Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)

– Говори, не бойся.

Вектра почти собирается с духом – и тут ее прерывает хохот. Аглая заливисто смеется, откинувшись на стуле и эдак выгнувшись… На обычно непроницаемой морде сидящего рядом Бугрова – живой интерес к верхним пуговицам ее рубашки. Вот как эльфийка умудряется выглядеть в скучной казенной форме так, словно она пошита по ее восхитительной фигуре? Хм, не о том думаю. Как ее унять?

– Гланька, а ну нишкни! – рявкает Фредерика, грозно шевеля бровями. – Не позорься.

Аглая строит капризную рожицу, но утихает. Вектра, сплетая и расплетая пальцы, бормочет:

– Нам бы… занавесочки в душ. Это ж недорого совсем. А насколько сразу уютнее станет…

Девчонки поддерживают предложение одобрительным гулом. Толкаю в бок Карлоса: пора переходить к голосованию.

Фредерика считает голоса, невероятным образом все запоминая и одергивая тех, кто пытается проголосовать больше положенных по регламенту двух раз. Побеждают девчачьи занавесочки и, ожидаемо, ботинки – жесткая казенная обувь всем осточертела. Карлос распускает собрание и поворачивается к нам с Фредерикой:

– Вот только на новые ботинки для всех этого бюджета не хватит…

Советую:

– А вы объедините эту сумму с казенным бюджетом на обувь. Узнайте у завхоза, когда по плану следующая закупка, и продавите его на модели получше. С Дормидонтычем я договорюсь, он все утвердит. Вы, главное, изучите вопрос и действуйте.

В этом цель и смысл – чтоб они сами действовали.

Глава 3
Бесплатный кофе бывает

– Присаживайся, Егор! Чаю?

– Нет. Спасибо.

Карась затащил меня в свой кабинет совсем уж не вовремя, когда с минуты на минуту должны прибыть мои родственники. Вчера – начальник колонии чаем поил, теперь этот тоже собрался… Чайхана какая‑то, а не пенитенциарное учреждение!

– Да брось ты! Бахни горячего на дорожку… Не хочешь чаю – давай кофе выпьем?

Ого! Кофе на Тверди я ни разу не пробовал. Ни в столовке не подавали его – ни в каком виде, – ни работники при мне не угощались. С одной стороны, понятно – какой кофе в сибирской колонии? – с другой, мне стало казаться, что здесь вообще нету такой традиции.

Поэтому я сразу не нашелся с ответом, а Карась трактует заминку в свою пользу:

– Во‑о‑от! Есть у меня тут заначка! И аппаратура имеется! – и тащит из ящика стола, ни много ни мало, медную турку, а вслед за ней – горелку. – Ну‑ка, графин с водой подай мне…

Это уже становится интересным! Турка у Карася хранится во вскрытой подарочной упаковке – явно вручалась как сувенир. Кофе – в мелком пакетике с бантиком на боку – тоже презент, не сам покупал. На упаковках одинаковый лого – белая пятерня в черном круге, как у сарумановских орков в кино. Гм, чего‑то я сомневаюсь, чтобы сородичи Моси или Гундрука тут промышляли кофейным бизнесом… Хотя черт его знает!

Карась поджигает магическую горелку, полон решимости набулькать из тусклого графина прямо в турку. Едва не схватил его за руку – нельзя, браслет током треснет.

– Вольдемар Гориславович! Вы что делаете⁈

Объясняю господину старшему воспитателю: сначала кладется кофе, только потом вода заливается. Холодная. В кипяток кофе сыпать – преступление!

Карась хмыкает:

– Ну, тебе видней, Строганов, ты у нас дворянин…

Из того же ящика достает плитку шоколада. На обертке – щекастая девочка в платке, надпись «Марфуша». Темный.

Разламывает.

– Угощайся.

По кабинету распространяется кофейный дух, атмосфера становится чуть менее казенной. Даже взгляд современного Ивана Грозного со стены – и тот смягчается… Ну ладно. И чего от меня надо Карасю? Тоже будет просить замолвить словечко, как хорошо он свои обязанности исполняет? Вслед за Дормидонтычем? Потому что бесплатный кофе бывает только… блин. Нигде не бывает бесплатного кофе, кажется!

– Егор, – между тем заводит Карась, – вот ты у нас «на побывку».

– Так точно.

– А меж тем на этот период запланирован выход в Хтонь.

Пожимаю плечами.

– У тебя ведь, – стелет Карась, – особые отношения с аномалией. – Ты ведь Строганов!

Сделал паузу, сверлит меня глазами.

– Не сказал бы. Снегурочки и мерзлявцы меня точно так же хотят сожрать, как и вас.

Это чистая правда. В аномалии, наконец, наступила зима – кстати, я выяснил, что она вовсе не обязательно приходит туда по календарю, – лезвоящеры совсем сгинули, и в наши последние выходы вместо них мы столкнулись с совершенно другими монстрами, о которых я раньше только слышал. Ну и один раз – видел. В тот приснопамятный день, когда мы с Тихоном и Бугром пошли на рывок.

По лесам и болотам теперь бродили разнообразные закоченевшие упыри, словно белые ходоки из «Игры престолов». Из‑за этого я не мог отделаться от дурацкой ассоциации, что наша колония – это как Дозор на Стене. Жаль, поделиться шуткой было не с кем.

Компанию заиндевевшей двуногой братии составляли парнокопытные – те самые «деды морозы», одного из которых мы повстречали осенью. Из которого Карась неудачно пытался добыть безоар. Только теперь это были не косулята, а здоровенные такие бородатые лоси с безумной ухмылкой, и встреч с ними охрана старалась всячески избегать.

Впрочем, ни деды морозы, ни снегурочки под каждым кустом нас по‑прежнему не караулили: Васюганье огромное. Поэтому лютой опасности для отрядов воспитанников я не видел. Ну, если технику безопасности соблюдать!

А что касается йар‑хасут…

Болота сковало льдом, и карлики тоже будто бы снизили активность. Ни непрошеных гостинцев, ни порталов, ни тем более личного появления. Я чувствовал , что болотная чудь замерла, затаилась. Также было понятно, что йар‑хасут – это совсем не то, что деды морозы или лезвоящеры. Карлики не включены в здешний безумный биоценоз, их мирок стоит наособицу. Тоже хтонические, насквозь магические – однако самостоятельные. Они были не боссами Васюганской Хтони – или как эти существа зовутся, Хранители? – они были не Хранителями, но одними из жителей аномалии со своими сложными отношениями с Васюганом.

И да, у меня с ними тоже особые отношения. С ними – но, к сожалению, не со всей Хтонью.

Поэтому, глядя в глаза Карасю, спокойно качаю головой.

– Увы. Хоть я и Строганов.

Но Карася не отшить так просто.

– Ну не прибедняйся, Егор! Мы оба ведь понимаем, о чем речь. Я про договор .

Молчу, улыбаюсь.

Карась злится.

– Ну? Понимаешь, о чем я, а? С теми ушлепками, которые на болотах живут, у вашего рода договор о мене . А? Так ведь?

Улыбаюсь. Стараюсь.

– Это дела семейные, Вольдемар Гориславович. Они ни к колонии, ни к моему приговору отношения не имеют. Я их обсуждать не хочу.

– Ну как не имеют, Егор, как не имеют, а? Думаешь, никто не заметил… как ты изменился? Приехал сюда одним человеком, стал другим. Наменял  тут чего‑то, значит.

Оп‑па. Не один только Макар Ильич наблюдательный. Карась, выходит, тоже давно спалил перемену в характере и поведении тринадцатого номера – но говорит об этом только сейчас. И выводы сделал немного неправильные. Самую малость.

– Не знаю, о чем вы.

– А я сказал – о чем! – Карась фыркает. – В аномалию, говорю, ребята без тебя пойдут. Мало ли что может случиться? О них забочусь! Егор! Ты бы, как хороший товарищ, поделился с администрацией сведениями о своем… договоре . Всем бы спокойнее было. Понимаешь?

– Понимаю, что вы пытаетесь меня развести. Еще и шантажируете исподволь – мол, с друзьями что‑то плохое произойдет. А Фёдор Дормидонтович в курсе? Вообще‑то, тут каждая голова – суперценный ресурс и ваша с ним общая ответственность!

Карась дергает щекой, косится отчего‑то трусливо на портрет Грозного. Потом начинает помаленьку темнеть, как та Марфуша. Ненадолго хватило в нем «доброго полицейского»!

Но в это время раздается стук в дверь. Охранник.

– Строганов тут у вас? Прибыли за ним…

Напоследок я не выдерживаю:

– Вольдемар Гориславович! Кофе снимите уже с огня – он не должен кипеть вообще! Кофе‑то ни в чем не виноват!

…Эх, так и не попробовал!

* * *

Охранник меня потащил «на выход» – пришлось безапелляционно заявить, что я сначала в уборную.

– Эффект капучино, господин начальник! Слышали?

Допускал, что шибанет током – нет, прокатило. Только поржал. Всё же смягчаются, смягчаются нравы у нас в колонии. Я добежал до корпуса, нашел Карлоса. Коротко пересказал ему угрозы Карася. Серега, покачав головой, кивнул:

– Да, если что, аккуратно будем.

– И Немцову про всё это расскажи.

– Само собой. Вали давай, мажор. Сгущенки в общак привези, понял? – типа шутит, снова на грани фола.

Ткнул его кулаком в плечо – ощутимо, чтобы не зарывался, – и обратно.

Так‑то Карлос самый четкий в отряде. Такие вот штуки – сложные взаимодействия с администрацией – лучше всего проговаривать именно с ним. Остальные точно накосепорят.

В корпусе, который рядом с воротами, в комнате с зарешеченными окнами и большим столом меня ждет Длинный, желчно кривится, надменно поправляет очки. А рядом с ним…

Коротышка в клетчатом костюме и золоченом пенсне, с зализанными рыжими волосами и претенциозными усиками. Немногим старше земного меня, под тридцатник ему.

– Егор Парфёнович! Друг благородный! Ну наконец‑то!

Длинный недовольно кривится, но рыжий, вскочив со стула, торпедой летит прямо ко мне и протягивает ладонь.

– Николай!

Рукопожатие нормальное, крепкое.

– Где там еще нужно подписать? Давайте!

– Всё уже давно подписано, господин Гнедич, присядьте, – морщится Длинный. – Сейчас нужно перепрограммировать браслет Строганова, это займет время. Потом заберете воспитанника.

– Ну так поспешайте! Нечего здесь промедлять!

На столе у Длинного уже знакомый прибор – чемоданчик с экраном и кнопками. Кладу руку рядом с ним. Старший надзиратель, развернув монитор подальше от меня и Гнедича, клацает клавишами. «Вектре бы этот чемодан», – приходит хулиганская мысль.

Николай, не обращая на Длинного ни малейшего внимания, словно тот не надзиратель в колонии, а официант в ресторане, болтает со мной.

– Будем «на ты», Егор Парфеныч? Без чинов? Славно! Мы с тобой, получается, дальние родственники. Скольки‑то‑там‑юродные братья, ага? Или я получаюсь дядя? Точно, мне так говорили! Я – твой дядя по отцовской линии, а ты – племянник. Но это неважно! Неважно! Главное – мы родня. Нашлись, познакомились! Как же там было… «Ты всё мне теперь – и отец, и любезная матерь, и брат мой единственный!» Да! – вскочив, дядя приобнимает и треплет меня за плечи.

Снова плюхается на стул и продолжает, переключившись на рассказ о семье. Внимательно слушаю.

– … Я ведь в Сибири недавно! Так‑то наше семейство на Урале доменными землями владеет. Бывшие соляные промыслы, то, сё… Теперь туристов туда возим! Плюс, конечно, логистика по Тракту. Тут теперь тоже всё сложно: слыхал, наверно? Над аномальными участками меньше контроля, зато конкуренты возникли – компания «Зеро», так их растак! Сплошь нулёвки, катаются через Хтонь запросто. Да и ордынцы караваны из фур гоняют только за здрасьте! Тяжелые времена настали после… хм… исчезновения Парфёна Сергеевича! Особенно для тебя. «Что же теперь испытает, лишенный родителя, бедный Астианакс наш?» А?

Длинный бурчит что‑то себе под нос про «жемчуг мелковат» – финансовые проблемы одного из дворянских родов его явно не трогают.

Я аккуратно отвечаю, обходя тему пропажи Парфёна:

– Ну… Связность торговых маршрутов – дело стратегически важное для державы. Ездят без проблем – хорошо.

– Вот бы оно еще для нашего кошелька хорошо было, – подмигивает Гнедич. – Ладно, об этом потом.

Тем временем мой браслет издает долгий писк – первый звук, что я от него услышал за всё время.

– Настройка завершена, – мрачно говорит Длинный. – Господин Гнедич, да сядьте вы! Я должен еще раз проговорить для вас и воспитанника все условия и ограничения. Таков протокол.

Николай легкомысленно машет рукой, снова плюхается на шаткий стал.

– Итак. Строганов. Тебе предоставлено право покинуть пределы колонии по специальному регламенту, под твою личную ответственность и ответственность принимающей стороны, – он кивает Гнедичу, – в данном случае это родня. Ответственность за нарушение регламента – уголовная. Запрещаются любые попытки воздействия на браслет. Запрещается перемещение на территории, не входящие в список заранее согласованных для пребывания. А это… – Длинный морщит лоб, – доменные земли Строгановых в сервитуте Тара, плюс автомобильная трасса в сервитут.

– Плюс земли самого сервитута! – торопливо вставляет Гнедич. – Я указывал в прошении! А как же по центру Тары не погулять в Рождество?

И под столом что‑то характерно звякает.

– Ну если только по самому центру, – тянет Длинный, снова стуча по клавишам, – в радиусе полутора километров от верстового столба, который считается нулевым, у почтамта…

– Трех километров! – и еще один звяк.

– Верно, трех. Вижу.

Длинный ударяет по кнопке, как пианист берет финальный аккорд, и захлопывает чемоданчик.

– Всё, Строганов. Можешь идти. Забирайте его, господин Гнедич… И самое главное – через пять дней должен быть здесь, как штык.

– Разумеется!!!

Николай, схватив с соседнего стула шубу и трость, тащит меня наружу.

В мир, где я еще никогда не бывал, если так подумать.

– Одежку Ульяна тебе подобрала! В машине куртку накинешь – чтобы была без номера, ну а дома уж совсем переоденешься!

Под тем стулом, где он сидел, на полу остаются лежать два увесистых кожаных кошелька. Точно два яйца отложил.

* * *

Дорога до Тары – длинная. И, по словам нашего водителя, совершенно убитая.

– Зимой на «Урсе», конечно, оно ничего, если не замело. А на какой‑нибудь колымаге в распутицу – х‑ха!

Что ж, понятно теперь, почему у нас в октябре две недели половины предметов не было.

– Не, ну дальше будет получше, после Седельниково, – ободряет водитель. Там уж не только ваши ездят!

Водитель – крепкотелый кхазад, похожий на Шайбу, только чернобородый. А «Урса» – это, как оказалось, пафосный внедорожник, на котором за мной прикатил свежеобретенный дядюшка. Реально, крутая тачка. Огромная, черная, представительная, точно медведь гризли. И, кажется, бронированная. Удивительным для меня оказался бесшумный ход – но в колонии я уже успел выяснить, что на Тверди большинство машин – это электромобили, обычное дело. Поэтому ничего не ляпнул.

Вообще, я больше старался слушать – и кхазада, который, если ему давал Гнедич, пускался в пространные рассуждения о политике Тарской управы (неправильной) и экономике всей Омской губернии (неэффективной). И самого Гнедича, который соловьем разливался обо всем подряд, демонстрируя абсолютное дружелюбие.

– Рад знакомству, Егор. Не только с тобой, если честно! Рад знакомству с твоей теткой Ульяной. Это… прекрасная женщина. Вот сейчас говорю серьезно! Ты не подумай, племяш, будто я трепло. Просто тактика у меня с людьми такая – профессиональный балабол‑задушевник. Цитатами всех окормляю античными, хе‑хе‑хе! Но, заметь, в колонии я сугубо об общих вещах трепался. А вот сейчас – о личных, всерьез. Серьезные чувства к тетке твоей испытываю, а не просто помочь тебе хочу. Понял?

– Угу, – дядина тактика мне очень на руку, позволяет общаться в основном междометиями.

– А тут все свои, – вещает Гнедич, – ты не думай. Верные слуги рода! И Щука, и Гром. Ратоборцы храбрейшие в воинстве!

Верные слуги рода с блатными погонялами кивают со значением. Щука – это кхазад за рулем. Хочет что‑то сказать в ответ, но Гнедич его осаживает.

А Гром – это здоровенный дядька на переднем сиденье, он за всю поездку ни слова ни произнес. Я вообще не уверен, что он разговаривать нормально умеет, потому что это долбаный киборг. Ну то есть не знаю, что у него с ногами, но руки точно железные. И башка такая… клёпаная. Наполовину человеческий череп, наполовину стальной. Глаз не видно – вместо них визор, как у опричников. Только не снимается. И на экране визора нарисованные глазки моргают – тынь, тынь! – как у умной колонки.

В колонии у нас есть один киборг – Лукич, тоже осужденный, с Немцовым в одной камере живет. У того тоже глаз красный, как у Терминатора. Но по сравнению с этим Громом… гхм, он образец человечности!

За окнами ели в снегу, огней нет. Мелькает дорожный знак «Дикие животные». Щука, дождавшись, пока Гнедич устанет, тут же занимает эфир: начинает рассказывать байку, как он на «Урсе» (не этой, другой) сшиб на трассе деда мороза.

– И я вылезаю, значит, и вижу: у него ребра прям швырк – и встают на место. И глазом так нехорошо на меня косит. Я обратно за руль – и как дал тока! По обочине его объехал, едва не кувыркнулся… Благо, он не погнался за мной.

– А вот мы сейчас разве по аномалии едем? – уточняет Гнедич, дернув щекой.

– Да кто ж его знает, Николай Фаддеич! Это же Сибирь! Здесь стописят вёрст туда, стописят вёрст сюда – разве показатель! Может быть, и не аномалия, а как инцидент звезданет – то аномалия сразу! Вон, Тара вроде бы и далеко от Васюгана – а всё одно сервитут… О! Мост!

Трасса выводит нас с узкой речушке с крутыми берегами, у въезда на мост табличка – «Reka Uy» .

Щука при виде таблички слегка всхрюкивает.

С той стороны за поворотом дороги показывается… крепостная стена. Натурально, средневековая. Из бревен. С деревянными башнями, с бойницами… Впрочем, всё‑таки не средневековая: участки стены укреплены профнастилом и рабицей, сверху тянутся провода, штуковина на ближайшей башне – явно прожектор.

– Ну а что людям делать, когда вот так? – разглагольствует Щука. – Когда инцидент в любой день может жахнуть, а народу – мало?.. Так вот и живут. Да не трусись, Николай Фаддеич. Не в аномалии мы. И не были. В аномалии жить, во‑первых, нельзя. А во‑вторых, в Васюганье ведь электричества нету. В здешних краях это самый верный признак, что ты в Хтонь забрался. Ну а мы, видишь, на аккумуляторе прекрасно доехали, на магдвижок переключаться не пришлось. Да и Гром вон шевелится, не парализовало его.

Киборг показывает всем лойс.

– Однако выбросы, инциденты эти, – продолжает Щука, – они в Сибири масштабные. Может далеко жахнуть от обычных границ. Поэтому и стена!

Я невольно вспоминаю колонию с ее  стенами. С довольно‑таки обветшалым периметром, говоря по правде. А ведь заборы эти, выходит, не только затем, чтоб воспитанники не убегали? Но и для защиты? И в самом деле, из глубины аномалии, наверно, не только дождик из гусениц может прийти.

– И это тоже, получается, сервитут? – любопытствует Гнедич, разглядывая громадную статую лося у ворот и надпись «Sedelnikovo». – Как и Тара?

За стеной различим купол церкви – и вправду село, выходит. Точняк, некоторые преподы у нас отсюда.

– Ну так, – хмыкает кхазад, – сервитутишко.

– Кофе заедем попить? – раздается в салоне замогильный голос, и я едва не подпрыгиваю.

Это, оказывается, громила Гром рот открыл. Кофеман, блин.

Киборг тычет металлическим пальцем вперед – рядом со скульптурой лося расположилась стандартная придорожная забегаловка. Парковка, плюс одноэтажное здание, обшитое грязным сайдингом. На трассе, не заезжая в Седельниково – значит, мне сюда можно.

Вывеска гласит: «My varim kofe kak v Orde!»

Щука, хмыкнув, притормаживает у свертка.

– У них кофе‑то неплохой, – подтверждает он. – Я б заправился. Николай Фадеич, что скажешь?

Гнедич кивает. Про кофе, видать, не нашел античных цитат.

– Неплохой, но не как в Орде, – гудит киборг, – врут. Как в Орде – так никто не варит. А это всё подражатели! Зря тамошний атаман всем подряд права раздает – на эту, как ее… франшизу!

– Так тут и не франшиза, – замечает кхазад, заруливая на парковку. – У них тут написано «как в Орде», а не написано, что они – Орда!

– Вкус не тот, – талдычит о своем киборг. – Турка, зерно, песок – всё ордынское, а кофе выходит не тот! Подражатели!

– Смотри, всю дорогу молчал, а теперь завелся! – замечает Щука. – Тебе не всё ли равно, если кофе вкусный? Сам ведь заехать сюда предложил… Николай Фаддеич, да брось, не бери ты шубу! И без трости можно…

Гнедич, которого, выясняется, укачало, фыркает, покачивается в лакированных штиблетах с носка на пятку, вдыхает морозный воздух.

– Да, надо, надо взбодриться. Будешь кофе, Егор?

Знает же, что у меня денег нет.

– Буду. На песке, раз уж так.

– Кофе вкусный, – бормочет кхазад, – и место нормальное тут! Гляньте, сколько машин! Вон даже фура стоит!

На парковке и вправду прилично электромобилей: лесовоз с бревнами; тачка, похожая на уаз‑буханку; еще две – вылитые старые «Нивы»; и даже что‑то жигулеподобное с надписью «Проведем для вас детский праздник» на заднем стекле универсала. За стеклом огромная голова клоуна – надувная.

Идем внутрь, в кафешку.

– Место хорошее, кофе хороший, а вкус всё равно не тот, – сокрушается Гром, топая по заснеженному асфальту. – Не ордынский! Хоть тресни!

В кафе тепло – правильно Гнедич шубу не взял. За шаткими столиками несколько разношерстных компаний – люди и… снага. У орков на столике пивные бутылки.

Висят два пузатых телевизора, показывают какой‑то там местный чемпионат, по лапте, что ли?

За стойкой – девушка, тоже снага, жует резинку. Стены обшиты, кажись, той же пластиковой вагонкой, что и снаружи, украшены репродукциями пейзажей и рекламой пива. Хоть и зима, с потолка свисает лента для мух.

Но пахнет вкусно! Действительно кофе пахнет!

На нашу компанию косятся, но ни расфуфыренный Гнедич, ни даже киборг не привлекают особенного внимания. Ла‑а‑дно…

– А где у вас туалет? – интересуюсь у девушки, пока дядюшка делает заказ «три больших стакана с собой» («Чтобы мы все наслаждались, довольствуя сердце обилием равным!»), а Гром – въедливые уточнения про «у вас написано как в Орде, нам надо как в Орде».

Надо уже узнать, что за Орда, блин, такая.

– Руки вон там, в углу, можно помыть. Туалет на улице, – невозмутимо мне сообщает зеленокожая барышня. – В углу парковки.

– А. Точ‑ч‑чно…

Выхожу на крыльцо обратно.

Трасса пустая, в свете фонаря над парковкой кружатся снежинки. Темнеет громада стены с воротами, смутно различим лось. Опять вспоминаю про белых ходоков и ночной дозор.

Удивительный мир – Твердь!

Спускаюсь с крыльца, оставляя четкие следы на свежем снежке. И когда прохожу мимо машины с клоуном…

Фонарь резко валится вбок, за машину. Плечо пронизывает острая боль. Плечо, и локоть! И кисть! А, ч‑черт! Я ударяюсь лицом об асфальт – дезориентирован, даже крикнуть ничего не успел.

Пытаюсь ударить магией – глухо! Где‑то рядом негатор!

Шеи касается что‑то холодное . Холоднее всего остального, даже асфальта. Руку ломит, не пошевелиться! Перед глазами – колесо машины. Шипованная резина.

В ухе шепот:

– Прямо сейчас. Говори вслух. Как звучит договор Строгановых с болотниками? Или будет больно. Раз. Два. Три?

– Не помню… Ауоу‑а‑а! – понимаю, что нужно орать… но отчего‑то изнутри исторгается только хрип.

Адская боль в руке.

– Плохой ответ, пацан. Пробуем снова. Как звучит этот договор? Раз. Два. Три‑и?

– А‑с… суки!

– Не, тут быстро не будет, – констатирует другой голос. – Глуши его, Петя. В машину!

Кто‑то раздраженно бурчит.

Шорох, выдох.

Мелькают звезды в глазах.

Чернота.