Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

Бойлерка – это место, где иные желающие бухло изготавливают втайне от начальства. Подвальное помещение, вечно там жарко и влажно, трубы капают. И брага там хорошо поспевает, и самогон вроде как гнали даже, хотя за это можно в карцер загреметь надолго. Наш Лукич претендует на тайное знание и статус гуру в области производства спиртного – и о тех, кто бойлерной пользуется, отзывается высокомерно: профаны, мол, только продукт переводят! И, например, я‑то туда не ходок – если только по делу, трубу починить или вентиль перекрыть; а вот Солтан действительно чего‑то в бойлерке сбраживает. Без фанатизма, но постоянно. И…

– Проба нормально! – парирует визгливо Маратыч, аж простынка заколыхалась от его возмущения. – За меня не бойся! Я, между прочим, кандидат химических наук! А сам‑то как, а? Как к Танюхе сходил? Никого больше не встретил там, расскажи⁈ Может, очередь была⁈

И глядят друг на друга через стол свирепо, Лукич так еще имплантом мигает – как маяк в шторм. Попили, блин, чайку!

– Всё, мужики! Хорош! – пристукиваю ладонями по столу так, что чашки подпрыгивают, гляжу поочередно на каждого. – Ну что опять началось? Один – доцент, второй – инженер, а ведете себя как пятиклассники на перемене! Еще драку устройте тут!

Оппоненты сопят. Что‑то они, блин, скрывают! Каждый! Что‑то нечисто. И говорить не хотят. Боятся? Или просто уперлись из принципа?

Шурик, зевнув во весь рот, заявляет:

– Ладно, я всё. Пошел дальше дрыхнуть, – и лезет по‑обезьяньи к себе наверх.

Еще бы, пирожки‑то кончились! А без халявной жрачки ему уже неинтересно.

Беру пустую тарелку, расписанную облезлой гжелью – когда‑то синие узоры были яркими, теперь выцвели до серости – и вафельное полотенце – им были пирожки накрыты.

– Пойду, отнесу хозяйке. Если получится добраться. Вы тут не поубивайте друг друга только. И варенье не сожрите всё – мне тоже оставьте.

Дверь камеры в коридор – открыта, такие вот у нас тюремные будни. Заперта только дверь из корпуса, но на вахте сегодня Демьян – пузатый и вечно небритый дядька, местный старожил. Не шибко приветливый, но передо мной у него должок. Небольшой.

– Как жизнь, Демьян Фокич?

– Чего тебе, Макар? – он даже не поднимает глаз от своего кроссворда.

– О помощи пришел попросить. Дело деликатное.

– Ну? – как Бугров прямо.

Машу рукой, подхожу ближе, понижаю голос:

– Да с Танькой у нас… непонятки. Надо кое‑что прояснить. Вы же, Демьян Фокич, позавчера тоже дежурили? Не в службу, а в дружбу: подскажите, Маратыч или Лукич тем вечером покидали корпус? Это лично между нами будет, слово даю!

Охранник шевелит кустистыми бровями:

– Ох, Танька ваша… Обоих их не было, Макар, понял? Оба шлындали где‑то. А уж который из них ходок – разбирайся сам. Я в ваши амурные дела не лезу.

– Понятненько… Спасибо, Демьян Фокич.

Танюха, она же Таня‑Ваня, она же Татьяна Ивановна, из вольных – воспитательница из корпуса Веди – пару месяцев после того, как я появился в колонии, держала меня в плотной осаде. Осада была по всем правилам военного искусства: сначала разведка боем – невинные улыбки и случайные касания, потом артподготовка – пирожки и пироги, и наконец лобовая атака – явным образом вознамерилась окольцевать, как дятла. Было не очень ловко, потому как выпечка у Танюхи обалденная (тьфу ты!), я умудрился даже набрать лишних четверть пуда. Но в остальном соблюдал воздержанность – не те сейчас времена, чтобы романы крутить, – и к зиме Таня‑Ваня переключилась на более перспективные кандидатуры. Впрочем, мы с ней остались друзьями – и пирожками я периодически был одариваем. По‑прежнему. Как сегодня. А еще Танюха в обход официальной процедуры таскала наружу и отправляла мои письма Коле Пожарскому – а мне приносила его ответные, спрятанные под подкладкой сумки. Золотой человек, короче!

– Гхм. Да. Послушайте, Демьян Фомич. А пустите меня к Ведьмам сбегать? Я вот, Татьяне тарелку обратно отдам. И полотенце. По дружбе, Демьян Фомич! Как я вам тогда аномальную рыбку помог отобрать, а?

– Что за счеты, Макар, – бормочет охранник, откладывая кроссворд. – Я тебя и так пропущу! Только помни – пятнадцать минут, не больше.

Демьян – заядлый рыбак. Иногда забирается ловить рыбу в Хтонь. А потом мучается: опасный улов от безопасного отделить непросто – нужен маг или хотя бы тот, кто разбирается. Выкидывать рыбу жалко – некоторые экземпляры по килограмму весят, а уху никто есть не хочет – боятся. Никому не хочется поутру проснуться с дополнительными глазами или ушами, да еще и в неудобном каком‑нибудь месте.

– Проходи, только быстро. Кстати, уж мог бы оставить мне пирожок! Я‑то всю камеру вашу ухой угощал! Три кастрюли сварил!

– Гхм. Спасибо, Демьян Фомич! В следующий раз обязательно.

Проскальзываю наружу, но у самой двери оборачиваюсь, задаю последний вопрос:

– Ну а Шурик? Был он позавчера вечером в камере?

– Тю! Этот‑то куда денется, лежебок…

Танюха загнала девок спать и теперь орет им в глубину спальни, стоя в проеме. Голос у нее, когда надо, как у сержанта на плацу:

– Ты еще потрынди мне, Разломова! Слышь, что говорю? Я тебя на стрижку завтра загоню, поняла? Космы твои рыжие нахер срежем – лысая у меня будешь ходить! Под машинку! Поняла? Если пасть не завалишь и спать не ляжешь!..

Увидев меня, тут же преображается – как по волшебству. Расцветает, щебечет, поправляет прическу:

– Ах, Макар! Макар! Какими судьбами в такой поздний час? Ну что, как пирожки в этот раз? Тесто не пересолила? – и глазом стреляет так, что мушкетеры бы позавидовали.

– Обалденные, – твердо говорю я. – Как всегда. Танечка, надо поговорить.

– Ну что ты меня пугаешь! Такой взгляд суровый… Будто я что‑то натворила!

– Пошли на улицу выйдем. На свежий воздух.

– Может, в дежурку? Там чай у меня горячий, печенье есть домашнее…

– Лучше на улицу.

Танюха, вздохнув так тяжело, будто я ей каторгу предложил, тащится за мной на мороз, нервно мотая в руке полотенце. Накидывает бушлат, но не застегивает – кокетничает даже сейчас. Да с ней‑то что случилось?.. Обычно она веселая, как птичка.

И едва мы выходим на крыльцо, из тьмы вырастает стремительная, огромная тень – горбатый угрожающий силуэт.

Я чуть магией с перепугу не треснул, но это… Солтык! За мной выскочил.

Танюха кокетливо ойкает, прижимает руку к груди, а Маратыч, глядя куда‑то под крыльцо, торопливо скрипит:

– Макар! Ну ты должен меня понять, как коллега коллегу. То есть, я хотел сказать, как мужчина – мужчину! Короче… Лукич‑то Танюшу, конечно, несколько раз приглашал на свидания, но это же ничего не значит! Так, знаки внимания! А у меня‑то намерения самые серьезные! Хотя мы с Татьяной пока что не афишируем наши отношения… В смысле, я хотел сказать – начинаем афишировать прямо сейчас!

Гляжу на Татьяну Ивановну – та судорожно накручивает полотенце на кулак, точно сейчас вдарит кому‑то.

Кашляю со значением.

– А. Вот как. Ну что же. Поздравляю с началом… афиширования. Коллега, я у вас на секунду похищу предмет ваших серьезных намерений. Татьяна Ивановна, отойдемте? Буквально два слова.

Волоку ее под соседний фонарь. Маратыч мечется у крыльца, точно дикий зверь в клетке – три шага туда, три обратно.

Танюха бормочет, комкая полотенце:

– Макар, ты меня пойми правильно… Я женщина не железная! Солтык – он страшный, конечно, но интеллигентный. Стихи читает… иногда. И такой… крупный! Внушительный! А кхазад – он…

– Да мне всё равно, – прерываю я, даже чересчур грубовато, но время поджимает. – Таня! Ты мне только одно скажи. Честно скажи. Выходит, позавчера вечером, когда Батурин инициировался, Солтык…

– Со мной был, – кивает наша тюремная фам фаталь, и даже в темноте видно, как она покраснела. – Мы… говорили. О литературе. И о жизни.

– А Лукич?

– Ты за кого меня принимаешь, Макар?!!

– Всё‑всё‑всё, Танечка! На всякий случай спросил. Для полноты картины.

Значит, кхазад соврал. Его ни на встрече попечителя не было… ни тут.

И в этот момент от фонаря доносится вскрик – пронзительный, злобный:

– Уже тут, значит, трешься, ска⁈

Оборачиваемся – картина маслом.

Напротив Маратыча, со встопорщенной бородой, сверкая глазами – и живым, и протезом – стоит Лукич. Точно два дуэлянта! И снежок еще так красиво падает, крупными хлопьями, подсвеченными фонарем… М‑да. Только секундантов не хватает.

Выходит, Демьян выпустил и кхазада! Ну а что, мы ведь ему всей камерой помогали рыбу сортировать… И уху ели, хоть и с опаской…

Танюха спешит к этой парочке, расталкивая их в стороны.

– О‑ой! Мальчики, не надо! Карлуша‑а!

Карлуша – это Лукич.

Кхазад левой, живой рукой хватает Татьяну, притягивает к себе, обнимает за талию. А та и не сопротивляется особо!

Металлическим перстом Лукич тычет в сторону соперника:

– Макар! Он брешет! Нагло брешет!

– Насчет чего брешет? – интересуюсь я, хотя догадываюсь.

– Брешет, что в бойлерной был позавчера вечером! Знаешь, почему я это знаю?

– М?

– Потому что там я тогда был, аппарат запускал. Новую схему опробовал, с дополнительным холодильником! И меня там много кто видел – и Васька‑истопник, и Семен из хозчасти. А этот вот, – Лукич сплевывает в снег, – этот не знаю, где был, но точно не там! Брешет! На голубом глазу брешет!

И, произнеся эту пламенную речь, гном победно хватает Танюху за зад. Та его по руке шлепает, но как‑то не очень решительно.

Солтык втягивает воздух со свистом, набычился, сгорбился еще больше:

– Так! – поспешно рявкаю я. – Коллеги! Прекратить базар! На нас дети, вообще‑то, смотрят!

Ладно, они тут, конечно, не дети уже, однако действительно смотрят – чистая правда. С той стороны к окну корпуса прилипли и Аглая, и Фредерика, и еще с пяток воспитанниц. Разломова явно рвется что‑то нам проорать, а кхазадка ее удерживает.

– Меня, в целом, интересовало только одно. Не видел ли кто‑то из вас перемещений инициированного Батурина. И всё понял! Лукич был в бойлерной. Солтык, гхм… в другом месте. Шурик спал в камере. Принято! Давайте вернемся домой, пока Демьян добрый. Не будем устраивать тут балаган и подводить его под монастырь. Да?

Лукич с Маратычем переглядываются.

– Ну… Так‑то да, верно. Потом разберемся… Тет‑а‑тет!

– Вы совершенно правы, коллега.

А Танюха, отступив от обоих своих ухажеров зачем‑то ко мне, неожиданно выдает:

– Всё правильно! Хоть кто‑то умную вещь сказал. Мужики – как дети малые, честное слово! Только насчет Шурика вашего: почему – спал? Я его тут видала, на территории. Не спал он. Шарохался за медблоком, да еще вроде как шкерился. Небось, чтобы на встречу торжественную не загребли.

И добавляет, прищурившись:

– На санках что‑то тащил, гобла мелкая. Мешок, что ли? Тяжелый такой – еле тянул. Вот же вредный! Даже работать готов, когда никто не видит и не заставляет. Лишь бы начальству поперек шерсти стать! Демонстративно не работает, а тайком – пожалуйста!

На этой неожиданной ноте я утаскиваю обескураженных Лукича и Маратыча назад в корпус. Кажется, это к лучшему, что они друг с другом не разговаривают! А вот мне есть о чем подумать. И о чем поговорить с Шуриком. Хотя тут, конечно, надо основательно подготовиться к беседе…

Глава 18
Мозговой штурм

– Итак, ситуация патовая, – Немцов старается говорить уверенно, по въевшейся привычке играя роль взрослого среди подростков, но я вижу, что ему не по себе. – Наши враги знают, что мы многое о них знаем. И это действительно так, одного из них мы даже вычислили. Но доказательств нет, а значит, рычагов давления тоже. Если я прямо подойду к Чернозубу, то есть к Шурику, он будет все отрицать, зато поймет, что я о нем знаю. Получается, они могут нас атаковать, а мы их – нет.

Мы сидим в дежурке, в стаканах – остывший чай. В развернутом пакете сохнет домашнее печенье – подношение кого‑то из поклонниц Немцова. Мы оба, однако, им пренебрегли. Разговор невеселый, оттого и аппетита нет.

Через окно бьет голубоватый свет прожектора, бросая на стену тень решетки. Из приоткрытой двери казармы доносится разномастный молодецкий храп и унылое бормотание гипноробота. Два часа ночи… и хоть спать ложись, честное слово. Мы рассказали друг другу все, что смогли разузнать по нашей ситуации. То есть я рассказал все и надеюсь, что Немцов тоже ничего не утаил. Потому что если я стану не доверять еще и ему – мы вообще никуда не приедем.

Стоит ли во главе преступной группы Фаддей Гнедич – непонятно. Возможно, нет, потому что пижон Чугай слишком уж старательно переводил на него стрелки.

Сам Чугай, похоже, считает себя важной фигурой и стремится играть по‑крупному. Разрозненные эмоции и воспоминания его, в отличие от Верхней мелочи, не устраивают, он стремится отхватить сразу большой кусок. Скорее всего – от меня, это ж понтово – выменять что‑то важное у самого Строганова! Хотя это не значит, что он к кому‑нибудь еще не подбивает клинья. Судя по его манере действовать, он, как и все йар‑хасут, ограничен в прямом насилии и вынужден добиваться своего хитростью. Значит, в его интересах, чтобы я оказался в тупике и был вынужден отдать то, на что он положил глаз – или даже еще больше.

Пока мы уверенно поняли только одно: к властям обращаться бессмысленно. Доказательств у нас ноль. Надзорная жандармская экспедиция на территории колонии действовать не имеет права – забрала Батона от проходной, и то хлеб. Помогла, как говорится, чем смогла. А в местной жандармерии, которая по идее отвечает за такие вопросы, у Гнедичей явно есть свои люди – недаром все расследования похищений до сих пор оканчивались ничем.

Искать помощи негде, что мы можем сделать сами – непонятно… Ну не сдаваться же, в самом‑то деле! Предлагаю:

– Раз мы не можем атаковать врага непосредственно, давайте проведем мозговой штурм!

– Мозговой штурм? – Немцов явно заинтригован. – А это как? Какой‑то редкий вид церебральной магии?

– Не совсем, но почти. Мозговой штурм – это когда вы сначала вместе придумываете как можно больше любых, хотя бы и самых безумных идей. Тут главное – ничего не критиковать. А потом из этой кучи выбираете подходящие решения.

– Звучит безумно… Что в целом подходит к нашей ситуации. Давай вспомним все, что мы вообще знаем об этих похищениях. Или еще лучше: посмотрим на ситуацию глазами похитителей. Допустим, нам надо выкрасть мага второй ступени. У нас есть договоренность с Чугаем, он активирует что‑то вроде аномального портала, на который не действуют обычные ограничения. Как мы будем действовать?

Полчаса спустя дружно приходим к выводу, что похищение магов из колонии – отличный бизнес‑план. По существу, ничего особо сложного в этом нет. Камеры в колонии работают как бог на душу положит, управляющий ими софт дырявый, и чтобы их вырубить, совсем не надо быть Вектрой с ее талантом – достаточно иметь пару приложений на смартфоне. А вот неартефактную магию лучше не использовать – авторство любого заклинания можно установить по эфирному следу; то есть быть магом не только не обязательно, но даже скорее и не нужно. Правда, надо иметь снаружи сообщников, которые передадут «Эскейп», хлороформ, ну и что там еще требовалось Шурику для ритуала перемещения в подземелья, помимо старой дверной ручки? Явно что‑то требовалось! Но маги стоят дорого, так что помощники внакладе не останутся. Даже если маг будет до конца жизни просто заряжать амулеты, сидя на цепи в подвале – все участники аферы озолотятся.

Надо, правда, постоянно мониторить эфирный фон, чтобы отследить инициацию. Немцов сказал, это умеют делать специальные опричные приборы, называемые «Хрустальный жезл», и на балансе колонии таких два – но один сломан, другой утрачен. Переписка с Волостным управлением о ремонте или замене этих самых жезлов идет полгода и приняла уже весьма драматический характер, однако воз и нынче там. А вот злоумышленники вполне могли такой прибор просто прикупить на черном рынке.

Местоположение воспитанников контролируется системой хотя бы в ночное время, а вот перемещения персонала, даже из заключенных, никого особо не волнуют. По идее на ночь их корпус запирается, а отлучки по рабочей необходимости фиксируются в специальном журнале – но на самом деле его давно уже никто не ведет. Например, сокамерники Немцова занимаются обслуживанием охранных систем и коммуникаций, поэтому имеют доступ везде. Постоянно мутятся темки, ввозится и вывозится контрабанда, даже самогонный аппарат свой имеется. В общем, царящий в колонии бардак практически провоцирует хищения ценного, но напрочь заброшенного Государством и обществом ресурса.

Кстати, брать магов в оборот удобнее всего сразу после инициации. Подросток‑пустоцвет подобен бомбе со сломанным часовым механизмом, и именно похищение и принуждение могут спровоцировать инициацию, в ходе которой он разнесет все. Рационально спланированные попытки побега предусмотреть и заранее пресечь можно, а дикий взрыв сырого эфира, когда маг опасен в первую очередь сам для себя, а потом уже для всего, чему не повезло оказаться поблизости – никак. Зато после этого выплеска он обычно становится слаб и беспомощен – можно брать голыми руками. Кстати, воспитанники в это время и юридически оказываются как бы ничьи – колония за магов второй ступени не отвечает, поскольку не оснащена для их содержания, а Надзорная экспедиция принять их на баланс еще не успевает. У жандармерии же всегда есть дела поважнее, чем разыскивать недорослей, от которых одни проблемы.

– Чем‑то мы с тобой не тем в жизни занимаемся, Егор, – усмехается Немцов.

Когда мы остаемся вдвоем, он иногда перестает себя держать как педагог.

Горячо возражаю:

– Но могут же возникнуть и затруднения! Например, начнут ставить палки в колеса неравнодушные граждане вроде одного воспитанника и одного препода. Вот и что этим придуркам неймется, а? Мешают бизнес мутить… И, кстати, достаточно эффективно мешают. Двоих инициированных, Маркова и Батурина, мы у них увели из‑под носа…

Мелькает еще какая‑то мысль и тут же ускользает. Что‑то было такое, о чем я сразу забыл, чему не придал значения, отвлекся на другие дела… Чугай сказал – сорвались три подряд похищения!

Немцов хмурится:

– Собственно, после провала с Марковым наши незнакомые друзья и обзавелись «Эскейпом». И мы на самом деле не знаем, чем еще. Возможно, какими‑то средствами для имитации… несчастного случая.

– Значит ли это, что мы должны ударить первыми? То, что вы говорили о своем соседе по камере… гоблине, как его там, Шурике Чернозубе?.. которого с санками приметили аккурат тогда, когда кто‑то нашего Батошу в подземелья тащил.

– И как ты предлагаешь действовать, Егор? – усмехается Немцов. – Заманить Шурика в кладовку и наручниками к батарее приковать? Благо опыт есть?

Начинаю злиться. Он знает, что это тогда не моя идея была!

– Пытки – грязная работа, Макар Ильич. Может, просто убьем Шурика этого? Благо опыт есть.

– Опыт есть, – на лице Немцова проступают вертикальные шрамы. – И если я что‑то из него усвоил, так это то, что убийство решает одну проблему, но тут же создает новые. Во‑первых, Шурик может быть вообще не при делах. Мало ли куда он таскался ночью с санками. Во‑вторых, даже если он – один из похитителей, на его место тут же найдется новый, тут огромная текучка кадров. А на нас с тобой у организатора появится надежный компромат – достаточный, чтобы отправить обоих на каторгу, и это еще в лучшем случае. Убив Шурика, мы просто поможем преступникам себя нейтрализовать.

Барабаню пальцами по столу. Вот почему в кино хорошие парни просто убивают плохих, и это решает все проблемы? Наверное, те сцены, в которых приезжают сотрудники органов правопорядка и начинают задавать неприятные вопросы, куда‑то теряются при монтаже.

Раз насилие – не выход, придется напрягать извилину. Что‑то же мы наверняка упускаем… Да! Странное дело, но мутный князь Чугай кое в чем не соврал. Кроме двух попыток похищения, которые мы предотвратили, была еще одна – и там маг каким‑то образом справился сам. Данила Воронов по кличке Тормоз, мальчик с даром к открыванию дверей даже там, где их прежде не было. Кажется, никто никогда не относился к нему серьезно – и я тоже. А ведь он пытался мне что‑то сообщить… Он тогда выглядел явно нездоровым, заговаривался, вот я и не вслушивался особо. Что он рассказывал? «Работают частники. Тут типа рынок, понимаешь? Можно заполучить мага, чтобы потом использовать как угодно. Кому‑то нужен раб… для разного. Кому‑то – киллер. Один раз искали мага с разрушительным даром, чтобы тупо закинуть… куда‑то. Я не расслышал, но за границу».

Это все очень интересно, хотя ничем нам не помогает… Но, кажется, Данила упоминал что‑то, и я видел это уже потом.

«В ящик! Меня в ящик посадить хотели!»

Ящик! Ну конечно. Я‑то тогда решил – пацан бредит. Что еще он рассказывал?

«Был такой Беня, понял? Типа воспитатель. И как‑то завел меня в… в подвал! А там – ящик! А у него маска была с хлороформом! А я вырвался! И толкнул его… Не знаю, куда. Я в офигении был, сам ничего не понимал. Может, просто на нижний ярус. Там… типа как подвал».

– Макар Ильич, а вы помните… нет, не помните, это до вас еще было… Но, может, слышали что‑то о воспитателе по кличке Беня? Он еще вроде как должен был пропасть.

Немцов морщит лоб, напрягая память – как я только что.

– Так сразу и не припомнишь, говорю же, тут бешеная текучка кадров… А, стоп, Беня! Фотограф Беня?

– Может, и фотограф.

– Да, после него куча реактивов осталась. Здесь цифровые камеры в частном порядке запрещены, так он с пленочным фотоаппаратом ходил, «ВЕЩУН‑Глаз». Почему‑то бросил все это добро при увольнении, не стал забирать…

– При увольнении?

– Ну да. Карась… то есть Вольдемар Гориславович пару раз этого Беню недобрым словом поминал – уволился без предупреждения, просто однажды не вышел на смену. Впрочем, тут такое не редкость. Вольдемар Гориславович говорит, что с зэка работать сподручнее – они так администрацию не кинут даже при всем желании. А завхоз ругалась, что Беня свои проявочные химикаты не забрал, бросил в бойлерной. Ну, я их сложил в коробку вместе с фотоаппаратом, оставил в кладовке здесь. Хотя сам съемкой на пленку не увлекаюсь. Но раз этому Бене его добро без надобности, может, еще сгодится кому. А что?

Улыбаюсь. Удачно, что Немцов такой хозяйственный – поэтому и пользуется успехом у местных кумушек.

– Это, конечно, слабая зацепка, но другой у нас нет. Макар Ильич, будьте добры, принесите из кладовой все вещи этого Бени. А я пока Тихона разбужу… и Гундрука со Степкой тоже, на всякий случай. Прогуляемся по подземельям.

– Может, утра дождемся? Ночью воспитанники должны находиться в казарме.

– А мы и будем считай что в казарме, вернее, под ней. Точность локации в браслетах так себе. Вот Разломова к нам сюда ночами таскается – и ничего, хотя до девчачьего корпуса метров двести.

Немцов хмурится:

– Разломова приходит по ночам в мужской корпус?

– А вы не знали, да? – Пожимаю плечами. – Ну, получается, я вам ее случайно заложил. Все, идите за вещами, время поджимает.

Но Немцов почему‑то тормозит:

– Нет, такого я про Разломову не знал… Упустил, что все настолько далеко зашло. А ведь педагог обязан в первую очередь уделять внимание самым трудным подросткам. У Аглаи давно рейтинг в красном, а такие нарушения дисциплины тянут на перевод на каторгу. Хотя по существу это же… крик о помощи.

Начинаю закипать. Будто мало того, что рыжая стерва не дает мне проходу, настраивает против меня отрезков, как‑то – я уверен – давит на мою девушку, да еще и заставляет ее мне врать… И даже заочно умудряется мне все портить – Немцов запарился именно теперь, когда необходимо действовать решительно и быстро.

Делаю усилие, чтобы говорит ровным тоном:

– Послушайте, педагогика – это все очень мило, но не имеет никакого значения прямо сейчас. У этой девушки, конечно, проблемы – однако не до ее заскоков сейчас, у нас у всех проблемы посерьезнее. Будем надеяться, Тихон сможет взять такой старый след…

* * *

– Ну теперь, короче, точно все, – в пятый, наверное, раз повторяет Тихон. – Выдохся след. Мы и досюда‑то дошли только потому, что он очень резкий был изначально, объект весь, ска, пропитался этими химикалиями. Для чего они вообще, для фотоаппарата какого‑то древнего?

– Похоже, это не те реагенты, какие используются в фотографии, – сообщает Немцов. – Скорее, что‑то медицинское. Сходу не могу сказать точнее.

Рявкаю:

– Нашли время выяснять! Тихон, соберись. Мы уже далеко зашли, битый час бродим по этим туннелям.

– Ну что я могу сделать, Строгач? Нету больше следа, голяк полный. Где‑то здесь… наверное.

– И очень даже есть след, – неожиданно вступает обычно немногословный Гундрук. – Запах. Вы, ска, не чуете? Хах, люди!

– Ты что, умеешь брать след? – обижается Тихон.

– Да ну какой след‑на, – Гундрук дружелюбно хлопает следопыта по плечу, и тот едва остается на ногах. – Тут рядом уже… Идем. Только… не этой химозой пахнет. То есть ей тоже, но больше…

– Чем? – Не выдерживаю.

Гундрук вместо ответа ухмыляется и проводит ладонью в районе шеи, потом философски поясняет:

– Давно уже, ять… Все там будем, ска.

Логично, черт возьми. Глупо было бы ожидать, что через почти полгода в аномальном подземелье Беня окажется живым, здоровым и пригласит нас выпить чаю с ватрушками.

Дальше нас ведет не магическое чутье Тихона, а природное уручье. Я, впрочем, никакого запаха распознать не могу, а вот Степка морщится и передергивает плечами.

– Здесь, – изрекает наконец Гундрук. – Внизу‑на. Смотрите, сами не сверзитесь.

В коротком ответвлении туннеля – квадратный проем в полу, что‑то вроде колодца. Осторожно подхожу к краю и направляю луч фонаря вниз. То, что я вижу, с первого взгляда больше похоже на кучку тряпья, чем на человеческое тело.

Немцов, однако, оказывается внимательнее меня:

– Похоже, бедренная кость сломана. Поэтому он и не смог выбраться. Умер, скорее всего, от обезвоживания.

Возникшую было жалость к обреченному на мучительную смерть воспитателю мгновенно вытесняет понимание, что он промышлял продажей подростков в рабство. По мощам, как говорится, и елей.

Немцов уже стягивает куртку. Следую его примеру и нукаю остальным. Пять связанных за рукава курток образуют довольно уродливую, но относительно прочную лестницу. Все, не сговариваясь, поворачиваются к субтильному Степке. Нет, можно, конечно, поднять всё наверх магией воздуха, подобно тому, как мы с Гнедичем отключенный лифт гоняли… Но то, что лежит внизу, попросту разлетится. А уж вонища поднимется…

– А чего сразу я‑то⁈ – взвивается гоблин.

– Давай, не ссы, – подбадриваю его я. – Помнишь, какая на нас в прошлый раз кракозябра выползла? Хочешь ее сестренку тут дождаться?

Степка сникает и признается:

– Я мертвяков боюсь‑на.

Пятнадцать человек на сундук мертвеца… ну то есть пять не‑только‑человек. Пожалуй, от глотка рома я бы сейчас не отказался. Держу морду кирпичом, но ситуация жутковатая, не до йо‑хо‑хо.

– А чего мертвяков бояться, – добродушно гудит Гундрук. – Нас надо бояться, живых‑на!

Пока ноющий Ступка спускается на дно колодца, меня одолевают воспоминания о книге, прочитанной в другой жизни – одно из тех, на которые покушается коварный Чугай. Вот оно, анизотропное шоссе и скелет фашиста, прикованный к пулемету. Что я, собственно, рассчитываю найти?

– Чего искать? – уныло спрашивает снизу Степка.

– Вынимай все, что у него при себе было!

– Зассышь – там тебя и оставим‑на, – жизнерадостно гогочет Гундрук. – Составишь этому деятелю компанию врот. А то ему так скучно, так одиноко!

Под немудрящий орочий юмор Степка обшаривает тело и орет:

– Нашел! Тут книжка у него записная!

Чуть не подпрыгиваю от радости и хватаюсь за нашу импровизированную веревку, чтобы тянуть Степку наверх, но Немцов останавливает меня:

– Не спеши, Степан. Внимательно осмотри карманы, включая внутренние…

Четверть часа спустя забираю у мелко дрожащего гоблина маленькую записную книжку в черном кожаном переплете. На корешке – кармашек для карандаша, закрепленного веревочкой. На обрезе – выемки, в которые впечатаны буквы от А до Y. На Земле такими книжками уже почти не пользуются – я у бабушки своей что‑то похожее видел в последний раз. Но на Тверди, по крайней мере в Васюганье с его перебоями в электроснабжении, они в ходу: бумага не потеряет сеть и не разрядится в самый неподходящий момент.

Другие находки куда менее интересны – складной нож, разряженный фонарь, горсть монет, пара ключей. Но книжка… Может, в ней мы и обнаружим тот самый компромат, который нам жизненно необходим.

Подавляю желание немедленно приступить к чтению – не стоит без необходимости задерживаться в аномалии, да и наверху уже скоро объявят подъем. Прячу добычу в карман и командую возвращение.