытаращены, из одного уха, кажется, тоже течет кровь. Рядом слабо ворочается… Аглая.

А Чугая нет.

Проковыляв к Шурику, от души прописываю ему по роже – чтобы не дергался. Гоблин затихает. Потом шагаю к Сопле. Приподнимаю того к себе за ворот пальто.

– Свершилась великая мена… – бормочет карлик.

– Где Чугай? – встряхиваю его хорошенько.

Сопля разводит руками.

– Где Чугай, спрашиваю? Куда он делся?

– Свершилась великая меня, мой господин… Великая, но неравновесная…

– Что это значит?

Сопля кряхтит.

– Так бывает, мой господин, что йар‑хасут заключают неравновесные сделки. Натура наша устроена так, что… это вредит нам. Посему каждый занимается своим делом. Вышние йар‑хасут ищут малых сделок, срединные – сделок серьезных, ну а великие сделки… Великие – это удел Владык.

– Ну и?

– Чугай – он… Он всегда считал, что достоин большего. Что он сам – как Владыки. Он себя немножечко переоценил. А еще и азарта себе наменял…

– То есть…

– Он лопнул, господин Строганов, – поясняет Сопля. – Вобрал в себя вашу магию, преисполнился, и… Вы же сами видели. И слышали.

Он ковыряет в ухе.

– Твою болотную мать, – с чувством говорю я. – Ну как так? То есть он вытянул у меня всю силу, и… даже ей не воспользовался? Просто, блин, лопнул? Серьезно??? Лопнул, ять! Даже следов не осталось!!!

Что‑то стонет Шурик, по звучанию ясно – вопрос. «Чо это было?»

– Перфоманс это был, ять, – говорю я гоблину, – ты, кстати, его участник. Мы тут все поучаствовали! Изумительный болотный перфоманс! На славу вышел!

Моя сила ушла. Выветрилась. С исчезновением самого Чугая волшебные вихри… они тоже исчезли, унеслись. Теперь пещеру вновь наполняют самые обычные сквозняки. И я их, конечно, чувствую… Но лишь как самый обычный человек.

Хорошо хоть Аглая здесь. Йар‑хасут органически не способны на обман, по природе своей не могут зажать обменянное, нарушить сделку. Даже в случае гибели совершившего ее йар‑хасут, как я только что удостоверился.

Эльфийка приподнимается на локтях, потрясенно смотрит на меня. Кажется, она начинает понимать, что сейчас произошло.

Надо подниматься наверх. Я полагаю, шум получился такой, что Беломестных с кровати подбросило. И всех остальных – тоже!

Делаю шаг к эльфийке. Протягиваю ей руку, чтобы помочь встать – но Аглая качает головой и указывает на браслет. Надо же, лучше меня соображает. Поднимается сама, придерживаясь за стену.

– Эм… господин Строганов… – робко произносит Сопля.

– Ну чего тебе?

– Так ведь такое дело… Князь местный, стало быть, пропал…

– Ну. И?

– Удел его, значит, ничей теперь, – мнется Сопля. – А удел – ну, если сверху  смотреть – он как раз в вашей вотчине, строгановский…

Соображаю, о чем толкует карлик.

Бывшие владения Чугая – это кусок аномалии, заходящий под территорию колонии. И Хтонь эту просто так отсюда не уберешь. Значит, тут будут тусить йар‑хасут. Новые хозяева! Значит, Сопля меня просит…

– Судьбу уделов у нас, конечно, Владыки решают, – бормочет карлик, – но этот  удел – он дальний, никто на него не зарился, с Чугаем связываться не хотели… Если, Егор Парфёныч, вы его сейчас мне пожалуете, то Владыки – они согласятся тоже! А вам ничего не стоит. А? – и умильно заглядывает мне в глаза.

То есть, было бы умильно. Если бы у него глаза были.

Уф‑ф. Пытаюсь сосредоточиться. Дело важное! С одной стороны, лояльный сосед из этих болотных карликов мне тут будет очень выгоден. Сопля – это гораздо лучше, чем посторонний, незнакомый йар‑хасут. С другой…

– Ты, Сопля, сам правильно сказал: мне это ничего не стоит. В чем моя выгода, а?

– Егор Парфёныч! Верно вам буду служить! Матерью‑Корягой клянусь!

Морщусь.

– Клянется он… Нет, так дела не делаются.

Кажется, придется еще немного тут задержаться.

Пока Аглая приходит в себя и восстанавливает контроль над мышцами, мы с Соплей приходим к соглашению. Он – не препятствует мне и моим товарищам сходить вниз; выполняет мои распоряжения там, где они не противоречат воле Нижних Владык. Признает меня верхним хозяином  этих подземелий. Я – признаю, что Сопля имеет большее право тут находиться, чем любой другой йар‑хасут. Иного карлик не требует. Как я понял, ему нужен только формальный довод – предъявить этим самым Владыкам, и мое обещание подходит.

Протягиваю изрезанную ладонь, а Сопля – свою. В вытаращенных глазах Шурика – все изумление мира. Да, чуть про него не забыл…

– Вот его, кстати, тоже возьмем в свидетели, – постановляю я. – Зрителем и участником уже был сегодня. Теперь свидетелем пусть побудет.

И, погрозив гоблину пальцем левой руки, добавляю голосом Анатолия Папанова:

– Тебя посадят! А ты не воруй!

Предмет кражи – эльфийка Аглая – нехорошо ухмыляется.

Наши с Соплей ладони встречаются над чашей. Йар‑хасут жмет крепко – порезы опять начинают кровить.

Перед глазами все плывет. Всё‑таки сегодняшний день – это слишком для меня. Разборки с Аглаей, вторая инициация, отравление дымом. Преследование по катакомбам. Перфоманс от Чугая… Потеря магии. Я уже прижился на Тверди, но к такому калейдоскопу событий меня жизнь не готовила. Я жутко вымотан.

И это я еще не ощутил всей тоски от потери магии. Тоска придет потом. Я буду долго жалеть об утраченной силе… Долго… Но мена была – верная.

Мой расфокусированный взгляд скользит по залу. Трепещущие ресницы Аглаи. Барельефы на стенах… меня притягивает один из них, где изображен гном с весами. Изображение словно становится ярче прочих – и куда более сохранным, чем мне запомнилось. Кажется, предок глядит прямо на меня. Сжимающая весы рука словно бы подается вперед, протягивая мне…

… Силу и право. Могущество, спящее у меня в крови – хоть им и не владел прежде ни один Строганов.

Но… почему? Как это происходит? Я же отказался от магии!…Хотя нет, не так. Я отказался от фокусов с эфиром, доступных многим. Ради мены .

«Совершение великой мены может пробудить могущество, до этого часа спавшее» , говорил Чугай, сам не понимая значения этих слов.

И тут Шурик вскакивает. Видимо, под шумок избавился от цепей. Скоморох, ять… Но я не обращаю внимания. Не дергаюсь.

Не отпускаю руку Сопли, держу над чашей. Аглая смотрит на меня без тени сомнения – чувствует, что я всё делаю правильно. И я тоже это чувствую.

– Что тут за… – произносит Шурик, вырвав изо рта кляп.

И…

– Успокой его, – властно говорю я Сопле, – кивая в сторону Скомороха. – Плачу тем воспоминанием, которое ты просил при нашем знакомстве – тогда, на болоте. Плачу сейчас, исполняй!

Сопля кивает. Цепи взвиваются в воздух, точно кобры – опутывают гоблина вновь, валят на пол.

Не ожидал, да? Ассасин хренов. Сопля теперь это может . Если ему заплатить .

Шурик чего‑то там вякает, Аглая сейчас заорет.

Я сжимаю ладонь Сопли.

– Спокойно, – в голосе у меня звучит что‑то, что заставляет их замереть. – Ты, называющий себя Шуриком Чернозубом. Похитил эту девицу, чтобы продать в рабы. До нее – еще несколько магов.

– Я не…

– Молчи. Аглая. Назови наказание, которое ты считаешь достойным этого преступления.

Эльфийка выкидывает руки вперед.

– Сожгу его нах!

Я тоже медленно поднимаю руку. Этот жест не обязателен, но так мне самому нагляднее. На полу между гоблином и эльфийкой возникают словно бы из ниоткуда, медленно проявляясь, огромные весы с двумя чашами. Дрожащие, полуматериальные. Одна из чаш полна Светом, из другой вытекает Тьма.

Мое наследие. Наконец я его обрел. Теперь оно всегда будет со мной.

– Ять! – вероятно, весы – единственное, что удерживает Аглаю от самосуда.

Весы – и еще мой голос. Замарать руки я ей не дам.

Но Шурик об этом не знает.

– Скоморох, – равнодушно произношу я, – ты слышал слова Аглаи Разломовой. Я, Егор Строганов, наследник рода Строгановых, предлагаю тебе сделку. Здесь и сейчас, при свидетелях, ты отдашь мне то, с помощью чего похищал разумных. Тогда… я клянусь, что постараюсь облегчить твой приговор.

– Да я вообще тут не при делах! – скрипит гоблин. – Поняли?

– Выбирай прямо сейчас, Скоморох. Да или нет?

– А‑а, Моргот! Да! Да! Забирай! Она вообще не моя, мне подкинули!

Ловко шаря в карманах обмотанными цепями руками, Скоморох выкидывает на каменный пол белую дверную ручку. Не глядя, я знаю, что на ней выцарапана руна Ансуз. Хорошая штука – пригодилась бы форточку закрыть в медблоке.

– Вот ее и использовал, чтобы сюда проникать! К ящику и обратно. Всё! Какие вопросы еще?

– Сделка совершена, – произносит мой голос, который я слушаю со стороны. – И ее цена…

Левой рукой достаю из кармана спичечный коробок, который мне дал Степка. Открываю его, направив в сторону Шурика.

– Ее цена взята.

Закрываю коробок.

Шурик ворочается в цепях, потом начинает визжать.

– Э… э… Это чо вообще? Вы чего сделали, твари? Я… Что со мной не так⁈

Опускаю ладонь Сопли.

– Цена уплачена, – хрипло говорю я и ему тоже, – и цена эта равновесна.

Бельма Сопли покрыты черными трещинами.

– Цена уплачена, – свидетельствует йар‑хасут. – Фиолетовая «Мицубиси Эклипс», ха!

Кладу перед ним коробок.

– Твоя. А это сохрани для меня. По‑соседски.

Призрачные весы исчезают, рассыпавшись невесомой пылью – сияющей, как стекло под лучами солнца, и черной, как уголь. Но я знаю, что они теперь всегда будут со мной – как бы в невидимом для всех кармане.

Плачет, лежа на полу, Шурик:

– Пятнадцать лет – каждый день по шесть часов треньки, каждый морготов день… Восемь операций на связках, массажи, чжурчжэньские техники… Подрезка сухожилий для гибкости. Голодовки, ледяные ванны… Тренировка болевого порога… Пястные кости ломал и заново сращивал! И… и где?

Аглая хлопает глазами. Спрашиваю:

– Все еще хочешь его убить? Из цепей он больше не выпутается. Никогда.

И поясняю со вздохом:

– Он больше не Скоморох.

– Убить? Да… Нет. Не знаю! – мечется Аглая. – Да хрен с ним, с этим… Егор, с тобой‑то случилось?

Вздыхаю:

– Инициация. Вторая у меня за сегодня… А так – третья… Ну то есть, третья, но опять первая… Понимаешь? Сам не понимаю. Короче, щас у меня будет откат. Вот, уже начался… А ты меня даже до выхода не дотащишь, чертов контур, нашел, кого и от чего защищать…

Слабость – уже знакомая куда лучше, чем хотелось бы – накатывает удушливой липкой волной. Оседаю по стеночке, но на пол не падаю – меня подхватывает упругая волна теплого воздуха.

Огонь Аглаи способен не только обжигать.

– Все хорошо, Егор, – голос глубокий, теплый. – Я о тебе позабочусь. Вот только дороги не знаю…

– Я, я знаю! Я покажу! – суетится Сопля. – Со мной не пропадете!

Чуть улыбаюсь и позволяю себе провалиться в мягкую тишину.

Глава 22
Чемодан с двойным дном

И снова медблок – словно и не уходил никуда. Только Гундрука на соседней кровати больше нету. И не так дымом пахнет.

И день – в окно, в которое вчера тыкался носом Степка, светит солнце.

Присоски у меня на груди, конечно, снова на месте – Пелагея Никитична бдит, регламенты – наше всё.

Преодолевая желание вскочить и срочно побежать узнавать новости, прислушиваюсь к себе.

Что я? Кто я? Ощущения вот какие: словно мне вчера на голову надели мешок, а теперь опять сняли.

Снова чувствую ток эфира вокруг. Не просто чувствую, а могу зачерпнуть . Однако… воспринимается это совершенно иначе.

Раньше эфир для меня в первую очередь управлял воздухом, потоками ветра. Мне даже странным казалось, что для кого‑то магия может быть иной. Эфир – почти равно воздух, логично же! Возмущая его и колебля, я мог устроить невесомый сквозняк или грозный смерч.

Теперь… потоки эфира налились весом, тяжестью. Но не все. Другие по‑прежнему оставались тонкими, наилегчайшими. И это никак не было связано с воздухом, а было… с сутью вещей. То самое, о чем толковали йар‑хасут! Я далеко не всегда понимал, что вижу. Но оно было , я мог его увидеть и оценить. Этакий узор бытия. Только, в отличие от воздушных потоков, я не мог этим  манипулировать!…Или мог? Вчера же я что‑то сделал…

Открывается дверь, в палату заглядывает Пелагея Никитична.

– Очнулся? Как самочувствие? Ну, Строганов, ты даешь! Ты, это самое, как его… чемодан с двойным дном, вот!

Пожалуй, не то, что хочешь услышать от доктора! Но вообще‑то она права.

– Лежи, – произносит свою всегдашнюю мантру Пелагея Никитична. – Сейчас позову Макара…

Является наш Макар Ильич. Изрядно помятый, но бодрый. Линия бороды кривоватая: неделю, небось, не ровнял.

Жмет мне руку. Выпроваживает докторицу:

– Вы бы чаю поставили, Пелагея Никитична, а? Мы с вами чаю потом попьем…

– Чаю‑то мы попьем, а вот с Егором у вас десять минут, не больше! – отвечает та. – Моя обязанность, как инициировавшийся в себя пришел, из Надзорной экспедиции специалистов звать! А не воспитателя… Тем более, тут такой случай!

А я, покуда они разговаривают… внезапно кое‑что понимаю. Это у неживых объектов суть вещей  неподвижна. А вот у разумных… Я вижу в эфирном поле некоторые блоки , и значение этих блоков мне непонятно. Но они… могут двигаться.

– Пелагея Никитишна, – говорю я с койки, пока женщина не ушла, – а вы, получается, ночь плохо спали?

– Да уж, – фыркает докторица, – твоими молитвами, Строганов.

– А хотите, – я говорю наобум, но уверен, что всё получится, – а хотите, я вам недосып уберу? Ну то есть, не уберу, а поменяю… Хотите?

– На что это ты его поменяешь? – удивляется та.

А и правда, на что? Вон, у Немцова точно такой же недосып и усталость… Можно, конечно, эти два недосыпа поменять местами – если оба, и Пелагея, и Макар, согласятся, – но толку‑то? Шило на мыло, в лучших традициях йар‑хасут.

– Егор! – неожиданно рявкает Немцов. – А ну перестань! Что за безответственные манипуляции⁈ Вы идите, Пелагея Никитишна, идите…

Захлопывает за докторицей дверь и поворачивается ко мне.

– Итак, десять минут, ты слышал. Мои новости: все воспитанники живы‑здоровы, все на месте. Аглая вытащила тебя… из этих катакомб. Тебя и Шурика. Шурик в камере, на сей раз не выберется. Длинный тоже в колонии, под моим контролем. Де факто мы вернулись к той точке, в которой были вчера. Разница в том, что показания обоих наших жуликов уже отправлены по почте Пожарскому. Только вот у Аглаи инициация, у тебя черт‑те что, а гоблин скулит, что пятнадцать лет тренировок у него отобрали. И теперь ты  рассказывай, что там у тебя вчера приключилось! Аглаю я уже расспросил, но нужна твоя точка зрения.

Рассказываю. По мере повествования лицо у Макара Ильича вытягивается всё сильнее.

– Теперь хоть немного понятно, – бормочет он.

– Понятно – так объясните!

– Ты действительно дважды… то есть, выходит, трижды… Короче, ты снова инициировался, Егор!

– Это я уже и сам понял.

– Да, конечно, все признаки налицо. Формальные. Но сама ситуация! Я о подобном не слышал. Известен редчайший феномен – «двойная инициация», при ней маг осваивает одновременно два профиля. Но вот такая замена⁈

Немцов расхаживает по палате, дергает себя за бороду.

– Нет, сама по себе новая  инициация очень логична. Пустота, возникнув, заполнилась! У тебя был стресс, и место для этого подходящее, и прочие обстоятельства… А само по себе лишение магии, возникновение  пустоты… Нет, ну это тоже феномен, возможный теоретически… Йар‑хасут отнял у тебя дар к аэромантии через эту свою магию мены, допустим… И в тебе немедля проснулся второй  ваш родовой дар! Ты ведь из ветви сибирских Строгановых, всё верно? Тех, которые много лет назад породнились с гномами?

Киваю.

Я сам эту историю понял не до конца. Но – да. Исторически Строгановы – аэроманты. И в эпоху, когда в этом мире происходило покорение Сибири, одна из ветвь заключила брачный союз с кхазадами. Какими‑то очень особенными… местными. Браки двух рас почти никогда не приводят к появлению потомства – полукровки, такие как Вектра, явление супер‑редкое, – а когда это случается, стерильны оказываются сами потомки. Но… Строгановы применили магию. (Я, кажется, даже знаю, какую!) Род продолжился.

И в крови нашей, сибирской ветви – Гнедичи‑Строгановы вместе со Строгановыми‑Бельскими тут, получается, пролетают мимо! – в моей крови осталось немного гномской. Отсюда и плечи, и фигура такая… тяжелоатлетическая. Бородой до глаз не зарос – и на том спасибо.

И, значит, эта вот магия… по той линии ?

Вспоминаю намеки Чугая – ведь он не врал! Барельефы…

Всё сходится!

– И что это за магия такая? – наконец, спрашиваю у Немцова я. – Я теперь вообще кто? Чему дальше учиться?

Тот хлопает меня по плечу.

– Вот это отличный вопрос, Егор! Горжусь! Нет, правда! А ответ на него простой: в любой непонятной ситуации изучай академическую магию!

– Ну спасибо…

– Нет, правда, Егор! – повторяет Макар Ильич. – Потому что ты теперь, строго говоря, ритуалист. Но особенный! Ты де факто специалист только по одному ритуалу. Притом завязанному на твою кровь. То есть одновременно и творец этого ритуала – и его условие!

– Ритуал мены .

– Да. Предусматривающий, как я понимаю, обмен некими составляющими личности между разумными. С их – очень важно! – добровольного на это согласия. Это очень понятно, и, гхм… – Немцов запинается, – я, честно говоря, очень рад, что есть такое условие, Егор.

Разглядываю разновесные кирпичи, из которых сложен Немцов. Ну да. Без согласия хрен тут чего подвигаешь… Тру лоб.

– Очень рады, Макар Ильич… почему? Потому что иначе – имба?

– Не знаю, что такое Имба, Егор, если ты не про ту речку в Восточном Васюганье. А рад я по двум причинам. Потому что, во‑первых, если б такие штуки ты мог без согласия хозяев проворачивать – здесь бы не задержался. Несмотря на весь тутошний бардак. Тебя к Поликлиникову бы забрали, для опытов.

– Чего⁈ – я аж кашляю.

– Да неважно. Ну а во‑вторых… Во‑вторых, человек слаб, Егор! Лучше нам иных соблазнов не испытывать.

– Слаб – так теперь подкрутить можно, – ворчу я.

Эйфория – от того, что магия не ушла! – продолжается. Немцовская философия не особо меня впечатляет.

В это время дверь в палату вновь открывается.

– Прибыли из Надзорной экспедиции, – предупреждает нас докторица. – На проходной уже, допуски оформляют. Сворачивайтесь, Макар Ильич! А то наругают меня. Чай вскипел!

И как‑то слегка плотоядно поглядывает на Немцова. Тот со вздохом шагает за ней.

– Так что мне надзорным‑то говорить, Макар Ильич⁈ – торопливо уточняю я.

– Так всю правду и говори, – поясняет Немцов, за попу толкая Пелагею Никитичну дальше по коридору, а сам опять сунувшись в палату. – Всю правду о своем новом даре. Чтобы зарегистрировали! Ну а про саму ситуацию…

Он подмигивает:

– Про саму ситуацию ничего не понятно, да? Как там Шурик оказался? Как Аглая? Как ты? Загадошно!!! Ничего, Фаддей Михайлович лично разберётся. Надо нам только к нему сходить, Егор! И как можно быстрее, пока надзорные с бумагами возятся. Я, кстати, планшет совершенно случайно забыл на соседней койке. Там все наши секретные материалы отфографированы, ну и квитанции с почты – в отдельной папочке. Оригиналы отправлены… доверенному лицу, я тебе о нем говорил.

Я в ответ тоже подмигиваю Немцову, кивая в ту сторону, где у Пелагеи Никитичны дежурка и самовар – и наш воспитатель исчезает слегка сконфуженно.

Закатываю глаза. Вот и чего он кочевряжится? Видно же, что нравится ему Пелагея эта – и домашнее варенье ее, и прочие достоинства. Она еще ничего, при щадящем свете сходит за милфу, или, как тут говорят – ягодка опять. Нет, этому интеллигенту обязательно нужно изойтись в рефлексии. А впрочем… похоже, вот то склизкое пятно в его внутреннем мире, что я сперва принял за своего рода паразита – несущая конструкция. И она – чувство вины.

Стоит как‑нибудь с этим разобраться, только не магией мены, а по старинке – сесть вдвоем за бутылочкой, двужилка в Сибири знатная. Но сначала неплохо бы пережить разборку с могущественными врагами.

Потому что в том, что не касается его самого, Немцов, как обычно, прав. Надо идти к Фаддею. По‑родственному, так сказать, порешать вопросики. Особенно удобно, что жандармы Надзорной экспедиции наконец прибыли и имеют ко мне весьма конкретный интерес. Страховка, так сказать, от неожиданного несчастного случая – что потом дедушка скажет государевым людям о новоявленном маге с уникальным даром? Временная, конечно, страховка, но в оставленном Немцовым планшете – постоянная.

Надеваю ботинки и оглядываюсь в поисках своей куртки – вот и где ее теперь искать? За утрату казенного имущества могут рейтинг понизить… смешная мысль. Впрочем, за окном тихий солнечный день, дойду до административного корпуса и в рубашке. Это сколько же я провалялся? Жрать охота, но ничего, перетерплю, а то в прошлый раз попытка поужинать привела к непредсказуемым последствиям. Вот спасу мир, пока хотя бы в виде отдельно взятой колонии – и заверну в столовку.

Солнышко играет на россыпи свежего снега, а я иду уличать попечителя колонии в работорговле. Хорошо! По пути всматриваюсь новым зрением во всех встреченных. Интересно устроены разумные, сложно. Много всего в нас намешано.

Фаддей Михайлыч по обыкновению сидит у себя в кабинете. Мерцает монитор, по столу разложены картонные папки – в порядке, который выглядит решительно несовместимым с какой‑либо деятельностью. Смотрит на меня пару секунд, словно силясь припомнить, что я за хрен с горы и как на меня следует реагировать. Потом спрашивает, старательно имитируя участие:

– Егор! Как твое здоровье? Слышал, ты в лазарет угодил.

Но я смотрю не на притворно‑озабоченное выражение лица, а дальше, глубже – как умею теперь. И с трудом удерживаюсь от того, чтоб не присвистнуть.

Внутренний мир господина попечителя – руины. Составляющие личности кое‑как привалены друг к другу, многие откровенно шатаются. Словно дом, из‑под которого выдернули фундамент.

Наверное, я собирался гневно вопросить что‑то вроде «Как тебе, крокодилья твоя душа, не стыдно обрекать на рабство и без того обиженных жизнью подростков⁈»

Но спрашиваю совсем другое:

– Что он у тебя отобрал? Что ты отдал этому йар‑хасут, Чугаю? И на‑хре‑на? Ну вот что, насколько прям нужны были деньги? Почку продать не проще было?

– И деньги тоже были нужны, – Фаддей ничуть не удивляется моим расспросам. – Я… проигрался слегка, долги образовались. Но главное – Чугай просил только то, от чего я сам мечтал избавиться.

– Это как? Ну, типа, что?

– Меня тогда подагра чуть не доконала, – охотно делится Фаддей. – Всегда любил мясо и вино, вот и… Это адская боль, Егор, как приступ ударит – ногу просто отрезать хочется. Зелья, правда, чуть помогают, но от них такие побочки… Когда Чугай предложил подагру мою забрать, я поверить не мог, что он плату за это не требует, а, напротив, предлагает.

Усмехаюсь. Болотный народец – прирожденные наперсточники. Те тоже сначала позволяют лоху выигрывать. Дают, так сказать, распробовать вкус победы.