Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

Спрашиваю:

– Ну а что, если у кого‑то инициация пройдет без шума и спецэффектов?

– Бывает и такое. Опытный маг всегда отличит инициированного вторым порядком от пустоцвета – по ауре. А сама инициация неизбежно сопровождается возмущением эфира. Помнишь, я учил вас мониторить эфирные течения? Так вот, инициация второго порядка в зоне… ну… около трех километров считывается как нечто вроде цунами. Правда, если специально не концентрироваться, вполне можно и не заметить. Вот прислушайся к эфиру – для тренировки.

Прикрываю глаза. Я пока слабо чувствую эфир – Немцов говорит, это приходит с опытом. Вот он сейчас сказал про цунами, и я, наверное, что‑то такое себе внушаю. Потому что явственно ощущаю некие завихрения, довольно мощные… и быстро нарастающие.

Черт, неловко признаваться, что я такой впечатлительный. С другой стороны – преподавателю, как и врачу, лучше всегда говорить правду.

– Вот вы сейчас сказали про цунами, Макар Ильич, и, знаете, я как будто его нащупал. Снаружи, примерно со стороны столовой.

Немцов, наверное, сейчас ядовито пошутит – заставь‑де дурака богу молиться… Или припомнит, что студенты‑медики последовательно диагностируют у себя все изучаемые болезни. Но он реагирует иначе – замирает на пару секунд, а потом резко отбрасывает уже почти наполненный мешок. Обрывки каната рассыпаются по полу.

– Это оно! Инициация. В пищеблоке. Прямо сейчас.

И мы выбегаем на мороз, не тратя времени на надевание курток.

Глава 13
Наши космические корабли бороздят просторы Большого театра

В кухне творится какая‑то фантасмагория. Вечно замотанные повара, расхлябанные технички‑снага и даже какие‑то, кажется, случайно забредшие сюда служащие двигаются согласно и слитно – как музыканты в оркестре. Дирижирует наш просторылый Антон‑Батон. Он даже почти не отдает команд, бросает иногда что‑то вроде «Режь мельче‑на», «Кто так пассерует, ска? Огонь убавь» – и все беспрекословно слушаются, не обращая внимания на грубость. Уже целые столы заполнены умопомрачительного вида закусками, а из многоведерных алюминиевых кастрюль с трафаретными надписями Sup и Grechka пахнет так, что я непроизвольно сглатываю слюну.

У самого Батона словно отрос десяток рук, как у какого‑нибудь бешеного индуистского божка. Он одновременно управляется со множеством ножей, сковородок, быстро мелькающих продуктов, каких‑то непонятных кулинарных приблуд – откуда они вообще взялись в нашем простецком тюремном пищеблоке? На лице Антохи при этом ни тени напряжения, только сосредоточенность и азарт. Он подносит ко рту тарталетку с креветкой под умопомрачительным даже на вид соусом – и никто не орет на мелкого уголовника, чтобы не смел хватать элитный харч. Напротив, все на секунду замирают и смотрят на Батона, затаив дыхание – ждут его реакции. Он не спеша жует, потом благосклонно шевелит бровью – и все с утроенной энергией возвращаются к работе.

– Давно? – спокойно спрашивает Немцов.

– Что – давно?

– Давно Батурин на кухне?

– Часа два, наверное.

– Понятно.

– Да что, черт возьми, понятно‑то?

Невозмутимость Немцова иногда выводит из равновесия даже меня.

– Понятно, что Батурин инициировался второй ступенью, и, если он вот так дирижирует всеми уже два часа, скоро его накроет жестким откатом. Свежеиспеченный маг не чувствует своего предела и отдает даже те силы, которых у него нет. Так оно правильно для этой стадии. Но если Антона сейчас просто прервать, остановить этот процесс насильно, ну… последствия будут неблагоприятные.

– Блин, да кто он вообще? Великий вождь? Псионик… ну, в смысле – менталист?

– Упаси бог, – Немцов тревожно оглядывается. – Нет, Антон просто осознал себя как суперпрофессионал, и остальные тоже это понимают. Долго он, должно быть, хотел и одновременно боялся дорваться до высокой кулинарии, до всех этих соусов и салатов. Отсюда эмоции, на фоне которых он инициировался.

– Ладно, это все лирика. Делать‑то что будем? В рог трубить нужно?

– Не нужно. Инициационный выброс ушел в профессиональную деятельность и угрозы ни для кого не представляет… разве что кто‑нибудь лопнет от обжорства. Опасность, как мы с тобой знаем, Антону угрожает потом…

Не удерживаюсь и хватаю с ближайшего блюда тарталетку с невероятным каким‑то рыбным паштетом, смешанным с зеленью. Да, у нас в имении, конечно, здорово готовят – но никакого сравнения с этой штукой. Усилием воли возвращаюсь к делам:

– Мы можем снова вызвать Усольцева?

– Он в этот раз быстро не объявится. Да и не палочка‑выручалочка он нам… Вызовем, как положено, Надзорную экспедицию, а до их прибытия… придется защищать себя самим. Надо вычислить и обезвредить похитителей и тех, кто за ними стоит. А пока Антону в любом случае нужно в медблок. Ему светит истощение, а там есть оборудование для регенерации эфира. Проваляется день‑другой – обычное дело после инициации.

Словно услышав эти слова, Антоха вдруг замирает и роняет нож – по счастью, на стол, а не себе на ногу. Пока Батон оседает на кафельный пол, как раз успеваю сформировать воздушную подушку, на которую он и плюхается, громко икнув.

– Неплохая точность, Егор, – одобряет Немцов. – А теперь сможешь распределить эфирные потоки, чтобы транспортировать пострадавшего в медблок? Нет, не вливай эфир так интенсивно – быстро выдохнешься. Плавно, понемногу, без рывков…

Сдвигаю воздушную подушку вместе с лежащим на ней упитанным Батоном. Поначалу тянуть тяжело, потом приноравливаюсь. Это как санки катить – если не допускать, чтобы на полозья налипал снег, то скользить легко.

Пока мы выходим из кухни, за спиной звучат растерянные голоса поваров:

– Это что, получается, мы уже все приготовили? Когда только успели?

На полпути к медблоку навстречу нам выворачивает Длинный и любопытствует:

– А чего это с Батуриным, а?

– Выделывался перед техничками в пищеблоке, – хмуро отвечает Немцов. – Хотел прогреть духовой шкаф эфиром – и не рассчитал, свалился от отката.

– Да уж, совсем себя не берегут наши воспитанники… – задумчиво тянет Длинный и неспешно удаляется по своим делам.

Сперва кажется, что в медблоке никого нет, но потом из дежурки высовывается сонная докторша в наспех накинутом халате и без особого энтузиазма спрашивает:

– Чего еще стряслось? Какие симптомы?

– Да вы не беспокойтесь, Пелагея Никитична, – Немцов неожиданно обаятельно улыбается. – У воспитанника небольшое эфирное истощение, я сам управлюсь. Ну, вы же знаете этих подростков! Им лишь бы друг перед другом покрасоваться, вот и расплескивают эфир на ерунду.

– Ой, и не говорите, Макар Ильич, – докторша проводит рукой по всклоченным со сна волосам… прихорашивается, что ли? – Взрослые уже лбы, а хуже школьников. То без курток по морозу носятся и простужаются, то дряни какой‑нибудь наглотаются, то… как они это называют, с кровати упадут. Ну, вы знаете, мальчишки… Хотя и девочки здесь ничем не лучше, такие вульгарные…

Под эти причитания мы перекладываем Антоху на койку и стягиваем с него форменную рубашку. Немцов сноровисто подсоединяет к его торсу какое‑то устройство, слегка напоминающее электрокардиограф, но более сложное.

– Так, ну давайте я осмотрю пациента, а то карту заполнить нужно, обращение зафиксировать… – без особого энтузиазма предлагает докторша. – А то как он тут на ночь останется без медицинской записи…

Немцов многозначительно смотрит на меня, а потом поворачивается к даме и снова расплывается в любезной улыбке:

– Ах, оставьте, Пелагея Никитична. Самое обычное минорное эфирное истощение, не стоит изводить бумагу… то есть, я имел в виду, загружать систему. Уже через пару часов боец оклемается и вернется в строй. У вас ведь конец рабочего дня скоро, а дорога до дома неблизкая… Может, чайком угостите? У вас всегда такая душистая заварка, сразу видно – настоящая хозяйка выбирала…

Докторица польщенно хлопает избыточно накрашенными ресницами:

– Ну что вы, Макар Ильич, обычная заварка из уездного супермаркета… Но ради вас я варенье открою. Сливовое, сама варила. Идемте в дежурку. Хм, мальчик, присмотришь тут за… мальчиком? Если что – сразу меня зови.

Киваю, хотя если что – это, например, что?

Немцов галантно предлагает тающей от удовольствия докторше руку, и они удаляются из палаты в приемную. Прячу усмешку – наш преподаватель магии нравится местным дамам отчаянного возраста, и статья, по которой он сидит, их ни капельки не смущает. С чего вдруг, однако, Немцов решил предаться флирту именно сейчас? Наверное, нейтрализует докторицу. Она выглядит простушкой, но, если вдуматься, все инициированные проходили через этот медблок… И если запись о госпитализации Батона и особенно о ее причине попадет в систему, мало ли кто сможет с ней ознакомиться… Вектра говорила, поверх базового непрошибаемого опричного софта – который отвечает за детекцию браслетов, например – тут накручен дырявый, почти любительский, поэтому она и взламывает вспомогательные системы на раз‑два.

Через тонкую стенку из дежурки доносится жеманный хохоток докторши и неестественно бодрый голос Немцова – молодец мужик, принимает огонь на себя. Мордастый здоровяк Антоха бледен до синевы, но медленно и глубоко дышит, на приборе бодро мигают лампочки – не похоже на «если что». Вообще врачи у нас какие‑то невразумительные, а вот медицинская техника – опричная, то есть натурально творит чудеса. Я видел, как переломы срастаются за ночь, и в целом если воспитанника дотащили до медблока живым, то вскоре он будет как новенький. Опасность Батона – и для любого другого воспитанника колонии – исходит из совершенно другого источника.

Следует, с очевидностью, тихонько вызвать эту самую жандармскую экспедицию – хоть они и неторопливы – а до этого момента не спускать с Батона глаз и никому о его инициации не сообщать. Но это проще сказать, чем сделать. К кому из служащих колонии, имеющих доступ к средствам связи, стоит обратиться? Как то ни странно, к Дормидонтычу, его я успел изучить – он слишком тупой и трусливый для рискованных схематозов и вряд ли вовлечен в работорговлю.

Докторица тем временем выходит в приемную, но в палату не заглядывает – судя по шуршанию, надевает шубу. Слышу, как она спрашивает:

– А с этим мальчиком, какой там у него номер, точно все будет в порядке? Может, все‑таки внести в систему, что он ночует здесь?

– Какая же ты заботливая, Пелегеюшка, – рассыпается в любезностях Немцов. Ну да, куда уж заботливее – даже не осмотрела пациента, поверила на слово зэку без медобразования. – Что с этим олухом сделается? Я в него еще эфира качну и через часик в казарму выставлю. Оно тебе надо – чтобы он тут всю ночь куковал? Мало ли чего потом не досчитаешься… А я все закрою, не беспокойся. Не стоит такой красивой женщине волноваться по мелочам!

Докторица воркует еще пару минут и наконец сваливает восвояси. Немцов входит в палату, задумчиво оглядывается на дверь, потом коротко встряхивается и начинает деловито возиться с аппаратами. Машинка гудит, мигают новые лампочки – похоже, запускается какая‑то хитроумная диагностика. Спрашиваю:

– Сможем переместить Антона в казарму до отбоя?

Немцов хмурится и качает головой:

– Только если никаких других вариантов не будет. Конкретно ему сутки бы на аппаратной поддержке полежать, иначе… Иначе плохо будет для его развития как мага второй ступени, если простыми словами. Мы же не хотим сейчас парню палки в колеса совать, в плане его будущего?

– Но и оставлять его здесь одного нельзя!

– Естественно. Нужно найти способ организовать охрану из надежных ребят. И так, чтобы это не зафиксировалось в системе.

С присмотром за свежеиницированным до прибытия Надзорной экспедиции возникает сразу две проблемы. Во‑первых, кому из соучеников я рискну об этом рассказать? Слухи о вездесущих, втирающихся в доверие вербовщиках родились не на пустом месте, кто‑то из воспитанников уже может вовсю на них работать. Кому я могу доверять?

Первым на ум приходит Степка. На заре своего пребывания в колонии я общался с ним прежде всего потому, что мы были соседями по номерам, но скоро уже стал воспринимать гоблина как друга. Степка задалбывает иногда своим нытьем и плохо усвоенными гигиеническими навыками, но он веселый, надежный, умный. Правда, если дойдет до драки, толку от субтильного гоблина будет немного… хотя как знать, он же крашер, то есть соображает, что и как сломать – если понадобится, то и внутри живого организма.

А вот кто точно незаменим в драке, так это Гундрук. И он заведомо не замешан ни в каких мутных мутках, ну не его это… не уручье, то есть не урукское, черт знает, как правильно. Не Гундруково, в общем. Кесарю кесарево, а слесарю слесарево.

С этими двумя и еще Немцовым я могу надеяться, что мы отстоим Антона нашего Батона. Если, конечно, кому‑то вообще понадобится похищать кулинарного мага… Но лучше перебдеть.

Однако сразу же нарисовывается другая проблема. Уже вечереет, скоро ужин – а значит, до отбоя четыре часа. В колонии уйма правил, которых не нарушает только ленивый, но одно соблюдается свято: после отбоя воспитанники должны быть в казарме. Днем все шатаются где попало, но отбой – святое. Кроме казармы, есть только два места, где воспитанник имеет право находиться ночью – это карцер или медблок, причем пребывание там фиксируется в системе авторизованным персоналом через опричный программный контур и отслеживается через браслеты. Поэтому когда Дормидонтыч входит в раж и орет «в карцере сгною» – это сотрясение воздуха, любое пребывание в карцере сверх прописанных в довольно гуманном Уставе норм будет сразу же видно. Молодых магов, в принципе, защищают – жаль, не от того, что им на самом деле угрожает.

Пока я прикидываю варианты, в медблок кто‑то вваливается. Выхожу встретить его в приемную, чтобы наш секретный пациент не попадался кому попало на глаза. На меня смотрит молодой, чуть старше меня‑здешнего и помладше меня‑реального, охранник.

– Уф‑ф, вот ты где, тринад… Строганов. Тебя Беломестных велел хоть из‑под земли достать. Господин попечитель прибывают!

Вот черт, совсем из башки вылетело, что Гнедич‑старший сегодня приедет – в честь чего и готовились закуски, на которых наш Антоха инициировался. Не то чтобы я успел соскучиться по новоявленному двоюродному дедушке, но если я не выйду его встретить, это будет выглядеть очень странно. Все равно что красный флаг вывесить – происходит что‑то чрезвычайное.

– Передай Беломестных – скоро буду.

Охранник таращит глаза:

– Ты чего? Никаких «скоро», а прямо сейчас, три часа назад, вчера тебе надо быть в административном корпусе! Иначе Беломестных вдохнет меня – и не выдохнет.

– Ну идем, идем. Только мне по пути в казарму зайти надо.

– В казарму? Это еще зачем?

Приподнимаю бровь:

– Ну как же я буду встречать господина попечителя без фрака?

– А у тебя что, есть этот фрак? – тупит охранник. – Что вообще такое – фрак?

Да уж, их явно не по интеллекту сюда отбирают.

– Приличествующая для встречи высоких гостей одежда.

– Вам же кроме формы, нельзя ничего носить…

Важно изрекаю:

– Ситуативная конъюнктура порой экзистенциально детерминирует субъекта к конгруэнтности с флуктуирующим контекстом.

Ошарашенный потоком непонятных слов охранник не находится с возражениями, когда я вместо административного корпуса сворачиваю к нашему жилому. Правда, фрака у меня там действительно не завалялось, но и не в нем суть. Быстро нахожу Степку и Гундрука и велю им немедленно идти в медблок. Орчара не препирается – спинным мозгом понимает, что значит «надо», а Степка пытается ныть насчет ужина, но я гневным взглядом решительно пресекаю эти неорганизованные реплики.

От парковки через крыльцо административного корпуса тянется красная ковровая дорожка. Блин, только тетки в кокошнике с хлеб‑солью не хватает… Я вовремя – как раз въезжают дорогого вида обтекаемые черные тачки, и начинается обычная в таких случаях суета по встречанию. Я с важным видом стою сбоку… ну, присутствую. Как говорится – торгую лицом.

Гнедич‑старший явно соскучился по мне не больше, чем я по нему – здоровается сухо, о житье‑бытье не расспрашивает. Впрочем, он вообще ни к чему особого интереса не проявляет – ни к приветственным речам встречающей стороны, ни даже к приготовленным магом второй ступени закускам. От такой начальственной невозмутимости Дормидонтыч совсем теряется – даже жалко становится его, бедолагу – и пытается вытолкнуть на амбразуру меня:

– Егор, скажи приветственную речь от лица воспитанников!

Складываю руки на груди:

– А мне за это что? Я не обязан вообще‑то.

– Нашел время торговаться! – волнуется Дормидонтыч. – Ну чего, чего тебе надо?

– Ночь вне казармы для меня и троих моих товарищей. Я знаю, вы можете разово вписать это в систему. Предлог придумаете.

– З‑зачем это, Егор?

– Надо.

Дормидонтыч бешено вращает глазами. Уж не знаю, что он там себе понапридумывал. Но один взгляд на кислую мину господина попечителя – и начальник колонии сдается.

– Ну будет тебе, оформлю… Выручай, Егорка.

Подмигиваю ему, откашливаюсь, выхожу вперед и бездумно выдаю набор гладких обтекаемых фраз о том, как мы тут расцветаем и процветаем под чутким руководством, а наши космические корабли вовсю бороздят просторы Большого театра… ну вы поняли. Все равно никто эту чушь особо не слушает, а Дормидонтыч немного успокаивается – вроде как его похвалил не чужой высокому начальству человек. Фаддей Гнедич по‑прежнему стоит с непроницаемым лицом – я бы подумал, что он спецом нагоняет ужаса, если бы не знал, что он просто всегда такой.

Утаскиваю Дормидонтыча в его кабинет и быстренько объясняю ситуацию с Батоном. Беломестных, как всегда, никакой ответственности на себя принимать не хочет и быстренько звонит в Омск, в Надзорную экспедицию – забирайте, мол, мага второй ступени, это по вашей части. Аппарат на столе начальника – самый, по идее, защищенный канал связи в колонии. Дормидонтыч рвется назад, к важным гостям, но я ловлю его за пуговицу и заставляю зафиксировать в системе ночное отсутствие в казарме воспитанников Батурина, Тумурова, Нетребко и Строганова. По счастью, господин начальник слишком волнуется из‑за посетителей, чтобы вникать, зачем мне это нужно. По большому счету, ему все равно.

Накидываю куртку и задерживаюсь на минуту, чтобы наскоро набить карманы канапушками и еще какой‑то шикарной едой. Нарастает тревожное чувство, что надо поспешить – как‑то там справляется моя доблестная охрана свежеинициированного мага… На улице тем временем разыгралась метель, я иду против пронизывающего ветра, в лицо мне летит мелкий колючий снег. Воображение рисует картины разгрома, хаоса, валяющихся между больничными койками тел… Может, зря я торчал на этом нелепом торжественном мероприятии? Надо было кликнуть пацанов и сразу возвращаться в медблок.

В палате уютно светит лампа. Немцов, Гундрук и Степка сидят на полу и режутся в карты. Гудят медицинские приборы. Немцов сообщает, что Антоха восстанавливается в хорошем темпе, к утру будет как новенький. Несколько помявшиеся в моих карманах крохи начальственной роскоши уходят на ура. Соображаем чайку.

После полуночи начинает клонить в сон – успел привыкнуть к режиму. Пытаюсь взбодриться нехитрой карточной игрой и не особо интеллектуальными шутками в духе «Если у черного урука плохое зрение, то как правило это не его проблемы».

Так проходит пара часов.

– Ну и вонища тут! – морщится Степка.

Да, он же снага, а значит, чувствителен к запахам. Хлопаю его по плечу:

– А чего ты хотел? Больничка, лекарства всякие…

– Да‑а не‑ет… – говорит Степка странно медленно. – Но‑овый какой‑то за‑а‑апах… н‑на…

Происходят сразу несколько вещей. Гундрук вскакивает на ноги – карты рассыпаются по полу – и принимает боевую стойку, хотя никакого врага перед ним нет. Немцов группируется и выкидывает руку вперед – магичит что‑то – но движение нечеткое, словно бы не его. В башке у меня щелкает, я резко отвожу прочь волну воздуха… но поздно, ни тело, ни эфир меня уже не слушаются. Воздух становится вязким, липким, удушающим, связывающим намертво.

Гундрук валится на пустую койку – панцирная сетка жалобно скрипит под его тушей. Остальные падают прямо на пол – пальцы Степки бессильно скребут линолеум.

– Эс‑скейп, ска, – хрипит Немцов и заваливается куда‑то вбок, а я не могу даже повернуть голову, чтобы проследить за ним взглядом. Мир скручивается в воронку, вертится перед глазами – к горлу подступает ком – потом мигает и пропадает совсем.

Когда я прихожу в себя, за окном светло. Гундрук хлопает зенками, Немцов силится встать, Степка слабо шевелится на полу.

Койка, на которой лежал Антоха, пуста.