Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 36 страниц)

Глава 19
Ублюдок – это состояние души

Мы с Немцовым снова сидим в дежурке и вглядываемся в страницы записной книжки работорговца Бени. Бумага припухла от сырости, буквы расплылись и выцвели, почерк корявый – но что‑то с грехом пополам разобрать можно. Воспитанники предоставлены сами себе, Макар Ильич даже отменил все свои уроки на сегодня – кажется, впервые.

Покойник алфавитным каталогом пренебрегал, группировал контакты по своей системе. Например, целый разворот отведен записям вроде «Sveta, 50 d/ch 200 d/n, b/an», которые я предпочел до конца не расшифровывать. Другие контакты вполне обычные, могут найтись у любого – шиномонтаж, ресторан, даже парикмахер – который тут, впрочем, идет под буквой Т – «tsiriulnik». Но много просто имен, кличек и непонятных сокращений. Вероятно, все это может оказаться полезно следствию, но прямо сейчас мы из этого ничего не извлечем.

Однако есть и другие и записи – сделанные на случайных страницах, поверх более старых и ровных. Почерк – адские каракули, текст сбивчивый, но явно самое интересное для нас – здесь. Я бы эти каляки‑маляки даже ради спасения собственной жизни не разобрал – хотя, кажется, слово «даже» здесь лишнее. Но Немцов с усмешкой сообщил, что работа в академической среде приучила его и не к таким палимпсестам. Так что интеллектуальный труд он берет на себя, а я вроде как обеспечиваю охрану.

На расшифровку и сведение отрывков уходит около часа – Немцов выписывает результат на отдельный лист, потом читает вслух, по педагогической привычке пропуская или сглаживая особо острые выражения:

– Суки позорные… еще много эмоционально окрашенных эпитетов… вы же знали, куда я ушел. Этот гаденыш Тормоз меня столкнул и сбежал, но вы – вы почему меня не ищете? Опять эпитеты… Нога… уже перестала болеть. Даже пить теперь не хочется. Мне… трындец, трындец, это трындец. И знаете что, падлы, я все про вас напишу. Раз вы меня не искали, найдет кто‑то другой, и тогда вы попляшете. Жаль, не увижу, как ваши… хм… когда заточенный кол… так, все эти подробности прямого отношения к делу не имеют.

– Действительно, давайте опустим завесу жалости. Надеюсь, Беня одними только светлыми пожеланиями не ограничился? По существу там что говорится?

– По существу покойник сообщает нам следующее. Его сообщники, которых он считает ответственными за неоказание ему помощи – Чернозуб и Горшков, известные в колонии как Шурик и Длинный. Шурик, кстати, из скоморохов…

– А имя главаря банды тут есть?

– Этого нет. То ли покойник был не в курсе, то ли… даже в своей отчаянной ситуации побоялся поминать босса всуе. Однако на этих двоих материала достаточно – определенно тянет на кол или колесование. Три уже совершенных похищения описаны – без подробностей, но по существу. Не все детали я разобрал…

Тупо смотрю на пустой пакет, где недавно было печенье – сам не заметил, как все сожрал, неловко даже. Собираюсь с мыслями:

– Сейчас, в общем‑то, детали не принципиальны. Действовать будем так. У вас же есть камера в служебном планшете? Отфотографируем всю книжку, каждую страницу. При этом оригинал надо каким‑то образом переправить из колонии в надежное место…

Вопросительно смотрю на Немцова. Тот слегка улыбается:

– Как то ни странно, у меня до сих пор есть друзья, которым небезразлична моя судьба. И один из них волею Основ дослужился до подполковника в одном из опричных управлений. Я могу отправить ему письмо… вернее, бандероль.

– Опасно, письма в колонии просматривают.

– Хоть это и против правил, кто‑нибудь из персонала не откажет мне в любезности и донесет бандероль до почтового ящика в Седельниково. Собственно, милые дамы не раз уже выручили меня таким образом.

Хмыкаю:

– Мы что, доверим свою безопасность Почте России? Ну в смысле Государства Российского.

Немцов смотрит на меня непонимающе:

– Ты на что намекаешь, Егор? Никто не будет рисковать спиной, задерживая корреспонденцию, а в случае утраты бандероли плетьми не отделаешься… А, забыл, что ты… не из этих мест. У вас по‑другому?

Потираю глаза – бессонная ночь сказывается:

– У нас, да, по‑всякому бывает. Не думал, что одобрю когда‑нибудь такие зверские методы наведения дисциплины в казенных учреждениях. Но сейчас нам это на руку. Как только бандероль отправится по адресу, мы потолкуем с обоими нашими фигурантами. У вас ведь здесь тоже есть математическая теория игр?

– Разумеется, – Немцов улыбается краешком рта. – Как и любому, кто чем‑либо руководил, мне доводилось применять на практике дилемму заключенных. Правда, никогда прежде – столь буквально.

* * *

– Вы поймите, изначально речь не шла ни о каких похищениях! – Длинный бурно жестикулирует и поминутно поправляет треснувшие очки. – Я полагал, мы будем предлагать молодым магам работу, статус, будущее! Можно сказать, поможем тем, кто оступился, найти дорогу в жизни! Просто… по неофициальным каналам.

Подавляю зевок:

– Да‑да, я уже понял – это была практически благотворительная деятельность. Но что‑то же ты получал, а, Горшков?

Обычно я обращаюсь к персоналу на «вы», но тут уже не тот, как говорится, контекст. Фотографии записной книжки Бени и почтовой квитанции мгновенно сделали Длинного готовым к сотрудничеству и разговорчивым – даже чересчур. Для усиления эффекта Немцов провел краткий ликбез по Уголовному уложению, одни статьи которого предусматривали каторгу («а устроиться везде можно»), другие – чрезвычайно длительные и неприятные казни. И грань между этими статьями определялась во многом тем, кто первым даст показания на подельников. Во‑первых, следственные органы ценят чистосердечное раскаяние, во‑вторых, многое зависит от угла, под которым они сразу увидят события.

Поэтому Длинный – как, уверен, и Шурик Чернозуб, с которым сейчас в другой подсобке беседует Немцов – скажет сейчас что угодно, чтоб выгородить себя. Вот только мне нужна правда о том, что здесь происходит, а не что угодно…

– Поначалу получал кое‑что, – признается Длинный. – Но меньше, чем было обещано. У меня четверо по лавкам, семью на жалованье не прокорм… – должно быть, лицо у меня такое, что Длинный обрывает эту жалобную песнь на полуслове. – Но с лета ничего не платили – мы же никого и не переправили. Я уже надеялся, что все понемногу сойдет на нет, а вот Чернозуб дергался – он задолжал крепко, у серьезных людей на счетчике стоял. Это его была идея с «Эскейпом». И как назло никто не инициировался три месяца, так Чернозуб озверел совсем. Батурина зубами был готов выгрызать, как я его ни отговаривал.

– Эти все подробности ты запишешь. Сколько успеешь. Меня сейчас интересует – Фаддей Гнедич был организатором похищений с самого начала?

Вопрос о главаре я задал в первую очередь – и был даже слегка разочарован ответом. Выходит, пижон Чугай не пытался направить меня по ложному следу, являясь в облике Гнедича.

– Да, он это и предложил. Еще до всякого попечительства, но Гнедичи тогда в силу входили, все думали, что Строгановы уже не вернутся… – Длинный смотрит на меня с опаской, но я сохраняю покерфейс. – И говорю же, это совсем не звучало тогда как похищения. Знал бы, что придется хлороформом ребят глушить – в жизнь не вписался бы в этот блудняк. Фаддей Михайлыч говорил, мол, определим магов в правильные места, всем польза выйдет… Убедительный такой был.

Фаддей? Убедительный? По моим впечатлениям, он и ребенка не убедит отдать конфетку…

– Знаешь, что странно, Строганов? Весной Гнедич как будто другим человеком был. Энергичный – идеи выдавал, что твой фонтан. Всего‑то он хотел, на все у него был план… Говорил еще… сейчас припомню… «Мне многое надо, и я много отдам», вот как. А потом уже осенью приезжал – так будто подменили мужика. Спрашивал, почему товар не поставляем – но даже без особого интереса, будто ему все равно.

– А почему ему, на самом деле, не все равно? Суммы, которые ты назвал – по меркам Гнедичей мелочь, они же богаты…

– Гнедичи, быть может, и богаты, но поговаривают, Олимпиада Евграфовна сурова больно, семейство в черном теле держит. А Фаддей… слухи ходят, и сам вроде обмолвился пару раз… он азартен больно… был. Деньги семейные тайком от матери вложил в дело, которое считал верным, а оно возьми да и не выгори. Вот и вздумал поправить финансы, благо как раз тогда дела колонии стал решать. Но попал из огня да в полымя.

Весной Гнедичи уже решали дела колонии… А ведь еще в начале осени многие верили, что Тара под Бельскими. Вот оно как.

Впрочем, теперь у меня есть окорот на Гнедичей. Фаддей – старший мужчина в семье и глава рода… формально, по крайней мере. Это же надо так бояться родную мать, чтобы впутаться в аферу с работорговлей – лишь бы не признаваться в нецелевом вложении семейных средств. Более того, в этой афере расплатиться собственной природой, превратившись из активного обаятельного жизнелюба в безвольную блеклую тень, живущую какой‑то инерцией принятых раньше решений.

Хорошо, что я на предложение Чугая не согласился. Тем более что мы отлично справляемся и без него.

– Что еще ты хочешь узнать? – нервно спрашивает Длинный.

Вроде я узнал все, что мне было важно. Теперь главное – получить это в письменном виде, потому что задушевную беседу к делу не пришьешь.

– Я вот тут бумагу принес. Не спеши, все опиши подробно. Особенно про Фаддея Гнедича: что говорил, какие отдавал распоряжения, чем сам ручки замарал… Правду пиши, додумывать не надо ничего. Я тебя здесь запру, для порядка. Сиди тихо, это в твоих самых лучших интересах. Что успеешь записать – следствие узнает из твоих показаний, что не успеешь – из показаний Чернозуба, тут уж не обессудь.

– Конечно, конечно, уже пишу!

Запираю дверь снаружи. За месяцы работы по обслуживанию коммуникаций Немцов успел обзавестись ключами от множества технических помещений. Заключенному не положено их иметь… но что у нас тут вообще происходит как положено?

Немцов как раз выходит из двери другой подсобки и тоже запирает ее. Спрашиваю:

– Ну как, раскололся твой клиент?

– Соловьем разливается, – усмехается Немцов. – Валит все на Фаддея Гнедича, естественно. А самого его, разумеется, обманули, взяли в оборот, заставили.

– Это уж как водится. Длинный тот же номер исполнял.

Немцов устало приваливается к толстой трубе:

– Через час‑другой у нас будет это все в записанном виде. Что ты намерен делать дальше, Егор?

Потираю виски. Очень все стремительно произошло, я не успел толком спланировать. Но целей у меня было две – обезопасить воспитанников от похищений и обломать рога взявшим много власти Гнедичам. Нужно ли для выполнения этих целей привлекать власти? Посадить Фаддея всерьез и надолго – приятная перспектива, но это сделает всю семью моими открытыми врагами, а готов ли я к этому сейчас? Я сам пока еще заключенный, со мной много чего может произойти – в колонии трудно себя защитить. С другой стороны, так ли важен Фаддей для Гнедичей? Номинально он глава семьи, но наследник‑то – Николай. Хотя если всплывет, в какие схематозы замешан Фаддей, пострадает репутация семьи. Но не фатально, это Сибирь, здесь издавна вопросики решаются по‑своему, и часто без вовлечения Государства.

В общем, какой‑то козырь против Гнедичей я получил, но не сказать, что разбил их в пух и прах. И, пожалуй, мои позиции будут крепче, если мы не станем запускать официальное расследование, а я придержу компромат в надежном месте и выдвину требования.

Делюсь этими соображениями с Немцовым. Он пожимает плечами:

– Сам понимаешь, Егор, если бы я сейчас стал настаивать на доверии властям и важности неукоснительного соблюдения установленных законом процедур, это было бы несколько лицемерно. Сам я свои проблемы решал… разными методами. Последствия – за мой счет. Это твоя жизнь, твои враги, твоя ответственность. Дам тебе, пожалуй, один совет.

– Какой?

– Иди поешь. Уже ужин.

Едва он это говорит – ощущаю неприятную резь в желудке. Когда я в последний раз ел? Похоже, вчера, то есть сутки назад. Но ведь и Немцов тоже.

– А вы, Макар Ильич?

– Из нас двоих растущий организм – у тебя, – усмехается Немцов. – А мне в подмогу лучше пришли Тумурова. Не в обиду тебе будь сказано, но если наши фигуранты решат взбрыкнуть и дойдет до драки, толку от него будет побольше, чем от тебя. А тебе еще решения принимать, этого не стоит делать, когда уровень сахара в крови низкий.

Тревожно оставлять стратегический на данный момент ресурс без хозяйского пригляда… но по существу Немцов прав, я изрядно вымотан, и как боец Гундрук определенно стоит большего, чем я.

Возвращаюсь в казарму, нахожу Гундрука и отправляю на дежурство. Орчара доволен, как танк – рассчитывает на продолжение приключений. Я, наоборот, надеюсь, что в этот раз обойдется без них, все произойдет быстро и скучно.

Очень кстати дежурный сигналит выдвигаться на ужин. Никогда раньше самые обычные макароны с сардельками не казались мне пищей богов.

И все‑таки что‑то на ужине не так… Обвожу столовку взглядом. Место Гундрука напротив меня свободно, но я же сам его отослал… Остальное вроде бы все как всегда: рядом шумно чавкает Степка, пацаны тусуются обычными группками, девчонки сгрудились за своим столом… и вот их сегодня меньше, чем должно быть.

Нет Вектры.

И Аглаи тоже нет.

А вот это хреново… Еда – это не какая‑то там ерунда вроде уроков, отработок или торжественных построений. Это дело серьезное, даже отрезки из своего вонючего подвала пожрать выбираются строго по графику. Ни разу не видел, чтобы кого‑то заставляли идти в столовую, а вот пропустить прием пищи можно разве что по очень серьезной причине.

Может, Гнедич каким‑то образом узнал, что мы под него копаем, и принял меры? Мы с Немцовым не слишком его опасались – он с дня прибытия в колонию вел себя пассивно и как‑то совершенно беззубо. Но вдруг мы этого полузомби недооцениваем? Потому что если он решил нанести удар, то не ошибся с направлением. Моя девушка – моя самая уязвимая точка…

Вот было у меня ощущение, что слишком уж гладко у нас все проходит!

Наскоро проглатываю непрожеванные макароны, бросаю посуду на столе – Мося уберет – и подхожу к Фредерике:

– Что‑то случилось? Почему Вектра не пришла на ужин? Она здорова?

– Была здорова, – староста Ведьм хмурится, брови сдвигаются в монобровь. – Не говорила, что ужинать не придет. Они с Гланей вышли поговорить… В сторону танцпола вроде выдвинулись.

Вот это совсем нездорово. Танцполом иронически называют заставленный мусорными контейнерами пятачок среди складских и хозяйственных построек. Там с трудом паркуется грузовик – как раз на той неделе мы с пацанами водородные баллоны разгружали. Из‑за убогого состояния того, что в доисторические времена было асфальтом, на танцполе не то что танцевать – просто ходить довольно неприятно. Недалеко – в колонии все рядом – но место уединенное. Днем там суетится хозяйственный персонал, а вот по вечерам обычно никого.

Уже на полпути вспоминаю, что забыл в столовке куртку – ну и черт с ней. Можно, конечно, магией отвести от себя пронизывающий ветер, но не хочется тратить ману на ерунду. Кто знает, на что сейчас понадобятся силы…

Обе девчонки, моя подруга и рыжая стерва, стоят возле обшарпанной кирпичной стены. От сердца чуть отлегает – Вектра жива‑здорова, хотя, кажется, чем‑то расстроена; похоже, разговор идет напряженный. Шагаю к ним насколько могу быстро – земля под ногами покрыта толстым слоем льда. И когда я уже рядом, Аглая кричит – слова уносит ветер – отнимает что‑то у Вектры и с силой, зло швыряет эту вещь в стену.

Когда я подбегаю, Вектра стоит на коленях и собирает осколки – руки в крови, по щекам бегут слезы. В сугробе – фигурка изящного дома‑терема, сияюще‑белые искусственные снежинки перемешаны с грязными настоящими. Это мой подарок, его Аглая разбила.

– С‑сука, – бросаю ухмыляющейся эльфийке и протягиваю Вектре руку. Она не принимает… ну да, защитный контур в браслетах. Медленно, неуверенно поднимается сама.

Вектра даже не всхлипывает – крупно дрожит всем телом, лицо опухло от слез. Сколько же она плакала… Синяков на ее теле я не видел ни разу, но есть способы причинить боль, не оставляя следов.

Я не должен был такого допускать. И больше не допущу.

Провожаю свою девушку к корпусу. Прошу:

– Из‑за игрушки не плачь, я тебе куплю еще хоть тысячу таких. Расскажи наконец, что происходит! Почему эта стерва тебя обижает?

– Она… н‑нет, не обижает, – всхлипывает Вектра. – Р‑рука… я сама порезалась. Не надо, Егор, не сердись…

Сжимаю зубы. Это все я уже слышал. Моя девушка мне врет. Не ее вина – ее явно запугивают. Я слишком долго это игнорировал.

Девчонки шелестящей стайкой тянутся из столовой. Сдаю все еще плачущую Вектру с рук на руки Фредерике:

– Отвечаешь за нее головой. Глаз не спускай.

– Ладно, ладно, раскомандовался тут… – ворчит Фредерика, обнимает Вектру за плечи и уводит в корпус.

Кхазадам можно доверять, мои дальние предки вообще народ надежный – не то что эльфы эти психованные.

Резко разворачиваюсь и иду назад, к танцполу. Волевым усилием разжимаю кулаки, а то ногти чуть не крови впились в тыльную сторону ладоней.

Аглая не делает попытки уйти – так и дожидается меня на крохотном пятачке среди кирпичных стен. Несмотря на пронизывающий холод, она сняла не только куртку, но и форменную рубашку, оставшись в маленькой черной майке – но ее вываленные наружу прелести сейчас радуют глаз не больше, чем набитые мусором мешки. Алые волосы развеваются на ветру, в ушах блестят крупные серьги‑кольца, украшенные перышками.

Шагаю к ней, впечатывая в асфальт каждое слово:

– Что. Ты. Творишь?

Стерва довольно ухмыляется. Неужели ей настолько нужно мое внимание, что она добивается его хотя бы и вот так?

Девочек бить нельзя. Даже таких, даже когда очень хочется.

Но – как там было в том меме? Наша собака не кусается, она делает больно иначе.

Закручиваю вокруг Аглаи ледяной вихрь. Он не касается ее тела – но должно стать очень некомфортно.

– Ты портишь жизнь моей любимой девушке. Я этого так не оставлю.

– В самом деле? – Аглая счастливо улыбается. – И что ты сделаешь, Строганов? Ударишь меня?

– Не буду мараться. И делать мне ничего не придется. Ты в красном рейтинге, Разломова. Плюешь на правила и мешаешь всем жить. Одно мое слово – и ты уедешь на каторгу. Если еще раз…

Аглая запрокидывает голову и заходится в приступе хохота. От ее тела летят искры, смешиваясь с моим вихрем.

– Вот это – слова не мальчика, но истинного аристократа! – выплевывает она сквозь смех. – А разговоров‑то было! Такой был борец с системой! А как смог к ней присосаться, заслужил милость начальства, родственнички на горизонте замаячили – тут наш Егорка и стал собой! Показал, так сказать, истинное лицо!

Господи, и так день тяжелый выдался, а тут еще вот это…

– Да мне плевать, что ты говоришь и думаешь, Разломова. Просто. Оставь. В покое. Мою. Девушку. Еще раз увижу, что она из‑за тебя плачет…

– Из‑за меня? – вокруг Аглаи взвиваются ворохи искр. – Думаешь, Вектра плачет из‑за меня? Совсем дурак или прикидываешься? Почему тебе надо было выбрать самую добрую, самую ранимую девушку?

– А кого мне надо было выбрать? Такую тупую шлюху, как ты?

– Да, тупую шлюху! Это тебе подходит! Потому что ты сам такой. Не понимаешь, да? Зачем ты подарил Вектре шар со своим домом – в который никогда ее не приведешь? Женишься на ком надо будет, а «любимую девушку» вышвырнешь на помойку! Аристократы всегда так делают, всегда! Правда думаешь, что это из‑за меня она плачет?

Это жестоко, несправедливо… но правда. В глубине души я знал ее с самого начала. Обязательство жениться на достойной и продолжить род я принял вместе с фамилией. Но это же после колонии, после вступления в наследство – все равно что в следующей жизни! А в этой нам с Вектрой было так хорошо!

Мне. Мне было хорошо.

Это понимание причиняет боль – и я обрушиваюсь на ту, что стала ее источником:

– Знаешь, почему ты всегда будешь ублюдком, Гланя? Не по рождению! Ублюдок – это состояние души. Ты сожгла дом своей семьи. Ты все вокруг себя выжигаешь. Только и можешь, что разрушать! Безо всякого смысла.

Аглая снова смеется, широко раскидывает руки – и мусорный бак за ее спиной вспыхивает. Тут же – второй. Третий. Еще и еще. Загорается здание. Другое здание.

Так, только не раздувать огонь! Лишить его воздуха. Душу пламя в самом крупном из горящих складов. Оно тут же вспыхивает в двух… трех других местах. Пытаюсь порывом ветра вжать в сугроб саму Аглаю – и не могу. Огненное марево вокруг нее свилось коконом. До эльфийки не добраться. Потому что…

…потому что это – инициация второго порядка.

Без паники! Все это пламя мне не задушить. Помощь идет, надо продержаться! Склады – что там? В этом, левом – целый стеллаж заправленных водородных баллонов. Огонь… уже почти там. Рванут баллоны – сметет нас обоих, хоронить будет нечего. Давлю. Душу. Убираю воздух. Кровь хлещет из носа – плевать. Обрушиваю сверху снег с ближайшей крыши – он с шипением испаряется, не достигнув пламени. Снова пытаюсь убрать воздух вокруг огня – не хватает эфира, я выплеснул все досуха. Аглая, не помня себя, хохочет – она не разумная сейчас, а чистое воплощение вышедшей из берегов стихии. Пламя подбирается к баллонам.

Они взорвутся – вспыхнут казармы, наша и девушек. Обе – со стороны входа. А внутри – решетки на окнах.

Даже если помощь мчит со всех ног – она не успеет.

Мне нужен эфир.

И он у меня есть. Не думаю, откуда. Много – сколько не было никогда. Весь эфир мира, наверное.

Я методично убиваю огонь – сперва от угла с баллонами, потом дальше от них, везде. Убираю воздух, обрушиваю на пламя пузыри чистого вакуума. Крупные очаги окружаю куполом неподвижного воздуха – он быстро выгорит, а новый не поступит. Дым выедает глаза, дышать тяжко – рву на себя холодный воздух сверху, создав пузырь, и продолжаю бороться с пламенем.

Склад с баллонами потушен – но я продолжаю гасить огонь, это так хорошо, так легко! Не в человеческих силах – прекратить тратить эфир, когда его так много, когда никаких ограничений нет, когда возможно все. Кажется, всю атмосферу Тверди я способен сейчас собрать в ладонь.

Последний язычок пламени гаснет – и я падаю в горячую воду, которая пять минут назад была снегом. Опустошенный, не в силах не то что шевельнуть пальцем, но хотя бы моргнуть, хотя бы прикрыть глаза.

И поэтому вижу все, что происходит дальше. Аглая тоже медленно начинает падать – но не успевает коснуться земли. Среди клубов дыма возникает фигура… это гоблин. Шурик. Скоморох.

Быстро глянув на меня, он подхватывает Аглаю, перекидывает через плечо – и тает в дыму.

А я лежу в обгорелых обломках и бессильно смотрю, как с низкого неба падают хлопья пепла.