Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)

– Ждать ничего не будем, – веско отвечает Бугров. – Если через два дня Алька не объявится – Немцов ответит.

* * *

По случаю инициации Маркова объявили два дня внеплановых выходных, что вместе с субботой и воскресеньем дало четыре. Ни в мастерскую, ни на уроки не гоняли. В первый день воспитанники тупо валялись на койках, откисая – на магическом сленге такая резкая слабость называется «откат», обычное дело после перенапряжения. Даже до столовой могли добрести не все, и администрация неожиданно явила свое человеческое лицо, разрешив приносить еду в спальные корпуса.

Наша попытка побега так и осталась незамеченной, а о нападении на себя Карась, по всей видимости, докладывать не стал. Гибель охранника, которого звали Тони, тоже никакой реакции не вызвала – даже фотографию в траурной рамке никто не поставил. Я уже начал подозревать, что Хтонь что-то намутила с памятью о нем, но услышал, как кто-то из персонала поминает покойного недобрым словом, потому что из-за его безответственной гибели пришлось менять утвержденное, удобное всем расписание дежурств; вот что ему стоило предупредить о своих планах письменным заявлением за две недели? Дело в том, что персонал колонии – как и все, насколько я успел разобраться, граждане Государства Российского – делился на две неравные части. Те, кто владел магией, даже и первой ступени, ценились на вес золота. А те, кто магией не владел, стоили недорого.

Книг в спальный корпус воспитанникам почему-то не выдавали – кроме той детской энциклопедии, которую я уже прочитал. Я подумал, что надо бы их потребовать – наверняка по уставу это положено; да кстати и с самим уставом стоит ознакомиться, а то почему один Немцов козыряет его знанием. Но после стояния на холме сил качать права не было, и я черпал знания о мире, куда меня занесло, из телепрограмм и разговоров с ребятами.

Тихон после рывка проникся ко мне доверием и охотно выложил свою историю. Оказывается, его семья, Уваловы, хоть и не были дворянами, а считали себя древним родом. Дар особым образом чувствовать Хтонь передавался от отца к сыну. При старых Строгановых, то есть моих предках, Уваловы процветали – только они могли попасть в некоторые особенные места Васюганской аномалии. А дорвавшиеся до управления Бельские стали промысловиков теснить; понавводили своих регламентов и объявили промысел Уваловых незаконным. На самом деле Увалова-старшего постоянно пытались охмурить, обещая золотые горы, если он откроет доступ к некоторым из своих угодий. Тот отказывался, а однажды спустил на переговорщиков собак, заставив убегать со двора в рваных штанах. И когда шестнадцатилетний Тихон попался с хабаром на выходе из аномалии, его отцу поставили ультиматум: либо он показывает тайные тропы, либо его сын отвечает по всей строгости закона.

– Батя мой – кремень, – с гордостью говорил Тихон. – Даже не ответил ничего этим гадам, а только подошел к дверям псарни и выразительно так руку на задвижку положил. Ну, мне и впаяли срок по полной программе… А нехрен на Уваловские угодья зариться! Что наше – то наше…

Никита Бугров сидел с нами, но по обыкновению молчал, уставившись куда-то в пространство. Разговорчивый Тихон рассказал его историю за него.

– Никитос-то наш сам с Тамбовщины. Из крестьян, на селе вырос, с детства по земле работал. А по выходным – на мопед и на дискотеку в уезд, меситься с тамошними. Вот однажды парни с уезда злобу на Никитоса затаили и явились, короче, в село, разбираться. Подгадали еще, чтоб Никитос один был в поле против их пятерых. Тогда у него и случилась инициация первого порядка… Уездных всей артелью потом из земли выкапывали, хорошо, неглубоко увязли, живы остались. А Никитоса в Коломенское магическое училище определили. Кабы сложилось – был бы сейчас господин государев опричник…

Бугров невесело ухмыляется. Пытаюсь представить его в черно-белой опричной форме – и не могу. Не вяжутся у меня его рожа, просящая кирпича, и руки-грабли со всеми этими эполетами, аксельбантами и шелковыми перчатками.

– Но фишка легла по-другому, – продолжает Тихон. – На курсе тройка аристократов была. Из мелких, видимо – тех, кто породовитее, в Можайское отправляют. Но домашние учителя магии у них были, так что колдовали они покруче земского быдла. Вот и стали над Никитосом куражиться – думали, ему на их заклиналки ответить нечем, потому что откуда он в коридорах землю возьмет. А Никитос терпилой не захотел быть. Спер где-то негатор и черенок от лопаты. Как его прижали в душевой – негатор врубил и отделал этих дворянчиков по-свойски, значит, по-крестьянски. Они потом помоиться не хотели – по понятиям доложились куратору, что вот так, мол, неудачно упали с лестницы, все трое. Но не прокатило – одному из них Никитос так харю разнес, что вся опричная медицина ее не собрала взад как было. Лицевой нерв повредился, такое что-то. Ну, папаша этого аристократа Никитоса на малолетку и упек.

Бугров улыбается краешком рта – гордится, видать, своими подвигами.

К нам подходит Аглая – вся на взводе, как пружинка.

– Дело – труба, – сообщает девушка то, что все и без нее прекрасно чувствуют. – Третьи сутки пошли. От Альки ни словечка, все запросы хотя бы на видеоконтакт нам отклоняют. И Немцов, зараза, только сейчас отошел от него.

– Почем ты знаешь? – интересуется Тихон.

– Слышала, как Таня-Ваня с техничкой трепалась. Эта дурында, в смысле Таня-Ваня, а не техничка, глаз на Немцова положила, вот и следит, куда он ходит. Совсем сдурела баба от одиночества – говорит, не беда что убивец, зато холостой… Еще сказала, он на ночное дежурство к вам выйдет.

Таня-Ваня, официально Татьяна Ивановна – воспитательница «Веди», то есть женской группы. Действительно, женщина в отчаянном возрасте. И весьма разговорчивая, что нам на руку.

– Если завтра Альку увезут, – горячится Аглая, – мы его никогда больше не увидим. Писем от него не будет, как от тех троих. Что, мужчины, так и будем ничего не делать? Тупо ждать, когда придет наша очередь?

– Не кипишуй, – осаживает ее Бугров. – У нас все на мази. Сегодня ночью мы с Немцовым… поговорим.

– Да чего толку в ваших разговорах в пользу бедных? – не унимается Аглая. – Он же маг второй ступени, он вас по стенке размажет своим давлением, вот и весь разговор!

– Не размажет, – когда говорит Бугров, замолкают все. – Степка сам ссыт на дело идти, но нам подсобил. Тут в подсобке негатор старый установлен, к общей системе не подключенный. Степка его и оживил – на часок заряда хватит. А больше нам не понадобится. Пару наручников я давно уже подрезал и припрятал. Придется господину воспитателю поговорить с нами по душам. Только не как он это любит. На наших условиях.

Глава 16
Разговор по душам

После отбоя сна ни в одном глазу – и не в том дело, что за внеплановые выходные отоспался на неделю вперед. Что за жесть задумали эти отрезки? Нападение на надзирателя, жесткий допрос – «надавим на него как следует, и он расколется». План-капкан…

После рывка Бугров и Тихон держали меня за своего, потому как бы подразумевалось, что я и здесь с ними в одной лодке. А я, вообще-то, ничего не им обещал. И ничего не решил.

По-хорошему, надо донести на этих придурков в администрацию, пока они не наделали глупостей. Но так нельзя. И даже не потому, что после такого мне тут не дадут жизни – я-то с подростками как-нибудь управлюсь. Просто… табу. Нельзя. Зашквар.

Отсидеться в спальне, пока отрезки будут делать свое грязное дело? Это по-своему даже еще хуже. Донос – хотя бы поступок, а это просто трусость.

С другой стороны, трое инициировавшихся вторым порядком действительно пропали, и это хоть какой-то шанс выяснить, что происходит. Если Немцов – вербовщик, он не станет доносить, что в нем заподозрили вербовщика. А если не вербовщик… тоже вряд ли станет доносить. Ведь он сам заключенный, ему нужно сохранить это место, чтобы не отправиться на каторгу, поэтому не выгодно признавать, что он не справляется с воспитанниками. Карась, например, не стал докладывать, что Бугров огрел его по башке – а он даже не зэка, по найму в колонии работает. Надо только проследить, чтобы ребята не попутали берега и все не зашло слишком далеко. После рывка парни мне не чужие, а Аглая – интересная девушка, сильная и одновременно беззащитная. Пусть они этого не знают, но взрослый здесь – я, значит, мне надо за ними присмотреть.

Интересно, кто все-таки у отрезков главный? И кто такие вообще отрезки? Формально в категорию «отрезанный ломоть» попадают все воспитанники с отрицательным рейтингом, но на самом деле большая их часть надеется выправить показатели и выбраться в массу – там перспективы не такие пугающие. Некоторые отчаялись и пребывают в перманентной апатии. А несколько воспитанников – в основном эти трое, прочие присоединяются к ним время от времени – ведут себя вызывающе, демонстративно плюют на правила везде, где за это сразу не бьют током, и даже не пытаются сделать что-то с рейтингом. При всей глупости такого поведения оно выглядит честным и вызывает симпатию – уж всяко больше, чем эти приспособленцы, шобла Карлоса.

На моем браслете индикатор до сих пор желтый – значит, несмотря на все дисциплинарные штрафы, я пока в массе. Наверное, за оценки что-то набегает в плюс, со школьной программой-то я справляюсь без усилий. Вот интересно, какого хрена система начисления рейтинга для воспитанников непрозрачна? Никто даже при желании не может понять, где косячит и как исправиться. Похоже, цель тут не в этом, а в том цель, чтобы воспитанники постоянно пребывали в неуверенности и страхе – любой проступок может отрезать дорогу к нормальному будущему.

Прикрываю глаза в попытке немного все-таки подремать – и почти сразу слышу тихий скрип и шорох, причем не со стороны других коек, а от изголовья – а оно упирается в стену, больше там ничего нет. Чуть прищуриваюсь и смотрю из-под ресниц – передо мной тот самый светловолосый пацан, который приглючился мне в карцере. Теперь на нем не форма с номером тринадцать, а нормальная гражданская одежда, футболка и джинсы – не слишком чистые, будто устряпанные известкой. Но странно не это. Странно то, что вышел он из стены.

Ешки-матрешки, паренек правда вышел из стены, как тогда, в карцере – только теперь я точно знаю, что не сплю. Вернее, не из стены, а из как бы такого проема, которого там только что совершенно точно не было.

Наблюдаю. Парень на цыпочках подходит к моей тумбочке, садится на корточки и начинает шарить ладонью по ее дну. На веснушчатой роже мелькает разочарование – видимо, не нашел того, что искал. Встает и направляется обратно к стене.

Плавно, чтобы не спугнуть чудака, сажусь в кровати и шепчу:

– Тринадцатый, как тебя… – не стоит звать его «Тормоз», Вектра же называла имя… – Данила! Постой. Не бойся. Надо поговорить. Меня Егор зовут.

Стараюсь говорить мягко и дружелюбно, но это не помогает ни черта – Данила вздрагивает и панически отскакивает к стене, наткнувшись на соседнюю койку. Бросает на меня ошпаренный взгляд и ныряет в проем. Миг – и никакого проема нет, передо мной крашеная болотно-зеленой казенной краской стена. Подхожу и щупаю ее ладонью – ни малейшего зазора, гладкая поверхность.

Тем не менее теперь я знаю, что Данила материален – звук от столкновения с койкой был совершенно естественный. И пахло чем-то от него… старым кирпичом и каменной пылью, вот. Как будто он живет не то в руинах, не то на стройке.

Так, а что он тут искал? Я своим барахлом обзавестись не успел, в тумбочке только детские энциклопедии и казенные вещи. Впрочем, Данила шарил не в тумбочке, а под ней… Как только что парень из стены, сажусь на корточки и щупаю фанерное дно. Там ожидаемо ничего нет, но пальцы нащупывают липкие участки… похоже, что-то было закреплено клейкой лентой, размером примерно с мою ладонь – плоская коробочка, а может, книга или тетрадь. Теперь там ничего нет. Где оно может быть?

Потом подумаю об этом. На эту ночь запланировано другое расследование…

Не успеваю вернуться в постель – Бугров босиком крадется к двери и дает мне знак следовать за ним. Пересекаем холл – Немцов похрапывает в кресле дежурного. Пробираемся в кладовку – Аглая уже там, шепчет капризно:

– Я подумала, вы дали заднюю…

Она настояла, что будет участвовать в допросе. Клялась, что Таня-Ваня спит как убитая и не заметит отлучки воспитанницы, а одно из окон в девчачьем корпусе толком не запирается. Аглая – она такая: если вобьет себе что-то в голову, то не отступится ни за что.

Пахнет старыми половыми тряпками. Вдоль стен тянутся кишки массивных чугунных труб. Бугров, сосредоточенно хмурясь, отводит потресканную пластиковую панель, соединяет проводки – и в кладовке словно становится градусов на пять холоднее. Я уже привык – так ощущается подавление магии. Обычно его применяют как меру ограничения для нас – а теперь используем мы сами. С теми же целями.

Из холла доносится робкий, чуть дрожащий голос Тихона – в парнишке гибнет великий лицедей:

– Господин д-дежурный… Макар Ильич… Там… Т-там…

– Что – там, Тихон? – спокойно спрашивает Немцов. – И там – это где?

– В к-кладовке… – лепечет наш актер больших и малых театров. – Там… Если бы мы знали, что это такое… Мы не знаем, что это такое.

Страшно, очень страшно. Интересно, тут есть такой мем или Тихон случайно в него попал?

В глубине души трусливо надеюсь, что Немцов не поведется на нашу разводку. Но слышно, как он встает с кресла и со вздохом говорит:

– Ну показывай, что так тебя напугало…

Шаги через холл. Скрип дверных петель. Немцов спрашивает:

– Аглая? Почему ты в мужском корпусе? Что случилось?

В этот момент мы с Бугровым наваливаемся на него сзади, заламываем руки за спину, валим на грязный пол. Тихон ловко надевает на Немцова наручник и пристегивает к чугунной трубе.

Аглая выступает вперед. Пыльная лампочка под потолком светит тускло, но от эльфийки, кажется, исходит собственное жемчужное сияние. И ведь это совершенно точно не магия.

– Мы знаем, кто ты и зачем ты здесь, – изрекает Аглая.

– И зачем же? – с любопытством спрашивает Немцов.

– Не надо только этих игр! – девушка резко переходит на крик. – Мы знаем, что ты – вербовщик! Скажи, где Серый, Боек и Яся? Куда ты собираешься увезти Альку, а потом и всех нас? Мы знаем, что ты – один из них! И не отступимся, пока все не расскажешь.

– Значит, вы предполагаете, что я – вербовщик, – Немцов говорит спокойно и рассудительно, словно ведет занятие, а не сидит прикованный к трубе в кладовке с толстыми каменными стенами. – Это не лишено смысла, если исходить из известных вам фактов. Пожалуй, да. Но как вы намерены проверять свою гипотезу? Вы достали где-то негатор… может, у вас и правдоскоп найдется?

И тут Аглая орет на высокой истерической ноте:

– Вот наш правдоскоп, ска!

И бьет Немцова ногой в колено.

Ору уже я:

– Успокойся! Нельзя так! Хватит!

Машинально хватаю девушку за плечи и дергаю на себя, чтобы оттащить от прикованного человека. Спина Аглаи впечатывается в мою грудь – и тут же меня пронзает мощный электрический разряд. Браслеты работают! Падаю назад – башкой аккурат на чугунную трубу. В глазах темнеет, уши словно набиваются стекловатой, голову заполняет туман – на минуту или две почти теряю сознание. Потом рывком пытаюсь встать на ноги – и не могу. Я прикован к трубе наручниками. Как Немцов.

– Извиняй, Строгач, – Тихон невесело ухмыляется. – Но раз кишка тонка подсобить – хошь не мешай.

Часто моргаю, чтоб разогнать марево перед глазами. В кладовке творится полная дичь. Аглая уже не орет – визжит, извиваясь всем телом:

– Я знаю, знаю, что это ты! Чего глазами лупаешь? Н-на! Мало тебе? Мне терять нечего! Нам всем нечего терять, мы лучше сдохнем, но рабами у вас не будем! Куда везешь Альку? Где те трое⁈ Я знаю, что ты знаешь, говори!

Тихон, непривычно молчаливый, меряет кладовку шагами и не знает, куда девать руки. Бугров хмурится, раз в пару минут останавливает Аглаю и тихим голосом что-то спрашивает. Потом эльфийка снова принимается визжать. Что она делает, мне не видно – но пахнет кровью. Аглая сейчас не красива – омерзительна.

Пытаюсь привести их в чувство:

– Хватит! Прекратите это! Вы слишком далеко зашли, понимаете вы это?

Меня не слушают. Немцов шипит сквозь зубы и что-то говорит почти спокойным тоном, но его не слушают точно так же.

Я ведь после рывка воспринимал этих парней как товарищей. Аглая – красивая девушка, а мы всегда подсознательно приписываем тем, кто красив внешне, красивую душу. Я совсем забыл, что все они – осужденные преступники, причем за дело осужденные…

Аглая заходится в истерике:

– Я не позволю, слышишь, ничего ты мне не сделаешь, ты не тронешь меня – я не позволю!

Она с Немцовым вообще сейчас разговаривает? Или с кем-то из своего невеселого прошлого?

И никак им не помешать. Магия не работает. Дверь и стены толстые – мы вечером проверяли, звук наружу не доносится. В холле есть кнопка вызова охраны… до нее метров двадцать – с таким же успехом она могла бы быть на Луне. Пытаюсь вывернуть из браслета запястье, выдернуть из стены трубу – бесполезно.

Вербовщик Немцов или нет – они его сейчас просто убьют. И мы все отправимся в острог. В лучшем случае…

И тут в стене напротив открывается прямоугольный проем. В нем стоит Тринадцатый… Данила. Смотрит на весь этот кровавый дурдом без страха, без гнева, даже без любопытства… отрешенно и немного печально, вот как.

Но он же все-таки материален? Говорю, глядя прямо ему в глаза:

– Данила, помоги нам! Нажми тревожную кнопку в холле! Прекрати это!

Теперь Тринадцатый смотрит прямо на меня – спокойно и серьезно. Увеличиваю нажим в голосе:

– Помоги, Данила! Только ты можешь! Спаси их от того, что они делают! Нажми чертову кнопку.

Тринадцатый не кивает – опускает ресницы. Проем в один миг схлопывается, как не бывало. Проходит несколько невыносимо долгих секунд – и воздух взрывается воем сирены. Все замирают.

– Что встали? – прикрикивает Немцов. – Наручники снимите! И со Строганова тоже. Наручники я точно никому не объясню…

Растерянный Тихон повинуется. Встаю на ноги, придерживаясь за скользкую стену. Выхожу в холл следом за всеми.

Врывается пятерка охранников с дубинками наперевес.

– Приношу свои извинения, – говорит Немцов сухим, скучным голосом. – Ложная тревога. Случайное нажатие кнопки.

Пузатый начальник группы обводит нас хмурым взглядом:

– А… что тут произошло? Почему воспитанники не спят?

Немцов чуть склоняет голову набок:

– Это мой проступок. Увлекся. Обсуждение теории магии спонтанно перетекло во внеплановый ночной семинар.

Охранник хмурится:

– А что у вас с лицом, господин Немцов?

С лицом такое себе – его разносит прямо на глазах, под левым глазом стремительно наливается кровоподтек. Да и стоит наш дежурный, странно перекособочившись. Но отвечает уверенно:

– Дело в ингибиции пневматического поля. Я не учёл аберрацию сигнатур. Внешнее фоновое давление хлынуло в точку с низким потенциалом и вызвало мгновенную диссонансную имплозию.

Не то чтобы я успел стать экспертом в теории магии, но звучит это все как сущая стрелка осциллографа. Охранник, впрочем, не рискует задавать уточняющие вопросы. Обводит нас взглядом еще раз – и замечает Аглаю.

– А что девушка делает ночью в мужском корпусе?

Немцов натягивает пониже рукав куртки – скрывает след от наручников:

– Говорю же, мы увлеклись учебным курсом, и я потерял контроль над временем. Мой просчет. Я сейчас же провожу воспитанницу в ее корпус.

Охранник хмурится:

– Я должен буду подать рапорт.

– Разумеется, вы обязаны подать рапорт, – с энтузиазмом подхватывает Немцов. – С протоколами допроса всех присутствующих, актом осмотра помещения, докладными записками о нарушении режима содержания и графика прохождения магпрактики, эфирограммами в тройной проекции, запросом на проверку соответствия… Это ваша работа! Полагаю, если приступите сейчас, к обеду управитесь. Я имею в виду послезавтрашний обед.

Охранник тоскливо обводит глазами холл, словно бы в поисках выхода, потом говорит:

– С другой стороны, раз ничего особенного не случилось… Мы, пожалуй, пойдем. Впредь осторожнее обращайтесь с тревожной кнопкой, господин дежурный.

– Рапортом он меня пугает, – хмыкает Немцов в закрывающуюся дверь. – Да я пять лет заведовал лабораторией в государственном институте и в бюрократии собаку съел.

Мы стоим молча. Даже вечно невозмутимый Бугров сейчас выглядит потерянным. По лицу Аглаи катятся слезы – быстрые и крупные, как капли дождя на лобовом стекле.

– Так вот, леди и джентльмены, – продолжает вещать Немцов. – Если бы я был тем, за кого вы меня приняли – господин начальник охраны писал бы сейчас свой рапорт. И я бы надежно от вас отделался. Потому что все вы сегодня заработали перевод из юношеской колонии во взрослый острог.

– Ну, а что же тогда нас не в острог, раз заработали? – ершится Тихон без особой, впрочем, уверенности.

Немцов печально улыбается:

– Потому что я-то не в остроге. Хотя полностью заслуживаю этого. Отправить вас туда за тяжкий, но несравнимо меньший проступок было бы лицемерием. Тем более что угроза, о которой вы говорили, совершенно реальна. Вы пытались защитить друзей и себя. Просто воевали, как водится, не в ту сторону… Я сам ищу тех, кто промышляет нелегальным вывозом инициированных магов.

Тут Аглая без объявления войны падает на диван и заходится надрывным, детским каким-то плачем. Тело сотрясается в рыданиях.

– Я конченая, конченая, – судорожно всхлипывает Аглая. – Говорили… порченая кровь, гнилой плод порочащей связи… Так все и есть. Я не знаю, что делаю и почему – ни когда пожар, ни теперь… Меня просто несет. Я конченая.

Немцов садится на корточки напротив дивана и строго говорит:

– Аглая, посмотри на меня. Вот так, хорошо. Слушай, что я скажу. Ты не конченая. Никто из вас не конченый. Тебе причинили много боли, поэтому ты стремишься нести ее другим. С этим придется справляться всю жизнь. Это трудно, но возможно. Ты можешь научиться владеть своей яростью и направлять ее разумно. Придется поработать. Мы все здесь потому, что совершали ошибки. Настало время их исправлять. Ну все, все, не надо плакать. Сейчас я провожу тебя в твой корпус.

– Я не понял, – вступает молчавший до сих пор Бугров. – Почему вы нас не сдали?

Немцов отводит взгляд куда-то в сторону, потом отвечает:

– Я знал одну женщину, которая говорила так… сейчас вспомню дословно. Вот. «В истории было много случаев, когда ученики предавали своего учителя. Но что-то я не припомню случая, чтобы учитель предал своих учеников». Почему?

О, в этом мире тоже были Стругацкие! Подхватываю цитату:

– «Потому что тогда он перестает быть учителем. И в истории как учитель уже не значится».

Немцов смотрит на меня с любопытством:

– Своеобразная у тебя эрудиция, Егор… И вот что еще, – Немцов обводит взглядом нас всех. – С Альбертом Марковым все будет в порядке.

– Это почему? – вскидывается Тихон. – Вы что-то сделаете, да?

– Мы, – отвечает Немцов. – Мы все вместе что-то сделаем. Слушайте внимательно…