Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)

Глава 21
Мена жизни, пусть и ничтожной

Чудовище усыпано лезвиями – черными, зазубренными, как обсидиан. При каждом движении они скрежещут металлом. Длинный хвост ощетинился серпами по бокам. Лезвия не просто торчат из плоти – они живые.

Мы видим: Гундрук вертится вокруг лезвоящера, с бешеной скоростью орудуя черенком от лопаты. Достает ударами морду и брюхо, уворачивается от смертоносных лап и хвоста. Но две эти боевые машины несопоставимы по ТТХ. Для ящера атаки орка – комариные укусы. У монстра превосходство в силе, броне и вооружении, у орка – разве что в скорости, и то незначительное.

– Не-не-не, даже не думай, Строгач! – сбивчиво частит Степка, вцепившись в мешки. – Эти ушлепки нас кончили бы – как пернуть! Поделом им, пускай передохнут тут, а нам за такой хабар всё спишут! Двигаем отсюда, скорее, Строгач, ну пожалуйста!

Зря он меня почти по имени зовет. Впрочем, кликуху не жалко, пусть тащит мелочь болотная… Неважно сейчас.

Если бы у Гундрука были шансы… но их нет. Немыслимым прыжком уклонившись от удара хвоста, он поскальзывается, падает на спину… И еле блокирует черенком лопаты мощную лапу, из которой торчат клинки. Карлос мечет в чудовище бесполезные ледяные стрелы и валится на колени – в лужу собственной крови.

Да какого черта. Какие ни есть, а они разумные. Разумные против Хтони. Наши разборки – потом!

Воздух сгущается у моих пальцев, свивается в невидимый тугой бич. Хлещу наотмашь – бью по глазам, самому уязвимому месту любой твари. Даже хтонической.

Чудовище воет. Звук не животный, а механический, будто крыло самолета ломается прямо в полете.

Гундрук уже на ногах. Черенок лопаты врезается в кожистую шею ящера. Вой нарастает, переходит в оглушительный скрежет. Гигантский хвост рассекает воздух, как кистень.

Под отчаянный вопль Степки «Сто-о-ой!» я уже бегу вперед. Чем ближе, тем будет хлеще удар. А оружие только свяжет руки.

Тут в аномалии, эфир густой и тяжелый, как мед. Никогда еще не чувствовал столько силы – она распирает, требует выхода.

Две воздушные плети из моих рук вырываются на свободу. Обрушиваю на ящера шквал ударов: по морде, залитой синей кровью, по шее, по лапам-клинкам. Гундрук встраивается в мой ритм. Его стремительные движения и размашисты, и точны – бьет туда, куда я не достаю: в сухожилия, в основания пластин, в места, которые только он чутьем воина угадывает как уязвимые.

Мы наседаем. Морда чудовища – кровавое месиво, атаки теряют уверенность. Ящер со скрежетом пятится. Гундрук с радостным кличем берсерка бросается добивать… и попадает под мощный удар хвоста с шипастым шаром на конце. Тело орка с хрустом складывается пополам, отлетает в болотную мглу.

Чудовище снова прет на меня. Ставлю воздушный щит, чтобы замедлить его, готовлю плеть для нового удара – слабоват воздух против клинков… И тут лезвоящер рушится, как груда металлолома. По счастью, рядом, а не на меня.

За ним стоит раскрасневшийся Степка:

– Ты прикинь, Строгач, у этой твари три позвоночника, три! Я пока скумекал, как оно работает…

Тупо переспрашиваю:

– В смысле, как работает?

– Ну помнишь, Немцов затирал, что тела – они тож механизмы? Вот я и… сломал его. Подшамнил. Слабое место внутри нащупал – и хоп! Когда он сильно уж выгнулся.

– Да ты у нас, Сте… Нос то есть, ящероборец, оказывается…

Проверяю себя – руки-ноги целы, удивительно. Голова кружится, словно с карусели спрыгнул… многовато эфира через себя пропустил.

Остальным не повезло. Карлос уже не бледный – синюшный. К пальцам прилипли осколки льда. Кровь впитывается в болотный грунт. Что он там болтал – «проставлюсь за хабар по полной программе». Проставился – врагу не пожелаешь. Своей же кровушкой. Тут осторожнее надо с обещаниями.

Гундрука отбросило на десяток метров, тело неестественно выгнуто – позвоночник сломан. Но жив еще, лупает зенками – то ли онемел, то ли в шоке. А где Бледный? Ни живого, ни мертвого не видать, редкие кусты далеко просматриваются…

Степка ощупывает мертвого ящера и восторженно орет:

– Вот это козырный хабар-на, что там те яйца! Тут по полтыщи баллов, причем каждому! Будем с тобой Вставшие на Путь, Строгач!

– А эти? – киваю на раскиданные по поляне тела.

– А что – эти? – отмахивается Степка. – Эти уже по-любому не жильцы-на. Чего, слезы по ним лить? Они бы по нам не плакали. Мы их не трогали-на, даже, можно сказать, спасти пытались, но ящер их положил-ять. К нам – никаких, ска, вопросиков.

Никаких, ска, вопросиков… Прикладываю пальцы к шее Карлоса – где-то в глубине еще бьется пульс, слабый и неровный. У Гундрука взгляд расфокусированный, бессмысленный, но веки дергаются.

Степан кругом прав. Мы даже попытались их выручить, что не вышло – не наша вина. Зато хабар наш. Без этих двоих банда вмиг распадется, в колонии легче дышать станет. А мертвый ящер – всем трофеям трофей. Жить да жить…

И чего их жалеть, ять? Отморозки, шпана, причем уже не малолетняя, и даже последнего достоинства негодяев – гордости – у них нет, лижут ботинки администрации за смутные обещания нормальной жизни!

…Наломавшие дров, заброшенные, ожесточившиеся юнцы. Как там говорил Немцов? «Никто из вас не конченый. Тебе причинили много боли, поэтому ты стремишься нести ее другим». Это взрослая позиция… но ведь и я – взрослый. И я – Строганов, это мои владения, все, что здесь происходит – моя ответственность, потому что подвластно мне.

Здесь я решаю, кто будет жить.

Заодно попробую в деле свою настоящую силу. Аэромантия, кажется, отнюдь не самый весомый мой актив в этом мире.

Говорю ясно и внятно:

– Йар-хасут, я, Егор Строганов, обращаюсь к Нижним Владыкам и согласно Договору требую обмена.

Мгновенно появляется понимание, что меня слышат. Уверенно продолжаю:

– Меняю добытые сегодня трофеи на жизни этих двоих.

Голос, который мне отвечает, не имеет источника. Он похож на шелест листвы, журчание воды в ручье, шорох в глубоких подземных недрах:

– Неравновес-сно. Две жизни разумных – в обмен на яйца и труп ящера? Здес-сь этого добра навалом… Плати больше, Строганов.

Но я не лаптем щи хлебаю всё-таки, кое-что успел усвоить:

– Заявляю о равновесности сделки. Эти трофеи для меня – пропуск в лучшее будущее. Эти двое для меня – враги, причем, в общем, довольно ничтожные. Обмен равноценен.

– Ишь, грамотный какой Строганов пошел, – усмехается голос. – Договор знает… однако не целиком. Мену жизни, пусть и ничтожной, два свидетеля должны скреплять. В яс-сном уме и твердой памяти.

А вот в такие детали Лодочник меня не посвятил! Оглядываю Карлоса с Гундруком – оба в отключке. Вот и где Бледный, когда он раз в жизни нужен? Ну да наглость – второе счастье:

– Один свидетель у меня есть, – толкаю вперед Степку. – Засвидетельствуешь сделку?

– Ах-ха, – выдавливает гоблин и бросает на меня затравленный взгляд. Кажется, сейчас я пугаю его сильнее, чем лезвоящер.

– И что с того? Второго-то свидетеля нет.

– Есть. Я буду вторым свидетелем, – доносится вдруг из ольшаника.

Этот голос, в отличие от первого, имеет вполне конкретный источник. А вот и он – плечистый парень, лицо незнакомое. Наверное, старшая группа, мы почти не пересекаемся, вот я их и не знаю. Странно, что ни номера, ни нашивки, да и форма качественная, как нормальная туристическая одежда. Ну да не суть важно сейчас…

– Малая мена засвидетельствована, – бесстрастно шелестит… черт знает что, просто все вокруг. – И свершена.

Земля чпокает и слегка разверзается – туша лезвоящера, мешки и оставшиеся несобранными яйца погружаются в нее, сопровождаемые горестным взглядом Степки.

– Слыхал про такое, но, признаться, не верил толком, – говорит вновь пришедший и протягивает руку для пожатия – сперва мне, а потом и Степке. – Анд…

– Тихо! – обрываю его. – Правил не знаешь? Никаких имен здесь. Будешь… ну, допустим, Боксер.

Крепкий пацан – комплекцией лишь немного уступает мне. Рукопожатие хорошее. сильное.

– Да пожалуйста, – покладисто соглашается пришедший. – Тем более что я и есть боксер… Но ты-то себя назвал, и очень отчетливо.

Усмехаюсь:

– Так то – я… Давай с этими телами разберемся лучше.

Втроем, глядишь, вытащим как-нибудь Гундрука с Карлосом. Раз уж начали их спасать – не бросать же на полдороге…

Бледность Карлоса стала куда более нормальной. Он открывает глаза и хрипит:

– Пить… Воды.

Боксер снимает с пояса и отдает ему фляжку, открутив крышку. Надо же, старшую группу вполне прилично экипируют для выходов, что ж мы таскаемся по аномалии в убогом старье и без снаряги, как лохи педальные…

Гундрук все еще в отключке, но его поза больше не выглядит несовместимой с жизнью. Боксер склоняется над ним, подносит пальцы к вискам.

– Оба в шоке, но, кажись, идти смогут, – поясняет он. – Ща я немного эфира им перелью… Для подкрепления…

Целитель, что ли? Это он удачно зашел…

– Может, ты еще и дорогу к колонии знаешь?

– Ну да, знаю, – улыбка у Боксера славная. – Недалеко… Это прикольная аномалия, заковыристая такая. Вас, понимаешь ли, не просто складкой пространства отделило от группы, а еще и со временным лагом почти в половину секунды… Оттого и браслеты тут не срабатывают – время неровно течет. Как и везде, впрочем. Ты вот знаешь, что вращение планеты постоянно замедляется из-за приливного трения, перераспределения масс в ядре, таяния ледников и еще какой-то фигни? Почти по секунде в год набегает лишней!

Забавно он сказал – будто прям личная трагедия у него из-за этого.

Помогаю Гундруку встать на ноги. Здоровенный орк послушен, словно ребенок… идеальный ребенок, реальные дети капризули те еще. Куда-то идем. Боксер ведет нас уверенно – и скоро выходим на знакомую колею. Отсюда до ворот километра два, не больше.

Гундрук и Карлос топают смирно, как зайчики, чуть за ручки не держатся. Иногда только надо корректировать их курс. Вот интересно, я же только жизни их выменял – а они даже калеками не остались. Им бы, может, инвалидные кресла пошли на пользу, но такого я для них не хотел. Йар-хасут к формулировкам цепляться не стали, дали мне больше, чем я требовал… Как там сказал отец Егора (даже мысленно не называю его своим отцом…) «Допрежь мена всякий раз оборачивалась наилучшим для меня образом. Я возмечтал, что нашел подход к Нижним и они благоволят мне». Есть подозрения, это такая тактика, как у наперсточников – до поры подыгрывать, легко давать желаемое – чтобы потом, в самом главном, кинуть по-крупному.

– А ведь это я лезвоящера сложил-на… – грустно говорит Степка. – А ты его… сменял. На этих угробищ бесполезных. Думаешь, они тебе спасибо скажут, в ножки кланяться будут? Наоборот, уроют, чтобы об их позоре никто не трындел. И меня до кучи, ска. Хотя и пох, я теперь из массы не выберусь…

Давлю порыв отвесить нытику подзатыльник. Неприятно это признавать, но Степка, вообще-то, прав – я его трофеем расплатился. А еще он мне жизнь спас. И ничего не требует взамен.

И ведь мелкий гоблин в местной иерархии никто, и звать его никак. Вмазать по шее пару раз для острастки – и никаких претензий он предъявлять не станет. Но так дела не делаются. Это было бы… неравновесно. Всё имеет свою цену. Во что я ценю собственную жизнь?

Из аномалии мы, по словам Боксера, вышли, так что можно уже обойтись без дурацких кличек. Тем более что момент обязывает.

– Степан, я знаю, я отдал то, что праву было твоим. Но так было правильно. Хабара мы еще с тобой наберем – хоть жопой ешь. А жизни, пусть даже такие – они невозвратные, понимаешь? Ничего, однажды поймешь… А вот за собственное спасение я тебе должен. Великий долг за мной. Слово Строганова.

Степка косится на меня с сомнением – не верит, что ему, обычному гоблину, чем-то будет обязан аристократ. Но ничего, он поймет, что я не шутил, когда придет время.

Когда это время придет, я пока не знаю – а вот мы доходим до ворот колонии без приключений. Охранник с пульта открывает тяжелую калитку, запуская нас в шлюзовой тамбур. Когда дверца почти закрывается, сзади слышится окрик:

– Эй-эй, погодь, нас пусти еще! Заманались с этим придурком, ять, ждать еще тут…

Внешняя дверь ползет назад, и в тамбур вваливаются двое охранников. Между ними – Бледный со скованными за спиной руками. Смазливая эльфийская морда щедро украшена синяками.

– Что с этим деятелем? – спрашиваю у охранника и потом только соображаю, что тот передо мной отчитываться не обязан. Но дядька оказывается разговорчивым и охотно отвечает:

– Да вот, ска, на рывок пошел… Складкой в сторону от группы отнесло, вот и дернулся, тупая башка. А еще активист… сейчас, значит, в отрезки перейдет. Потому что браслеты наши и в аномалии, ять, пашут, мотайте на ус, пацанва, а то бегать потом за вами по этим болотам…

Пожимаю плечами. Бледный низко склонил голову, пряча лицо. Вот уж кого не жаль ни капельки. Рывок – личное дело каждого, но бросать товарищей на съедение лезвоящеру – залет тот еще, эльфяра уже не отмоется. И почему я в детстве читал, будто эльфы отважны и благородны?

Вот только как теперь мы докажем, что сами не пытались бежать? От группы-то мы тоже отбились…

Когда внутренняя дверь шлюза открывается, Боксер наш как-то очень уж расслабленно подходит к посту охраны и кивает на Гундрука с Карлосом, все еще зомбиобразных:

– Вот этих двоих проводите, пожалуйста, в лазарет.

Охранник вытягивается в струнку – комично смотрится с его-то пузом:

– Будет исполнено, ваш бродь!

Оппа… Только сейчас понимаю – то, что я машинально принял за браслет на руке Боксера, в действительности – очень навороченные механические часы. С тремя циферблатами.

Благородие смущенно улыбается и поворачивается к нам со Степкой:

– Я подам рапорт, что повстречал вас при обстоятельствах, никоим образом не напоминающих попытку побега, так что проблем не будет. Наверное. Не знаю местных порядков… Нос, ты сам можешь идти в ваше, как это здесь называется, общежитие? Или я должен выделить тебе сопровождение?

– Нормас, сам дойду, – бурчит Степка.

В теории нужно сопровождение, но у персонала ноги не казенные, чтобы таскаться за воспитанниками на каждый чих, поэтому по территории колонии все ходят сами, если дежурный отпускает. Вообще здесь на многие правила забивают, когда начальство не смотрит – те же поверки с перекличкой не каждое утро, например, а раз в неделю от силы. Это разгильдяйство делает жизнь в колонии вполне выносимой. Воспитанников не особо-то кошмарят – на них всем попросту наплевать.

Боксер обращается ко мне:

– Теперь уже можно представиться, да? Я – Усольцев Андрей Филиппович, поручик. Чародейский приказ.

– А. Восемьсот восемьдесят восемь лет Твери?

– Ага, тверские мы, с Пролетарки. В общем! Макар Ильич меня ввел в курс дела. Я хотел бы с вами поговорить, господин… ну пусть пока будет Строганов.

Смотрю на него в упор:

– Строганов. Только так и никак иначе. Было – и будет. Только не глупо ли теперь нам быть на вы?

Ну что, подчеркнет господин поручик субординацию? Мы с ним конечно, близкого возраста. Но он – на опричной службе, я – хоть и не убийца, однако в размытом статусе. И вообще – мигрант из другого мира. Осадит? Или?..

– И то верно, – улыбается боксер Андрей. – Хтонь-матушка… стирает границы. Ты уверен, Егор? Что ты – Строганов?

– Я уверен. Но тем не менее поговорить нам есть о чем.

– Тоже так думаю. Пошли в административный корпус. Надеюсь, буфет не закрылся еще, а то жрать охота – сил нет. А на ужин мы, кажись, опоздали.

Глава 22
Разумные стоят того, чтобы за них бороться

– Посмотрел я твое уголовное дело, – рассказывает Андрюха. – Там грамотно следствие проведено, за здорово живешь обвинение не развалить. Жаль это говорить, но Егор Строганов действительно совершил убийство. И ни одна экспертиза не показала, что он был под каким-то воздействием в тот момент – а их провели достаточно, существенно больше, чем положено. После странного исчезновения четы старших Строгановых дело их сына расследовалось с особым тщанием. Но ничего не было выявлено. Мотив у Егора очевидный – защита тетки от жениха-обидчика. Аффект налицо, но это не основание для оправдания. Приговор законный и обоснованный. Легально освободить отсюда Егора Строганова не представляется возможным. А как другой человек ты уходить отказываешься…

– Да, всё так. Спасибо, что попытался помочь… совершенно постороннему парню. Но я не буду отказываться ни от фамилии, ни от наследства. Что моё – моё, понимаешь? Это мои владения, моя ответственность, мои возможности… и долги тоже мои. Я буду наводить здесь порядок. А что до приговора – все имеет свою цену, и это нормально. Я с этим разберусь. Егор не мог убить человека по своей воле, даже в аффекте. Раз эксперты следов воздействия не нашли, значит, это были не те эксперты. Уголовное дело можешь для меня достать?

– Это – могу. Но больше практически ничего не могу. Надеюсь, ты не ожидал бога из машины…

Мы сидим в пустой по ночному времени канцелярии. Под потолком нервно мигает люминесцентная лампа. Стены выкрашены краской цвета разбавленного горохового пюре. Пол застелен линолеумом с рисунком под паркет, на проходах протертым до основы.

На столе перед нами – остатки бутербродов из служебного буфета, масляное печенье и остывший чай из бумажных пакетиков. Господин поручик не побрезговал разделить трапезу с заключенным.

– Не беспокойся, бога из машины я не ожидал. Но что-то ты всё-таки можешь сделать – когда наши интересы совпадают. Твоей службе ведь нужны маги второй ступени?

– Всем нужны маги второй ступени… – Андрей отводит глаза к окну, за которым только серый бетонный забор, опутанный колючкой. – На что только наше богоспасаемое Государство не идет, чтобы их заполучить… Эх. Кстати, ты знаешь, что по статистике у шпаны, которую держат здесь, шансы на вторую инициацию чуток выше, чем… у тех, кто живет в нормальных условиях?

– Тогда почему всем настолько на них… то есть на нас… наплевать?

– Ну… Во-первых, именно поэтому. Чем больше стресса – тем больше инициаций. А равнодушие – это фигово, знаешь ли. Когда на тебя на болт забили, это может быть хуже, чем если специально гнобят. А во-вторых… Потому что вы – токсичный актив, Егор. Никому на хрен не упало нести ответственность за вас. Ну то есть, смотри… – Андрей морщится. – Вот ты, допустим, начальник. Маг. На государевой службе, стало быть. Большой человек! И у тебя в подчинении – тоже маг. И если он накосячил – то с него строго спросят. А если он накосячил, но при этом он бывший сиделец – с тебя тоже спросят, понял? И так, что мало не покажется. Зачем на службу клейменого взял? Отчего за ним не уследил? Ну вот. Мы, маги, знаешь ли, на особом счету. Кому много дадено… А, точно. Это же здешний девиз и есть.

Понимаю, о чем Андрюха говорит. Вспоминается добрая местная традиция посажения на кол. А кроме того… Вот Немцов попробовал отнестись к ребятам по-человечески, заняться их развитием – и что получил в награду? Те, кому он пытался помочь, запросто могли его изувечить или даже убить. Немцов, правда, не собирается сдаваться насчет них. Я тоже не собираюсь.

– Никому этот головняк не сдался, поэтому вас и маринуют здесь, – продолжает Андрей. – Особой пользы не принесете, но хотя бы не навредите. Магу ведь нужен не только дар, пускай и второй ступени, но и обучение, и это самое… общее развитие, и… как бы сказать… воля нужна. Любовь к жизни. Хотя бы какие-то устремления. А тут…

– Тут юношей и девушек учат только тому, что ничего от них не зависит и никому они не нужны. Готовят в батарейки, понимаю. А ведь в этих зданиях была школа великих северных магов… Ладно, ближе к делу. Значит, тебе нужны маги второй ступени. Можно рассчитывать, что ты будешь забирать тех, кто инициируется?

Андрюха досадливо прикусывает нижнюю губу, потом отвечает:

– Понимаешь, у меня же своя служба… Другая совсем. Я – преступлениями в аномалиях занимаюсь, в составе специальной группы быстрого реагирования при Чародейском приказе. Ну это отдельная история, может, когда-то ее услышишь. Кстати, я там даже не старший! А сейчас удачно сложилось, что я вообще оказался свободен. Задержусь тут на пару дней еще, пока документы на Маркова оформляются, и его – заберу, ага. Заодно ваши временные аномалии посмотрю. Но вообще-то вывозом и оформлением на службу инициировавшихся магов другие люди занимаются. Тюремный приказ, а не Чародейский, «осиновые»! В смысле, Опричная служба исполнения наказаний. По специальным каналам это делается, с кучей бумажек… В общем… Я Немцову объяснил уже, скажу и тебе. У вас тут много проблем, но вам придется решать их самим.

– Понял, принял. – Встаю из-за стола. – Спасибо за бутерброды.

– Да погоди ты! – Опричник роется в своем рюкзачке и достает на свет массивную бутыль с прозрачной жидкостью. – Не положено, конечно… Но, если чутка вдуматься, тебе вообще здесь быть не положено. И в этой канцелярии, и в этой колонии. А мне тут казаки подарили настоящую сибирскую двужилку – только распить не с кем…

Похоже, намечается вторая подряд ночь без сна… Славно, что я только помолодел, а не постарел.

Андрюха выходит в туалет сполоснуть чайные кружки, возвращается и разливает по ним самогонку, пахнущую медом и хвоей. Напиток обжигает язык, холодным комком спускается внутрь – и тут же в груди разливается тепло.

– Ты не думай, будто я не понимаю, – Андрюха закусывает самогон подсохшим бутербродом с семгой. – Понимаю куда лучше, чем мне хотелось бы. Знаешь, когда я курсантом был, у меня в части лютая жесть творилась. Говорил же – Государству нашему очень нужны маги второй ступени. Очень. Не то чтобы я тогда ждал откуда-то помощи… скумекал уже кое-что про эту жизнь. Но все равно было такое, знаешь, ощущение неправильности происходящего – почему никто не вмешивается, как так? Потом-то особо отличившимся деятелям намылили шею… Но только потом. А ведь на самом-то деле все старшие сразу были в курсе всего, даже если во всякие гнусные детали вникать брезговали…

– И вот теперь уже ты на самом-то деле в курсе всего, да, Андрюха?

Поручик разливает по второй. Хорошо идет! Закусываю бутербродом с жирной бужениной. Похоже, я для Андрея кто-то вроде случайного попутчика, вот его и пробило на откровенность.

– А как, по-твоему, оно всё работает? – риторически спрашивает опричник. – Хочешь что-то из себя представлять – надо вливаться в систему, только так можно повлиять хоть на что-нибудь. Вот только в системе на многое приходится закрывать глаза.

Похоже, и вправду больная для него тема.

Киваю:

– В этом мире выживают те, кто умеет одновременно и приспосабливаться к обстоятельствам, и быть сильнее их.

Неприятно признавать, но Парфен Строганов кое в чём был прав. Правда, ему это не помогло – он кругом облажался. Я должен справиться лучше.

Андрюха снова разливает самогон по кружкам:

– Знаешь, а я ведь друга потерял из-за всего этого дерьма.

– Сочувствую… Как он погиб?

– Она. И она не погибла. Просто… осталась на меня очень зла. По недоразумению, на самом-то деле. И у меня был выбор: поговорить с ней по душам и примириться или… карьерный трек вот этот. Погоны, звание, перспективы, и чтоб всякие дундуки типа ваших здешних во фрунт вытягивались…

– Всё имеет свою цену.

– Да. Недавно мы с ней могли пообщаться, но… Не стали. Просто оба уже сильно изменились. Слишком сильно. Всё, нахрен эти сопли. Макар Ильич рассказал мне про вашу ситуацию с работами в мастерской. Думаешь, мне наплевать? Но ты понимаешь, что я не могу просто ворваться, размахивая служебным, приказать прекратить безобразие – и оно прекратится немедленно? Так не работает. Везде есть свои подвязки, крыша, сдержки и противовесы… Тьфу, зараза! – Андрюхе явно самому противно то, что он говорит. Опричник машет рукой и выпаливает с досадой, глядя на меня в упор: – Но главная-то причина в том, что ваши сами станут всё отрицать! Все здешние злоупотребления. Кто из страха, кто ради выгоды…

Вот теперь стало по-настоящему интересно. Опускаю подбородок на сплетенные пальцы и ловлю мутнеющий взгляд собеседника:

– А если наши не будут ничего отрицать? Если выступят, так сказать, единым фронтом? И те, кого запугивали, и те, кто договаривался с администрацией непосредственно.

– О, ну тогда есть куча инстанций, к которым вы можете апеллировать. Ваша богадельня – учреждение казенное и находится в системе. Конечно, у тутошнего начальства найдутся высокие покровители, но и недругов наверняка хватает…

– С этого момента – медленно и подробно, пожалуйста. Очень подробно.

– Щас будет подробно, запоминай.

Андрюха, морщась, излагает расклады. Чем больше он говорит, тем больше мне кажется, что шанс воздействовать на Дормидонтыча – есть. Если тот не упрется рогом чисто из вредности.

Излагаю эти опасения Усольцеву.

Опричник хмыкает, отводит взгляд в сторону.

– Ну да, может, конечно. Но я думаю, что не станет.

– Почему ты так думаешь?

– Ну… Ссыкло он, ваш подполковник…

– Почему это? Да говори уж как есть, Андрюха!

Андрей зыркает под потолок, где висит неработающая видеокамера, делает какое-то скрадывающее движение. Потом виновато косится на костяшки пальцев. Потом поднимает глаза, разводит руками.

– Ты понимаешь, я когда сталкиваюсь с такими вещами… Немножко про субординацию забываю… В морду я ему дал, короче. И сказал, что если бардак тут не прекратится, хуже будет.

Секунд пять перевариваю полученную информацию. Поручик – подполковнику, в морду… Это, мягко выражаясь, залёт. Андрюха так на моем месте может очутиться.

– И что???

Опричник пожимает плечами.

– Да ничего, Егор. Говорю же – ссыкло он. И рыльце в пуху. М-да… Собирай ребят, в общем, пишите свое заявление. Я что мог – сделал.

И опять с философским видом оглядывает костяшки.

Я, приподняв бровь, разливаю остатки. Такое надо запить.

* * *

Самогон у Андрюхи оказался что надо – после четырех часов сна ни малейшего намека на похмелье. День тоже выдается что надо – солнышко светит сквозь пожелтевшие листья берез, Карлос с Гундруком чалятся в лазарете, а Бледный – в карцере. Моська с Батоном в их отсутствие держатся тише воды, ниже травы. Смена в мастерской проходит без привычной уже бычки, все выполняют только официальную норму и выходят бодрые. Красота! Всегда бы так.

Ночь тоже намечается спокойной. И хочется уже наконец выспаться, но у меня осталось дело, которое надо завершить, пока Андрюха еще здесь. Пора наводить порядок, и начать можно с малого. Хватит уже полубольному Даниле-Тормозу шляться в междустенье.

В последнюю встречу я отдал бывшему тринадцатому тетрадь с рисунками, но разворот, который я вырвал, чтобы его приманить, так и остался в тумбочке. Снова вешаю его над своей койкой и проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от того, что Данила осторожно трясет меня за плечо.

– Поговорить хотел? – спрашивает он одними губами.

Киваю и быстро натягиваю форму. Выходим в пустую по ночному времени душевую.

Данила выглядит хуже, чем в прошлый раз. Буйная шевелюра смотрится уже не романтично, а попросту неряшливо. Из груди доносятся хрипы – не удивительно, у нас-то в казарме вовсю жарят батареи, а сырые подвалы и развалины никто не отапливает.

– Выглядишь неважно, – говорю вместо приветствия.

Данила невесело усмехается и отбрасывает с лица копну спутанных волос. Стоять ему, кажется, тяжело – он сползает по стене душевой кабины, пока не опускается на пол.

– Послушай, ты ведь и сам уже понимаешь, что не получится вечно прятаться в стенах.

Тормоз безразлично пожимает плечами и отмалчивается. И зачем он, спрашивается, будил меня? Чтобы интересно молчать?

– Сюда приехал человек, которому я имею основания доверять. Он увозит Альку Маркова… помнишь Альку? Инициировался второй ступенью недавно. Как ты. Раз этот парень забирает одного мага второй ступени – увезет и второго. Смекаешь?

– Н-не верю я твоему человеку, – голос Данилы хриплый, словно заржавевший.

– Напрасно. Он точно опричник. Поручик по званию, но судя по тому, как все тут перед ним стелятся – из непростого ведомства. Не бандит, не мутный какой-то тип. И он не похитить вас собирается, а принять на государственную службу.

– Так это же еще х-хуже… Бандита хоть в Дверь можно вытолкать, как того… как там его…

Данила заходится в кашле. Не дело, что я смотрю на парня сверху вниз. Сажусь на бортик мойки для ног напротив него, чтобы наши глаза были на одном уровне.

– Ну а варианты у тебя какие, Данила? Тебе к врачу надо, у тебя, может, воспаление легких уже. Теплее не будет… зима близится. Да и в целом – ты же дичаешь. Разумным следует жить среди разумных, так мы устроены. А тут только йар-хасут шляются. Разве ты с ними ладишь? Чудо, что они тебя до сих пор на запчасти не разобрали.

– Они меня… не замечают. Сначала показывали всякое, пытались на эмоции развести, а потом п-плюнули – не осталось у меня вкусных для них эмоций, вообще нихрена не осталось. Разговаривают при мне прямо, как будто меня нет.

– О чем разговаривают?

– Радуются, что вы подарки их п-принимаете. Значит, придется отдариваться, хотите т-того или нет.

Киваю. Что-то в таком роде я подозревал. Старожилы говорят, богатая выдалась осень в аномалии – дождь из гусениц, яйца лезвоящеров… И всё на халяву! «Кому много дадено – ну просто много дадено» – такова логика администрации, поставленной Бельскими; проще говоря, «дают – бери». Кажется, колонию ждут интересные времена… Ну да это потом.

– Так что не поеду я н-никуда, – шелестит Данила. – Ни с хорошим человеком, ни с плохим… В стену ушел – в стене и останусь.

Пересаживаюсь на холодный пол, покрытый щербатой плиткой. Копирую позу Данилы – руки безвольно свисают с коленей, кисти расслаблены.

– Понимаю тебя, братан. Знал бы ты, как достало это все… Администрация тупорылая, воспитанники – кто буйный, а кто сдался и лапки поднял. Йар-хасут эти еще – кручу-верчу, обмануть хочу. Сыт я по горло, до подбородка. В стену уйти – как… подводная лодка. Чтоб не могли запеленговать. Забери меня к себе в стену, а?

Данила впервые смотрит прямо на меня. Ну еще бы, он ожидал, что я стану его уговаривать – для того и пришел, осознавая это или нет.

– Да так себе оно там, в стене, – говорит он наконец. – Не д-для… живых.

– Ты думаешь?

– Не знаю…

– Вот и я не знаю. Потому что, по-твоему, как оно все работает? Хочешь что-то из себя представлять – надо вливаться в систему, только так можно повлиять хоть на что-нибудь. – Смотри-ка, Андрюха как на меня повлиял, его фразами говорю. – Вот только в системе, какую ты ни возьми… много паскудного в них, в этих системах.

– Да уж.

Немного молчим.

– Я ведь хотел тут все изменить, Данила. Чтобы банда Карлоса, или другая вместо нее, остальных не чморила почем зря. Чтобы в мастерской все урок свой работали, а всё, что сверх – по свободному выбору и за дополнительные плюшки. Чтобы в отрезки только за беспредел вылетали, а не потому, что с лизоблюдами не скорешились. Чтобы инициировавшихся налево не продавали. Чтоб учеба была нормальная, а не эта… игра в имитацию. Только… стоит ли оно того, Данила?