Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)

– Ого! – шипит Стёпка. – Тут знатный баульщик тулится! Зырь!

– Чего? Нормально говори, Нос.

– Ну это самое! Хозяин здешний, говорю, барахольщик!

Рыбак рыбака видит издалека, ну. Вслед за Степаном я примечаю, что рядом с хижиной разложены горы мелких вещичек, давно заросших грязью. Зажигалки, фляги, куски складных стульев и спиннингов… Кажется, в основании одной из груд торчит даже приклад ружья.

Кстати, о рыбаках.

– Кх-х!

Гоблин подпрыгивает с верещанием, а я нет: в отличие от Степана, который про все забыл при виде груд барахла, я засек и скрюченный силуэт с удочкой у самой воды.

Сгорбленная фигура разворачивается, и на нас взирает сморщенное лицо, напоминающее с трудом пережившее зиму в подвале яблоко.…Нет, не взирает. На глазах у старика бельмы – такие же, как у его собратьев, уже мною встреченных.

– Давно-о… – скрипит он.

– Мир вам, – ляпаю я ему приветствие, непонятно из каких фэнтези-книжек выскочившее не язык. Показалось, что уместно будет. – Что «давно»?

Ответ очевиден, но надо дать пожилому э… пожилому йар-хасут закончить мысль.

– Давно тут никого не было… – хрипит сморщенный карлик.

– Это Нос, – представляю я ошалевшего Степку, – а я… гхм… вы, наверное, и сами знаете, кто я?

– Хи-итрый, – тянет старик, – ну, может, и знаю… Может и чую… Коли так, буду тебя звать Проростком. Никто не ждал – а он, гляди-ка, пророс! Хе-хе-хе!

От Проростка я не в восторге, ну да ладно.

– Отлично, уважаемый. А мы вас будем звать Клубень, – бельмастый карлик, и вправду, очень похож.

– Чего это⁈ – возмущается дед. – Мое имя… э… Лодочником меня звать, в общем!

– А меня тогда звать не Проросток, а… Некто Никто.

Опять же не знаю, отчего я это брякнул. У приятеля в соцсети такой ник был. Претенциозный.

– Ладно, – соглашается дед, пожевав губами. – Равновесно. Меняю Проростка на Некто Никто, а ты меняй Клубня на Лодочника. А то – ишь…

Стёпка тоже хочет что-то сказать, но я пихаю его кулаком: только попробуй! Стой молча!

– Как рыбалка, уважаемый Лодочник? – интересуюсь я.

«Ничто не обходится так дешево и не ценится так дорого, как вежливость». Я думал, что это Геральт из Ривии, но однажды на квизе выяснил, что так говорил Дон Кихот. А Геральт чутка по-другому.

Оба великих воителя были правы, и Лодочнику внимание приятно.

– Давненько уж не было клева, – сетует он. – Вот раньше! У-у! Раньше, случалось, такой улов!

– А кого вы здесь ловите? – не удержавшись, всё же встревает гоблин. – Каких рыбов?

У Степана временами дислалия, давно уж заметил. Когда волнуется. Он говорит, «это у нас имейное».

Лодочник ухмыляется:

– Дык в основном человеков. Раньше еще лаэгрим попадались, а один раз – у-уу! Вот такого урука поймал! Черного, как сом под корягой.

Степан затыкается, а я думаю, как бы лучше сформулировать.

– Что вы говорите! Очень интересно. А откуда они в реке… берутся?

– А кто переплыть сам пытается, – поясняет дед. – Ну и кого Карбалык не схарчит, тех, стало быть, я выуживаю.

– А Карбалык – это кто?

Дед указывает костлявым пальцем куда-то в туман, где темнеет крупный массив, принятый было мною за маленький островок.

– Хэ-хэй, Карбалык!

В ответ остров содрогается. Да и берег содрогается тоже! Потому что дедов Карбалык, что бы это такая за тварь ни была, разинул пасть и ревет! Что-то среднее между «р-р» и «му-у», как десяток турбин от боинга.

Половину тумана сдувает, Степка со страху приседает на корточки. Вдали различима туша, поросшая кустарником и осокой, по бокам два белесых глаза, посередине вот это орало.

Вода в реке начинает бурлить – и в ней точно щупальца замелькали. Прямо на берег сейчас полезут!

– А-а, там осьминоги! – вопит Степан.

– Хорош, Карбалык! – велит Лодочник, и монстры утихомириваются. Гладь реки моментально приходит в безмятежное состояние, и туман наползает снова: как в старой игрушке про зомби против растений.

– Какие еще осьминоги? – недоволен дед. – Откуда у нас в Изгное осьминогам взяться? Миноги, а не осьминоги, тюрик! Но ты их бойся: ногу такому как ты откусят и не подавятся.

Ладно, дедуля продемонстрировал силу. Продолжаю дипломатические маневры:

– А зачем кому-то понадобилось через реку переплывать?

– Вот и я говорю: зачем? – соглашается Лодочник. – Сидели бы тут со мною на бережку. Ан нет: выбраться хотят.

– А с той стороны, – уточняю я, – выход?

Бельма карлика дергаются – даже будто бы трещина прорезается.

– С той стороны – Изгной. Меновые ряды, селения, дворец Хранителей, сердцевина Изгноя… Да ты вроде знать это должен, как тебя? Никто?

Прозвище ему явно не нравится: произнося его, карлик кривится, словно чует какой-то подвох. Но соблюдает уговор.

– Должен, – соглашаюсь я, – просто не понимаю: если там – Изгной, а им надо наружу… То зачем же они туда доплыть пытаются?

Лодочник со значением хмыкает:

– Тут дело тонкое! Что наверху, то и внизу, смекаешь? Самый-то главный, торный выход наружу – он как раз в самой глуби. Соображаете?

«Ну да, – хочется мне сказать, – конечно, соображаю: выход из данжена – в конце данжена». Но удерживаюсь.

Зато Степка кивает:

– Это как если взять рот и жо… – тут я отвешиваю Степану нормального такого леща, и гоблин почти влетает своим гордым носом в кучу барахла.

– Мудрое наблюдение, уважаемый. Но нам бы все же какой-то менее радикальный способ выйти наружу. Не через… гхм… сердцевину Изгноя. Его мы непременно навестим, но не в этот раз. Нужно подготовиться. Зная народ йар-хасут, я уверен, что вам известны… хм… и другие пути наверх, кроме главных.

Бельма старика опять дергаются. Широкие ноздри – тоже. В своем закаменевшем ватнике он напоминает черепаху, которая тянет голову на тонкой шее из панциря.

– Какой-то ты… Неправильный отросток…

– Никто, – напоминаю я, – то есть Некто Никто. Поэтому и неправильный. Ну так что насчет выхода?

– Хи-итрый, – снова тянет старик. – Столько узнал от меня, а о себе ни слова не рассказал. Так не пойдет, отпрыс… тьфу ты… Никто, конечно. Сыграем в игру?

…В игру.

Глава 20
Меня объегорил Никто!

Лодочник тащит из мусора перекошенную шахматную доску, а потом – мешочек с камнями. Камни самые обычные, такие здесь повсюду под ногами – черные и белые, обкатанные водой до гладкости.

– В какую игру? – уточняю я осторожно, чувствуя, как напрягается спина. – В шашки? Какие правила?

Лодочник, вытряхнув камушки из мешка, пересыпает их из ладони в ладонь. На морщинистой морде – транс, пальцы поглаживают каждый камень с нежностью.

– Вот это приятное, – бормочет он, выхватив белый камень и поднеся его к незрячему глазу, словно способен разглядеть что-то своим бельмом. – Новый год, конфеты, ящик с игрушками… мр-мр-мр… деревянный, с газетой на донышке… канцелярские скрепки… сова с белой посыпкой, зеленая…

Камушек ложится на доску с тихим стуком.

– А это тяжелое, мр-рм… – он катает черный камень между ладонями. – Скорая помощь, ехать в больницу или не соглашаться…

Черный камень встает рядом с белым.

– А тут окончание школы! – белый камень почти подпрыгивает в его руке. – Шампанское на выпускном… – белый.

– Обучение грамоте в земской школе! В двадцать лет! – опять белый, и в голосе слышится чужая радость. – Государев букварь бесплатно для всех!

– А это Великая война началась… – черный камень падает на доску тяжело, со стуком.

– А это пошли с отцом на синематограф! Бородатый гном крутит ручку… – белый легко порхает на свое место.

Лодочник один за одним выкладывает самые обычные камни… И мы со Степкой совершенно другими глазами начинаем смотреть на здешнюю гальку под ногами. Она усыпает берег толстым слоем, хрустит под ботинками.

Ладно, гоблин глядит скорее с недоумением, переминается с ноги на ногу. А вот я… Я тоже начинаю что-то слышать.

Те самые шепоты, бормотание, выдохи. Теперь они складываются в слова. В образы у меня в голове. В пустяковые, смутные картинки – стоит лишь захотеть увидеть или услышать. Цветной ковер на стене с выцветшими розами, тень на ступенях парадного в полдень, выцветшая фотокарточка в треснувшей рамке… «Колька, вынеси попить!», «Нужна гистология», «За многолетнюю службу…» Но гораздо, в сотни раз больше других воспоминаний. Старинных. Древних! Воины рубят друг друга саблями, кровь брызжет на утоптанную землю, уруки в мохнатых шапках скачут по степи на низкорослых конях, плывут струги с парусами по широкой реке…

Моргаю, трясу головой – так с ума сойти можно! В висках начинает пульсировать боль. Что мое – мое. А чужого не надо! Образы и голоса нехотя отступают.

– Здеся все такое? А вот это чего, например? – Степка поддевает носком ботинка угловатый камушек с острым сколом.

– А ну, не топчи, как слон волосатый! – ругается Лодочник, бросаясь к камню. – Это, вишь, с острым краем, хотя и старое, не обтерлось еще… Давно я его искал, по всему берегу ползал… Такие ценятся на особицу!

Подавляю желание всмотреться в этот камушек. «С острым краем»… что-то недоброе в нем чувствуется. Лишнее это сейчас. Задача – выбраться!

Снова перевожу взгляд на доску. Криповый дед выставил камушки в три ряда с каждой стороны – точь-в-точь как для шашек.

– Какие ставки? – спрашиваю прямо.

– Выиграешь – и я вам открою портал, – щерится Лодочник, обнажая редкие желтые зубы. – Проиграешь – не обессудь!

Обвожу взглядом побережье. Теперь сложенные из камней пирамидки, разбросанные повсюду, воспринимаются совершенно иначе. Их десятки, может, сотни – старые и новые, высокие и низкие.

– Да, – кивает слепой карлик, мистически уловив направление моих мыслей. – Они все проиграли. Кто-то хотел, чтобы я его перевез через темную воду… Кто-то – чтоб выпустил обратно наверх.

Судя по количеству пирамидок, этот подболотный чемпион не проигрывал вообще никогда. Тысячи партий, тысячи жизней.

Откашливаюсь, горло пересохло.

– У меня есть несколько вопросов.

– Хватит болтовни, – нетерпеливо машет рукой он, и рукав тулупа шуршит. – Срубишь мой камень – отвечу на твой вопрос. Один камень – один вопрос! Уговор?

Я медлю секунду, потом соглашаюсь:

– Эм… Равновесно. Но всё-таки насчет правил, уважаемый, надо договориться… на берегу, так сказать. Во что играем? В шашки? А может, в поддавки? Откуда я знаю, может, вы только в шашки умеете!

Лодочник подбоченивается, песок сыплется с тулупа мелким дождем:

– Я-то? Во всё умею! У меня, милый мой, не голова, а этот… Как его, ваш… компуктер! Я тут сидючи, преисполнился в познании… Но только смотри мне! – грозит узловатым пальцем, ноготь на котором черный и толстый. – Чтобы игра была настоящая! Без обмана чтоб. Будешь жульничать…

Он выхватывает откуда-то из-под полы двух сушеных раков, панцири блестят в тусклом свете.

– Волшебные, – поясняет Лодочник с гордостью. – Мы с тобой сядем на раков. Кто будет жульничать – того рак клешней цапнет за мягкое место. Согласен?

– Слыш, Никель… Нитка… Короче, братан! – шепчет Степка, подступая ближе. – Хочешь, я на рака сяду вместо тебя? Я, если что, терпеливый, ужас! Меня в детстве осы кусали – даже не пикнул!

Отмахиваюсь, не отрывая взгляда от Лодочника:

– Погоди, Нос. Итак, условия договора! Играем в реально существующую игру, честно: используем собственные силы, подсказками, помощью других не пользуемся. Я выиграл – ты нам открываешь дорогу обратно в наш мир. Вот туда, откуда мы появились. И чтобы времени наверху прошло… ну, скажем, полчаса. Не больше! Я проиграю – я остаюсь здесь навсегда. Ну а если я твой камень срубаю – отвечаешь на мой вопрос. Каждый раз, честно и полно. Уговор, дядя?

– На раках, на раках сидим, – скрипит Лодочник, потирая руки.

– Не могу запретить взрослому йар-хасут посидеть на раке. Ладно, уговор.

Жмем руки: ладонь у карлика твердая, точно старая древесина, с глубокими трещинами-морщинами.

– Играть будем… – торжественно провозглашаю я, выдерживая паузу, – в «Чапаева»!

И начинаю проворно переставлять камни по своему усмотрению.

– Мои белые! – объявляю походя.

– Нечестно! – вопит старик, брызгая слюной. – Нету такой игры! Чичир, куси его немедленно!

Но рак, которого я аккуратно подложил под колено, не двигается. Потому что есть такая игра! Советская классика.

– Объясняю правила, – невозмутимо говорю охреневшему карлику, стараясь говорить медленно и четко. – Тур первый – «солдатики». Задача – сбить камень противника своим камнем, нанеся по своему камню один щелчок, не больше. Если не справился, или если твой камень вылетел за пределы доски – ход переходит противнику. Справился – продолжаешь бить дальше!

И пуляю своим белым камушком по черному ряду, вышибая сразу два. Камни со стуком катятся по земле.

– Нечестно! – голосит Лодочник, изо рта несет затхлостью и тиной. – Хрен тебе, как тебя… Ты, Никто! Не буду в это играть!!! Уй-юй-юй-юй-юй…

Это второй рак вцепился ему прямо в задницу, разрезав волшебной клешней тяжелый тулуп, как бумагу.

– По уговору с меня два вопроса, – напоминаю я спокойно.

– Не буду я отвечать! Ой-ой-ой-ой-ой! Чир, хорош уже, отпусти! Ладно, спрашивай, мучитель!!!

Размышляю, потирая подбородок.

– Сколько лет тут сидишь, лодочник? Точно.

– Сколько-сколько… Давно! Дюжину лет и еще одиннадцать месяцев. До этого мой отец службу нес, а до него – дед.

– А тебе годков сколько? – второй вопрос не менее важен.

– Мне-то? Сорок! Сорок кругленько!

Уже сносно. Я-то начал бояться, что здесь какой-то мистический Харон, помнящий времена древних скифов. Или как в этом мире… древних снага? Но все попроще. Обычный, получается, перевозчик, всего-то сорокалетний мужик. Правда, выглядит плоховато – на все семьдесят. А что у него плотоядный остров в подчинении – это, считай, служебный ресурс.

Играем дальше. Я щелкаю по камням с хирургической точностью.

Лодочник встречает каждый вылет черного камня с доски горестным завыванием, раскачивается взад-вперед. Но протестовать больше не решается – рак его основательно приструнил. Белые уверенно наступают, захватывая один ряд за другим, черные не нанесли ни одного удара – Лодочник даже не пытается.

Расспрашиваю об устройстве мира йар-хасут, мотаю на ус каждое слово. Наконец, черных камней на доске не остается вовсе.

– Второй раунд! «Матросики». Переворачиваем камни обратной стороной.

Во втором раунде я увлекаюсь, прицеливаясь слишком долго – мой собственный камень от сильного щелчка улетает с поля.

Лодочник с торжествующим воплем склоняется над доской, тулуп волочится по земле.

– Сейчас мы тебя, Отросток! Покажу тебе кузькину мать!

– Не грози Южному Централу, Клубень! – парирую я.

Паромщик оказывается на диво опасным соперником – даром что слепой! Пальцы у него чуткие, слух острый. Не следовало давать ему шанса на удар – этак он мне и хода не даст! Как я ему – в прошлом туре. Карлик методично расстреливает ряды белых – не хуже, чем я только что бил по черным! Каждый щелчок выверен. Отвоевывает пару рядов… И почти что третий… Наконец, на доске остается всего один белый камень, сиротливо белеющий на темном дереве.

Степка, бесшумно обойдя карлика сзади, извлекает из-за пояса шип лезвоящера и молча кивает сперва на оружие, а потом на морщинистого йар-хасут. В глазах гоблина – готовность.

Мотаю головой решительно: «Не вздумай!»

И в этот момент черный камень, зацепившись за линию стыка двух половин доски острым углом, подскакивает, кувыркается в воздухе и… теряет приданный импульс, подкатившись к белому вплотную, однако не выбив его с доски.

– «Штыковая атака», – удовлетворенно сообщаю я Лодочнику, тычком по белому камню отправляя черный в стремительный полет за край поля.

– Нету такого правила! – вопит мой обиженный оппонент, хватаясь за голову.

Раки спокойны: есть. Правило законное.

– У меня новый блок вопросов, – извещаю карлика, откидываясь назад, – относительно Договора с йар-хасут одной кхазадской семьи на букву С.

– Ничего не знаю! – восклицает тот поспешно. – Я – простой паромщик! Мелкая сошка!

От щипка клешни притом не орет: правда, не врет.

– Ничего страшного, – успокаиваю, – мне сейчас любая информация сгодится. Рассказывай, что слышал.

Из карлика удается вытянуть следующее. Егорий Строганов в шестнадцатом веке заключил с Нижними Владыками Договор для себя и своих прямых наследников по мужской линии. Договор о первоочередном праве по собственной инициативе совершать то, что называлось равновесными сделками. Это значит – нечто значимое для Строганова могло быть обменено на что-то столь же значимое для Строганова; главы моего рода стали своеобразным мерилом всех вещей в этих краях. Грубо говоря, можно обменять память о первой любви или собственный палец на новое месторождение ценных ресурсов – не потому, что для Владык важны те любовь или палец сами по себе, а потому, что они важны для другой стороны Договора.

Трижды за жизнь каждый из старших Строгановых может затребовать неотклонную сделку – такую, от которой Нижние не имеют права отказаться, как бы им того ни хотелось. Правда, в ответ они сами выставляют цену, и не уплатить ее нельзя уже Строганову – долг красен платежом.

Слушая, я уже подраскатал губу на мировое господство – ведь для меня не имеет особого значения, кто правит каким-нибудь далеким Авалоном, значит, смена тамошнего правительства встанет недорого. Но тут все же выяснилось неприятное обстоятельство: власть Владык и Договора распространяется только на Васюганскую аномалию. То есть даже в колонии я не мог заключать сделки – в аномалию попадала лишь часть ее строений, ныне заброшенных и полуразрушенных.

И вообще, кажется, мои предки предпочитали сделки в области экономики и логистики, методично богатея на продаже леса и магических ингредиентов и обустраивая с помощью йар-хасут торные пути через негостеприимное Васюганье: для себя и для других купцов. Только вот захирели те пути, заросли мхом и осокой.

Ну что же… Новые возможности требовали тщательного осмысления и всестороннего взвешивания. История несчастного Парфена Строганова как бы намекала, что с йар-хасут расслабляться смерти подобно.

Существовали еще дополнительные соглашения к основному Договору – одно из них касалось обмена для других разумных существ, но здесь Лодочник подробностей вовсе не знал, раки не дали соврать.

Между тем белые матросы неумолимо доходят до края доски.

– Теперь, уважаемый, будут «мотоциклисты». Это уже посложнее… Фигурки составные.

Узнав, что камни, из которых я составил фигурки, нужно катать щелчком по доске, Лодочник воспрял духом, даже выпрямился, но тут же и сник. Я расстрелял всех черных, опять не дав ему шанса на ход.

– Ты свою магию используешь! Нечестно! Жульничаешь!

– Я и раньше использовал. Мои силы! Как и договаривались.

Раки бездействуют – все по уговору.

Наш недоделанный Харон чем дальше, тем злее, лицо уже перекошено. Ответы у него всё обрывочнее и всё менее информативные – вытянул я из этого персонажа, что можно было. Пора закругляться.

В это время у меня за плечом раздается нетерпеливое сопение Степки:

– Строга… Нектун… Слушай, а можно я у него кое-чем поинтересуюсь, а? У меня такой вопрос есть! Козырный вопрос, отвечаю! Прямо жжет изнутри!

Кошусь на гоблина с сомнением.

– Ваще конкретный вопрос, братан! Ты не пожалеешь!

– Какой? – спрашиваю устало.

Я это спрашиваю у Степки – с мыслью, что гоблин шепнет мне на ухо конфиденциально.

Но сам Степка это трактует как разрешение задать свой супервопрос прямо сейчас.

И, выпрямившись во весь свой невеликий рост и вытянув в сторону йар-хасут тощий дрожащий палец, торжественно говорит:

– Отвечай как забились! Как! Твое. Настоящее. Имя⁈ Полностью!

Рак у меня под ногой дергается, но не щиплет – вопрос законный. А вот Лодочник взвивается в воздух, точно сжатая пружина! На морщинистой роже – неподдельный ужас и гнев! И это совсем не смешно.

– Не-про-из-но-си-мый вопрос! – скрипит он, точно несмазанные ворота, которые трактором дернули. – Оскорбление паромщика! Нарушение древних обычаев!

Вдали шумно ворочается Карбалык, вода у берега снова вскипает телами адских миног. Берег содрогается.

Степка со страху становится только наглее – и прежде, чем я успеваю что-то сказать или сделать, ляпает громко:

– Забились – мой кореш срубает камень, ты отвечаешь! Про неправильные вопросы базара не было! Камень – вон он валяется, за доской! С темы теперь не соскакивай, дядя! Имя говори, полное имя!

– Уо-о! – ревет Карбалык и гонит высокую волну.

Миноги, щупальца или черт знает что – какие-то черные змеи с оскаленными пастями – выхлестывают на берег десятками, стремительно скользят к нам по мокрой гальке. Лодочник тычет скрюченным пальцем в гоблина, как только что Степка тыкал в него.

– Вот этого наглеца – взять!…Уоу!!! – рак-рефери по имени Чир уже болтается у него между ляжек, вцепившись мертвой хваткой.

Перевернулась доска с грохотом, разлетелись черные и белые камни-воспоминания по всему берегу.

Загораживаю Степку широкой спиной.

– Стоять всем! Нарушение уговора! Ты закончил игру досрочно – проиграл. Значит, должен нас выпустить! Мне воззвать к Низшим, Клубень? Этого хочешь⁈ Они любят, когда их по пустякам дергают?

Паромщик скрипит зубами, машет рукой и в полусотне метров от нас над берегом повисает темное зеркало портала. С той его стороны смутно угадывается линия леса. Обычного леса…

Рак шлепается со штанины Лодочника на землю с мокрым звуком. И…

– Я обещал только открыть путь! – визжит йар-хасут истерично. – Теперь бегите, если сможете! Если успеете!

Пинком отбрасываю атакующую меня миногу – она упругая, верткая, точно садовый шланг под напором. Клацает зубастая пасть в сантиметре от моей ноги – мимо. Но вслед за ней катится и подпрыгивает настоящий вал тварей! Туча существ, извергающихся из мутной воды! Клубок по колено мне, если не выше, стремительный и смертельно опасный.

– Бежи-им, Тсруганув! – вопит сзади Степка панически.

«Ксорее в робгарде!» – идиотская и несвоевременная ассоциация мелькает в голове. Всё-таки очень кстати, что гоблин косноязычный.

Вместо бегства я закручиваю застоявшийся, плотный воздух нижнего мира в тугие вихри – и одним смерчем сношу в сторону ближайших миног, разбрасывая их, как кегли, а вторым… Второй врезается в кучу хлама с оглушительным грохотом.

Спиннинги, остовы складных табуреток, куски палаток, автомобильных покрышек и старых лыж – все добро «баульщика», как метко назвал перевозчика Степка, взлетает в бешеном вихре и разлетается во все стороны – в осоку, в серое низкое небо, в темную воду. Пускай потом ищет по всему берегу!!!

– И-и! – вопит йар-хасут в отчаянии. – МОЕ ИМУЩЕСТВО! Собранное веками!

Бегу к порталу изо всех сил.

Сзади доносится пронзительное верещание, переходящее в отчаянный, полный ярости вопль:

– Владыки! Ни-и-ижние!!! Меня объегорили, унизили, обокрали дочиста! Требую для обидчика смертной кары!!! Немедленно!

Бегу. Еще несколько отчаянных прыжков до спасительного портала.

Вокруг что-то происходит: колеблется даже не воздух, а всё пространство целиком, серое небо, низкий горизонт над рекой – весь этот глубинный мирок содрогается.

Я даже не слухом, а кожей, всем телом чувствую, как паромщику отовсюду, из всех щелей реальности приходит ответ. Равнодушный, или, вернее сказать, деловой ответ:

«КТО?»

– Никто! – вопит в истерике Лодочник, падая на колени. – Некто… Никто! Он сам так назвался!

«НУ И ДУРАК» – отвечает ему нижний мир.

Честно дождавшийся меня у портала Степка судорожно трясет головой: давай! Скорее! Миноги уже близко!

Мы прыгаем в портал одновременно.

…И падаем прямо на набитые жирными черными яйцами мешки – видать, в наше отсутствие активисты не погнушались своими ручками собрать ценный лут. А сейчас им совсем не до этого.

Сейчас Гундрук отчаянно танцует вокруг базальтовой скалы с лезвиями вместо слюдяных наростов – но чертовски подвижной скалы. Карлос, истекая алой кровью, тянет дрожащие руки, пытаясь колдовать что-то полезное. Бледного и вовсе не видно нигде.

– Лезвоящер! – шепотом орет Степка, хватая сразу два мешка. – Его это кладка была, значицца! Не стой столбом, Строгач! Бери хабар – и сваливаем отсюда! Быстро, пока не поздно!