Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 36 страниц)

Глава 5
Ты сам нарвался

Дверь казармы медленно закрывается. Здесь с полсотни коек. Я нахожу глазами свою, под номером тринадцать – такую же, как у всех. Однако укладываться не спешу. Да и никто не ложится.

– Строгач, в последний раз предлагаю по-хорошему, – веско говорит Карлос. – Долг за тобой, отработать надо. Динамить – не по понятиям. Здесь все платят свои долги.

Мы стоим посреди казармы, в пространстве между рядами коек. За спиной Карлоса – четверо его прихлебателей. Я один. Смотрю вожаку прямо в глаза:

– Я у вас в долг ничего не брал.

Карлос обводит глазами зрителей – все таращатся на нас, словно мы на арене античного цирка – и поднимает руку, чтобы дать сигнал к началу… не боя – экзекуции. Усмехаюсь:

– Что, пятеро на одного? Ссыте один на один выйти, да?

Карлос открывает рот, чтобы возразить, но Гундрук опережает его. Шагает вперед, могучей лапой отодвигает своего вождя в сторону и орет:

– Ты это… кого ссыклом назвал, а? Мы тут ласково тебе поучить хотели, Строгач. А ты сам нарвался! Все, разошлись! Место дайте! Щас мы тут один на один разберемся! И собирать тебя будут по частям!

На лоб Карлоса ложится морщина, но спорить со своей боевой машиной не решается даже он. Все отступают в проходы между кроватями.

Казарма превращается в клетку, орк – в хищника, с которым я заперт. Первый удар – молниеносный взмах лапы. Не успеваю подумать, только отпрыгиваю. Свистит воздух, рассеченный перед моим лицом.

Орк невозможно быстр – у меня нет шансов на контратаку. Рубит ребром ладони туда, где была моя голова. Дергаюсь в сторону, чувствую, как ветер от удара бьет по уху.

В третий раз запросто могу не успеть.

Шарахаюсь к койкам – в ту же секунду орк там. Перепрыгиваю, чтоб койка была между нами – едва не упал! Гундрук цапает пятерней воздух, потом прыгает вслед за мной – стремительно, мягко, точно огромный кот. «Бух!» – топают его босые ноги об доски пола.

Все, дальше отступать некуда – стена. На лице орка – свирепое предвкушение избиения. А я… я делаю судорожный вдох. Ведь прошло всего несколько секунд.

Воздух рвется в легкие огненными иглами. Я чувствую его – и волной толкаю орку в грудь. Никогда этого не умел – интуиция сработала. Сила выходит из меня толчком, но орк замедляется в загустевшем воздухе, давая мне шанс на действие.

Ударить его? Все равно что бить кулаком бетонную стену. А меж тем с тумбочек улетают предметы, пацаны прикрывают лица руками – шквал! Одеяло на койке сбоку вздувается пузырем. Подхватываю легкую ткань – сам не знаю, чем! воздухом! – и набрасываю на клыкастую морду.

Орк ревет, срывая с башки ослепившее его одеяло. Отскакиваю опять – подальше. У меня снова есть пара секунд.

Пустить еще одну волну воздуха? Сил мало – хватит на один-два раза. Это отсрочка, но не решение. Решение…

Оглядываюсь. Кровати вмурованы в пол… и на каждой по легкому байковому одеялу. Взмахиваю рукой и запускаю по помещению воздушный вихрь. Он подхватывает одеяла – те, что не придавлены сейчас задницами – собирает в куль и обрушивает на орка сверху. Кровь бешено стучит в висках, горло пересыхает – перерасход энергии – но не отпускаю вихрь, кручу его вокруг орка, заматываю противника в мягкий кокон.

Гундрук, не сориентировавшись, неудачно пытается прыгнуть – и просто падает на пол в проходе.

Повисает мертвая тишина. Ветер стих, опали все вздувшиеся покрывала. Полсотни мальчиков едва дышат. Слышно, как капает вода из неплотно прикрученного крана в прилегающем к спальне туалете.

Я потратил весь свой магический заряд и едва держусь на ногах. Сейчас орк высвободится из кокона одеял – и убьет меня.

А Гундрук неловко садится на полу. Одеяло сваливается с его морды. Он смотрит на меня мутными желтыми глазами – и вдруг начинает хохотать. Хохот идет из самой глубины его туши – раскатисто, на всю спальню, словно грохочут пустые бочки по каменному полу.

Парни секунду ошарашенно молчат – а потом тоже заходятся в смехе. Это не радость и не веселье – скорее облегчение. Большинству из них не особо-то хотелось наблюдать, как меня избивают.

– Н-ну ты даешь, Строгач, – выдавливает Гундрук между приступами смеха. – Красавчик. Хрен ли встали там? – это уже парням. – Забирайте тряпки свои, а то разорву нахрен. Распутывайте меня-на!

Нахожу взглядом Карлоса и остальных «отличников». Они не смеются. Кажется, ничего еще не закончилось.

– Пацаны, у него не должно было быть магии! – подвывает Мося.

Карлос игнорирует свою шавку и смотрит мне прямо в глаза. Встречаю его взгляд.

– Ты выдержал бой и славно всех тут развлек, – холодно говорит Карлос. – Принимаю это как отработку. Ты больше не должен нам… на настоящий момент.

Мося протягивает Карлосу термокружку – а вроде бы посуда в казарме под запретом… Вожак неторопливо отпивает из клапана – пытается показать всем, что совершенно спокоен и сохраняет контроль над ситуацией. Не отпускаю его взгляд:

– Не так, Карлос. Я одолел твоего лучшего бойца. Это значит, что я не буду вам должен. Никогда. Если только не признаю долг сам.

Карлос молчит. Продолжаю давить:

– Я – убийца, в отличие от вас всех. Мне терять нечего. Вы понимаете, из какого я рода? Знаете, что тут за место? Уверены, что хотите встать у меня на пути?

Не то чтобы я сам все это понимал и знал – но ребят пронимает. Смех обрывается, будто кто-то резко остановил пластинку. Развиваю наступление:

– Мои условия просты. Вы меня не трогаете – и я вас не трону.

Губы Карлоса чуть заметно дрожат, но голос звучит твердо – ему нужно всем показать, кто здесь защитник и лидер:

– Ты не трогаешь никого из них, – он обводит рукой спальню. – И тогда мы не трогаем тебя.

Ой, да больно надо.

– Идет. Я не трогаю никого из вас – вас всех – если только вы сами не будете нарываться.

– Заметано.

Пожимаем друг другу руки – ладонь Карлоса холодная и сухая.

Ребята молча разбирают свои одеяла.

* * *

И вот ночью, после отбоя, меня наконец накрывает. Начинает слегка потряхивать. Стада панических мыслей – где я? кто я вообще такой? – тоска по дому, по моим близким – всё это всколыхивается внутри, течет, бурлит.

Между коек ползает развалюха-робот, похожий на стальной чайник размером с дворнягу. Его перед тем, как вырубить верхний свет, запустил дежурный. Робот поскрипывает, позвякивает и бубнит: крутит какую-то неразборчивую запись с воспитательной лекцией. До меня доносится что-то про важность исправления, перевоспитания и служения Государю. Предполагается, видимо, что верные установки внедряются спящим преступникам прямо в подсознание.

Всё это точно не помогает ни заснуть, ни успокоиться.

Ну ладно, Егор, бери себя в руки! Сам себе не поможешь – никто не поможет.

Размеренно, спокойно дышу, заставляю мятущиеся мысли и чувства выстроиться в ряды. Эх, мне бы сейчас смартфон с «заметками»! Ну или записную книжку… Дома я привык приводить мозги в порядок этим нехитрым способом. Расписать ситуацию, цели, планы, задачи. Вынести хаос из головы наружу – и разгрести его методично. Реально помогает.

Но здесь у меня только потолок, в который можно таращиться. Ну и самое главное – я сам. Поэтому дыши, Егор, и думай. Думай, что дальше.

Плохие новости – я в колонии, хорошие – я волшебник. Из контекста, и задав пару общих вопросов носатому Степке, я понял, что это вообще-то круто. Потому что в этом мире далеко не все – маги. Здесь маги – ценные кадры… Если они не преступники.

При этом маги бывают двух ступеней. В нашем бараке только те, кто на первой. Достигнуть второй ступени непросто, и не все справляются. Должна наступить так называемая вторая инициация. Но вообще-то, если она случается, то именно в этом возрасте – с восемнадцати до двадцати одного. То есть шансы есть у всех нас, сопящих под одеялами. Что случается с теми, кто вторично инициировался – неизвестно. Куда-то их отсюда отправляют, но они могут и просто исчезнуть, как друг глазастой орчаночки Данила-Тормоз… Мутная там какая-то история, мне показалось. И мне это не понравилось.

Вторая хорошая новость – я сумел поставить на место здешних зарвавшихся активистов, отбил их нападки. Обеспечил себе нормальный статус в этом маленьком коллективе, чтобы меня не трогали.

Вот только… этого мало. Я по-прежнему за решеткой – кстати, за преступление, которого не совершал! Как-то не улыбается мотать срок моего… э… реципиента – неважно, в какой роли. Надо решать эту проблему кардинально.

Что здесь можно сделать? Вариант один – донести до начальства, что я, хм… Не тот Егор Строганов.

Если у них тут магия – может, и попаданцы вроде меня не редкость? Тогда разберутся, выпустят… Ага, щас.

Мимо кровати как раз проползает робот, бубнящий про «стать уважаемым членом общества». Внезапно его бубнеж прерывается и железяка резким, внятным голосом произносит:

– Номер четырнадцать! Положите руки поверх одеяла!

Сегментированное щупальце засовывается Степке в ноги, и…

– Уй! – гоблин подскакивает на кровати. Его током, что ли, треснуло это говорящее ведро⁈

– Блин, ты запарил, гобла тупая, – доносится с другой кровати. – Держи лапы сверху, снова из-за тебя проснулся…

– Отставить разговоры! – командует робот. Вот и где он был, такой заботливый хранитель юношеского покоя, пока мы с орчарой пытались друг друга на тряпочки порвать?

Ворчание тут же стихает; Степка, выпростав тощие грабли наружу, тоже помалкивает. Только Гундрук из угла храпит как паровоз.

Если паровозы храпят, конечно.

Итак, вариант «сдаться на милость начальства» я не рассматриваю. Потому что, глядя как тут всё устроено, я уже понял: да похрен вообще начальству на этих… воспитанников. То есть и на меня тоже. Даже если не брать роботов и браслеты, которые фигачат нас током почем зря, а просто внимательно осмотреться вокруг… Всё здесь «на отвали», не по-человечески. С «исправлением» такой подход не очень вяжется.

Нет, я, конечно, понимаю, что это пенитенциарное учреждение. И контингент тут уже совершеннолетний, сюсюкаться с типами вроде Гундрука или даже Карлоса – дурная идея. Но всё ж таки это вчерашние подростки. С восемнадцати до двадцати одного – это получается… юношеский возраст, вот. Так нам на психологии говорили.

Мне было двадцать четыре – там, на Земле! – и я прям ловлю между нами разницу. Вроде бы и здоровые лбы, не дети точно – но чего-то такое инфантильное еще сквозит, опыта у них маловато. То есть, наверное, у кого-то, наоборот, многовато опыта. Это же колония… Но только не того, который надо!

И черт с ним, с облезлыми бараками и «руки поверх одеяла». Тут просто всем на нас наплевать. Наплевать, что на самом деле творится. Единственный был дежурный, который неравнодушие проявил – как там его, Немцов? «Хороший полицейский»…

В общем, чую седалищным нервом – если я попытаюсь качать права на том основании, что попаданец… Ничем хорошим это не кончится. Даже если поверят – свободы мне не видать. «В поликлинику заберут, для опытов».

А вариант «сидеть и терпеть» не рассматривается. Поэтому остается второй выход.

Побег.

А что требуется для побега, кроме отключения чертова браслета и рывка за периметр? Да понятно, что. Выяснить, что там, снаружи. Где ближайший город. Какие там люди живут… гм, или не люди. Где находится эта самая Хтонь, которую поминал Степка, и как там выживать. Я так понял, это что-то вроде магической аномальной зоны. Не хотелось бы рвануть к людям, а убрести в эту Хтонь. Или, наоборот, там можно укрыться после побега пару дней, замести следы? Надо выяснить.

Итак, цель номер один – собрать больше технических сведений об окружающем мире и о самой колонии – чтобы свалить из нее.

Цель номер два – больше узнать о… себе. О местном Егоре Строганове. За что я вообще осужден? Какое, к чертям, убийство, как так вообще произошло? Что-то я сомневаюсь, что мой тутошний тезка грабил путников на большой дороге. И что это за намеки со стороны Шнифта и его подручного? Я что, получается, аристократ? Это значит – имущество есть? И влиятельная родня, наверное. Тогда почему я сижу в этом убогом месте? Со всем этим надо в подробностях разобраться.

Концентрация на размышлениях помогает успокоиться. Меня, наконец, перестает колотить. В жизни бывает всякое… Вот, я теперь гном-убийца. В колонии близ Васюганской Хтони! Ничего, будем работать с имеющимся материалом.

Задвигаю в дальний угол души горе и сожаление о конце прошлой жизни. Пусть они там прогорят потихоньку. Если бы мама знала, что я живой – пусть и гном! – то сказала бы: Егор, слава Богу! И хотела бы, чтобы тут, в новой жизни, я нашел для себя достойное место. Этим и займусь.

Наконец, засыпаю под монотонное бормотание робота об этом самом месте в обществе, долге перед социумом и тому подобных материях. «Кому много дано – с того много и спросится», – в какой-то момент цитирует робот.

В целом-то он прав, железяка.

* * *

Просыпаюсь перед общим подъемом и роюсь у себя тумбочке – ищу зубную щетку. Заметил, что у многих ребят есть личные вещи – книги, тетрадки, гостинцы из дома. Но в тумбочке воспитанника Строганова – только скверно сшитое казенное белье и казенные же предметы гигиены. Все уложено в безупречном порядке – словно аптечный склад, а не барахло подростка. Однако под стопкой подштанников – семейная фотография.

Егору здесь лет семь-восемь. Сложение крепкое, но взгляд ему не соответствует: робкий, испуганный, затравленный. А ведь мальчик сейчас в кругу семьи. Мужчина за его спиной – явно отец, сходство черт бросается в глаза. Его лицо словно вырублено из корня древнего дуба – грубо, с несглаженными углами, со свирепой силой в каждой черте. Мать – удивительной красоты женщина: огромные темные глаза, высокие скулы, безупречно очерченные губы. Горделивый изгиб шеи подчеркнут высокой прической. Все гармоничное и утонченное во внешности Егор явно унаследовал от нее. На краю фотографии – девочка-подросток, похожая на мать, но как будто на приземленную, сглаженную и упрощенную ее версию. Бросающейся в глаза сногсшибательной красоты в девчуле нет, но лицо симпатичное, она смотрит в объектив с живым любопытством.

И, кстати, все-таки Егор и родня – люди. Не гномы. На того бородатого коротышку из мастерской мы все-таки не похожи. Рост – выше, пропорции тела – другие. Но что-то такое гномское и в отцовских чертах и фигуре, и в моем теперешнем лице – точно есть. Может быть, здешние Строгановы – потомки людей и гномов?

Однако, где сейчас все эти аристократы – явно богатые, уверенные в себе, облеченные властью? Почему им нет дела до того, что их сын и наследник мотает срок в колонии? Так много вопросов, так мало ответов…

Сегодня обходится без построения с перекличкой – видимо, это показуха существует только при начальстве. Новый день начинается с физзарядки под руководством лупоглазого дежурного Карася. Он просто командует нам построиться между двух корпусов, а потом тыкает пальцем в затылок тому же ржавому роботу. Робот включает трескучую запись: «Раз-два-три-четыре!» Карась отходит в сторону, уткнувшись в планшет. Мы вразнобой занимаемся дрыгоножеством и рукомашеством: задние ряды вообще ничего не делают, просто перетаптываются. Мда-а, тут колоночка Геннадия Харитоновича с его «песней про зарядку» не помешала бы. А впрочем, какое мне дело!

Непроизвольно кошу глазами на банду Карлоса: точно ли всё в порядке. Но они про меня забыли. Гундруку на нос села стрекоза, и громила-орк косит на нее глазами в полном восторге; рядом Бледный важно рассказывает ему, какой стрекоза страшный хищник в мире насекомых.

Поэтому я нахожу взглядом Разломову. Ведь на зарядку нас вывели вместе с соседним корпусом! Девчачьим. Аглая и впрямь занимается разминкой! Только по своей собственной программе. Начинает с плавных круговых движений руками, словно собирая в ладонях невидимые сферы огня, разогревая сразу и суставы, и эфирные каналы, или что тут у них. Затем переходит к резким выпадам, имитирующим боевые заклинания – со щелчками пальцев, от которых в воздухе вспыхивают и гаснут крошечные искры. Завершает растяжкой, застывая в изящных, завораживающе долгих позах.

Рыжая тренируется с полной самоотдачей, на других не глядит – а вот на нее многие пялятся. Особенно… Карлос. Он перехватывает мой взгляд, на роже опять угроза. Серьезно⁈

Я, конечно, не отворачиваюсь, и Карлосу остается лишь ухмыльнуться криво. Но он вымещает злость на темноволосом парне, который стоит с краю строя. Точнее – тыкает Мосю, а тот уже заявляет:

– Э, слышь, Бугор! А ты че сачкуешь, зарядку не делаешь? Всех подставляешь-на! Ну-ка, приседай!

Бугор на Мосю просто не реагирует, отчего тот приходит в неистовство:

– Тебе говорю, отрезок! Сел, ска! Сел!

Но тут зарядка заканчивается. Обнаруживаю, что сменился дежурный – снова Немцов. Строит нас, чтобы вести умываться, а потом – на завтрак.

От этого мужика ощущения другие: не забалуешь. Поэтому Мося ничего больше не орет, а просто шипит из строя:

– Ну ты ваще попал, Бугор, понял? На амулетах сочтемся, я тебя говорю! Бойся, ска!

Темноволосый пацан – на куртке у него надпись «9. Bugrov N.» по-прежнему не реагирует на провокации… пока что. Но ведь от Моси – это только пробные камни. Когда подключатся все остальные «отличники», включая Гундрука – я этому Бугру не позавидую.

И вот вопрос – я буду на это спокойно смотреть? Сам соскочил со «счетчика», а на других пофигу? Ответ очевидный – не буду. Побег – он еще черт знает когда случится. А равнодушно глядеть, как эти уроды «отрезков» чмырят – всё равно что вонью дышать. Вроде бы меня и не касается, но противно. Значит, нужно больше узнать об «отрезках» этих, местных бунтарях и изгоях… Вот и еще одна ближайшая цель.

Но пока мы идем умываться. Потом – завтрак. Потом… Я ждал, что опять будут уроки, но оказалось, классы в учебном корпусе ротируют по хитрому расписанию. И сейчас будет не обычная учеба, а магическая! По кислым лицам соседей не похоже, что они ждут чего-то сверхъестественного. Но для меня-то это первое в моей жизни занятие, блин, по магии! Поэтому от волнения я даже выкидываю из головы все прочие переживания.

Интермедия 1
Макар Немцов

Тарская исправительная колония представляла собой жуткий гибрид опричного, земского и доменного учреждений, почерпнув из каждой традиции худшее.

От домена-юридики – статус. Земля, где стояла колония, исторически была вотчиной Строгановых. А колония – неким спецпроектом, важным для Государства, который Строгановы курировали.

Только вот ветка рода, владеющая этой землей, захирела. Колония оказалась то ли выморочным владением, то ли почти. Сюда, судя по виду косых бетонных заборов и облупившихся корпусов, последние несколько лет ни деньги медной не вкладывали. Зато где-то в больших городах, где сильные мира сего решают вопросики, шло стратегическое бодание: кто получит этот засохший кусок пирога? И пока вопрос не решился, на саму колонию всем было наплевать.

Опричные элементы, как это часто бывает, тут существовали отдельно. Кто-то там в опричных структурах должен был отвечать за свою часть полянки: охрану обеспечивать и всё такое, не касаясь внутреннего распорядка. Они и обеспечивали. По территории зоны катались ржавые роботы, склепанные еще при царе Горохе, и маячили там и сям охранники в допотопных, явно списанных визорах – не выглядящие профессионалами. Где-то там дядя в серьезных погонах ставил в компьютере галочку: обеспечение выделено. На прочее государевым людям тоже было плевать.

Наконец, от земщины тут было всё остальное. Коридоры, на полтора метра снизу крашеные бежевой краской, с истертым линолеумом. Деревянные лавки, прибитые к деревянному полу гвоздями-«двухсотками». Плакаты на желтом ватмане – «Наш отряд дружно шагает по пути исправления». Чудовищная бюрократия. Вот это всё.

Кажется, там и тогда, где исчезают иные веяния, в нашем отечестве немедленно воцаряется атмосфера земщины – так уж природа устроила. Как уже было сказано, в худших ее, атмосферы, состояниях. Для лучших, увы, кто-то должен засучить рукава, ну а в худших – оно само. Как газ, везде проникает.

В общем, после оглашения приговора, покуда меня везли с Сахалина в Сибирь, я за короткий срок всякое повидал. И земские вагонзаки со скрытно там установленным негатором магии, который один сто́ит как весь вагон: духота, в коридоре служивые гремят ботинками по металлу, и купе у конвоя не сильно комфортнее, чем у зэков. И опричные «телепорты особого назначения» – из изолятора в изолятор, по цепочке, под механические команды ИскИнов Тюремного приказа. И огромного бородатого мужика с табличкой на груди «Лиходей», которого на телеге доставили к вагонзаку из какой-то окрестной юридики.

И вот – Тарская колония. Сюда меня везли в обычном крытом грузовике какие-то киберказаки из Тарского сервитута: аугментированные, но в папахах, с самыми настоящими шашками на плечевых портупеях. Ну и с негатором, конечно. Хотя я не собирался сбегать…

– Раньше-то тут у них строже было, – проронил тот казак, что побольше, когда я вылез из кузова. – При Строгановых. Расхлябались.

Мы стояли во внутреннем дворе учреждения, в контрольно-пропускной зоне. Вдали маячили водонапорная башня и вышка, а тут – забор из бетонных плит с чахлой колючей проволокой и приземистое строение, обшитое ржавой жестью. Над внутренними воротами вязь: «ОМУ НОГО ДАДЕНО С Т ГО МНОГО И СПРОСИ СЯ» – каждая буква на отдельном жестяном ромбике.

– Угу, – ответил второй казак, поменьше, но с более пышными усами. – Хозяина нет. Спросить некому. С этих, которым дадено.

– Бардак. Хлеще, чем в сервитуте в нахаловке.

– Ты не путай! В сервитуте у нас не бардак, а синергетическая самоорганизация.

Под эти философские разговоры я был передан местной охране, а потом парни с шашками еще немного поругались с парнями с дубинками на предмет того, какие должны быть сопровождающие документы – цифровые или бумажные.

Потом барак. Ну то есть, конечно, корпус – очень приличный, не считая примет упадка, которые обнаружились тут повсюду.

Кормежка, степень суровости распорядка и толщина матраца на нарах – все это мало меня беспокоило. Ну ладно, насчет кормежки соврал. Но вообще в последние годы я привык к аскезе…

А вот соседство по камере! Или вернее сказать – по комнате? Нет, скорее по камере, учитывая распорядок, решетки на окнах и тяжелые двери с «кормушками», которые намекали – в столовую могут и не повести.

Плохих соседей я боялся больше всего. Я привык к одиночеству – за время, которое в Поронайске служил смотрителем маяка. И на пересылке, как правило, был отдельно – маг же! А вот в колонии…

Когда та самая дверь у меня за спиной захлопнулась, я увидел, что камера – на четверых.

Нарами те лежанки, что здесь были, язык не поворачивался назвать. Кровати. Грубо сваренные кровати, прихваченные к стене.

– Всем… добрый вечер, – сказал я, подавив идиотский порыв брякнуть чего-нибудь с блатным колоритом. Наверное, он возникает у каждого, кто первый раз… вот так вот переступает порог подобного помещения. Чувствуешь себя полным кретином.

– Хуеморген! – лязгнули с левой нижней кровати, и сверкнул алый огонек. – Давай кружку!

– О-о! – раздался скрипучий писк справа, из завешенного, точно в плацкарте, отсека. – Новенький!

Потом простыня-занавеска отвернулась и на меня желтыми глазами уставился мутант размером с медведя.

А на верхней кровати сосед храпел, высунув из-под одеяла тощую зеленую пятку и длинный нос. Храпел так, точно все нормально!

…И все, конечно же, оказалось нормально. Слева снизу – кхазад Лукич, обладатель выдающейся бороды, четырех протезов и трех имплантов, и сам «черный» имплантолог, что он немедленно и поведал. Только потом я узнал, что последний клиент Лукича помер у него на столе, под ножом.

Справа снизу – Солтык Маратович. В детстве я так представлял себе подкроватного монстра: огромный, горбатый, мохнатый, с круглыми глазами. Солтык был именно вот такой. Невзирая на жуткую внешность – результат мутаций – он оказался моим коллегой-ученым, специалистом по аномалиям. К счастью, коллега меня не узнал. А еще у него был тонкий, визгливый голос, неожиданный при его наружности.

Наконец, сверху слева – Шурик. Так представился тихий худой гоблин с цепким взглядом, слегка напомнивший мне паука-косиножку под потолком.

Персонал колонии – те, кто работал с воспитанниками – это тоже был тот еще винегрет.

Прикомандированные опричники – охрана. Наемные сотрудники: воспитатели, медики, «тыловая часть»… то бишь повара, кладовщики всякие – эти из земщины. Иные вообще внештатники, из города на автобусах приезжают, учителя, например. Помимо них, в колонии работают ссыльные. Отсидевшие где-то еще, а потом сосланные сюда (Например, колоритная парочка – Шрайбер и Шниткин, они же Шайба и Шнифт, с которыми я познакомился позже). Мы – такие, как я и мои сокамерники. Отбывающие собственный срок, но отправленные сюда на определенную должность. Как так, казалось бы? Очень просто.

Магию пустоцветам должны преподавать маги. И, например, контролировать производство артефактов должны маги. И выходы в Хтонь… И много чего еще.

А маги, особенно маги-преступники, особенно не пустоцветы… Это всегда особенная история. Любопытная, необычная биография. Отдельный случай.

А еще мы ценный ресурс. Государство магами не разбрасывается… Я, конечно, имею в виду тех из нас, кто не оказался казнен.

Я был приговорен к расстрелу, помилован, мог оказаться в закрытом магическом институте, секретной лаборатории… Но, кажется, судьи решили, что Макара Немцова, невзирая на его опыт и научные знания, лучше держать подальше от исследования аномалий. Потому что первая же моя попытка руководить такими исследованиями обернулась большой катастрофой с жертвами среди разумных. Вторая, неофициальная, обошлась без жертв. Но привела к потере контроля над добычей уникальных ресурсов, что для Государства оказалось даже и пострашнее. Разумных ведь бабы новых нарожают, а вот о промышленной добыче на Сахалине ценнейшей штуки, известной как «мумие», можно теперь забыть, и руку к этому приложил я.

Поэтому – больше нет. Теперь мне назначено обучать юных преступников-магов. Педагогическая стезя! Смена профессии в тридцать восемь. Я здесь.

Киборгизированный Лукич оказался специалистом по магической технике. Негаторам, усилителям, эфирным преобразователям. Тут, в колонии, он обслуживал эти устройства. Лохматый Солтык Маратович вел практические занятия в Хтони, правда, жаловался, что на деле они оборачиваются немудрящим сбором ингредиентов после выбросов. Шурик о себе рассказывал мало, но, как я понял, числился он инструктором по физподготовке. Отдельный и важный пласт подготовки для магов – и не только для боевых.

Вот только вся физкультура сводилась к пробежкам вокруг корпусов. В лучшем случае. В худшем – вместо нее воспитанники шли на работы, заряжать амулеты.

– Я уж не помню, когда чего дельное им давал, – зевнул гоблин и отвернулся к стене.

Ну что ж, понятно.

Порядки тут были совсем нестрогие: не запрещали ни спать в любое время, как Шурик, ни завешивать свое место простынкой, как коллега Солтык, ни после отбоя читать – сотворив огонек либо же, как Лукич, с планшета. Только что выхода в Сеть тут не было – так далеко наши вольности не простирались.

Со сном у меня сделалось худо. В жизни мне несколько раз приходилось убить разумного – магией либо пулей. Но до Поронайска это было иначе. В экстренной ситуации, грозящей гибелью мне или моим товарищами – когда или мы, или нас. Но не так, чтобы целенаправленно прийти – и убить, как я это проделал с Аркадием Волдыревым, он же Сугроб… Там, на краю света, на Сахалине.

И кошмары, бывало, мне снились еще до того, как я убил Волдырева. Но их стало больше. Лидировал, собственно, сон об убийстве – но в котором само убийство никогда не показывали, а награждали меня только чувством исключительной безысходности, невозвратности, совершенной тяжелой ошибки, которую не отменить. Это чувство после таких кошмаров я вытряхивал из башки еще полдня.

И, кажется, двое моих соседей чувствовали что-то подобное. И каждый практиковал свой метод достичь облегчения.

Киборгизированный Лукич оказался истовым илюватаристом. У него над кроватью висели тонкой работы Звезды и Древа – иные из гнутой проволоки, иные чеканные, а еще два Древа, серебряное и золотое, Лукич ваял из фольги, скупая для этой цели шоколадные конфеты в ларьке. Работа шла медленно, поскольку конфет завозили мало. Еще он молился.

Лохматый Солтык практиковал медитацию, часами просиживая на своей койке по-османски, неподвижно. Весьма кстати, потому что когда Солтык двигался, у меня наверху случались волнения и кроватетрясения.

Оба соседа чуяли, что я их собрат по несчастью (как и я чуял это!) и оба многозначительно на меня поглядывали, готовые посвятить адепта в тайны илюватаризма или глубокого созерцания. Но я таких разговоров избегал.

Только Шурик спокойно дрых на своей верхней кровати, используя для этого, кажется, все свободное время. Притом мне отчего-то казалось, что по части темных дел за душой гоблин даст фору всем нам, вместе взятым. Но уловить хоть малейшее переживание насчет этого я не мог. Каждому – свое.

Меня спасали тетрадка с ручкой. Выписать мысли, мятущиеся в черепной коробке, на бумагу. Даже самые, гм, неприглядные и самоедские. К неприглядным и самоедским мыслям подобрать контртезисы – тоже их записать, подчеркнуть. В записанном виде дурные мысли немедленно блекли, теряли в весе и переставали давить как мешок с цементом. Адекватные и здоровые соображения, напротив, укоренялись и укреплялись, точно рассада в теплице.

Я решительно прикипел ко всяческим планам, спискам, чек-листам и другим способам сфокусироваться на мелких делах, чтобы не грузить голову тяжелыми мыслями. Даже, пожалуй, чересчур прикипел! Некоторые списки становились слишком детальными. Но что делать! Один медитирует, другой молится, третий спит. Я – выписываю из башки на бумагу. Бумаге не тяжело.

А еще я взялся работать руками – где мог. Сантехника, электрика и вентиляция в колонии были как в старом замке с привидениями. Там воет, тут искрит. Ну и возраст соответствующий!

Магию нам, как и здешним воспитанникам, блокировали избирательно, поэтому я сумел прощупать системы местных коммуникаций и изрядно удивился. Рисунок давления был такой, точно и вентиляция, и сантехника продолжаются… куда-то вглубь. Или, вернее, будто бы местные коммуникации соприкасаются кое-где с другими системами, которые ощущались странно. Флюидно, я бы сказал, присутствовали. Словно за пленкой портала. Как если бы за ушатанными, облезлыми корпусами и цехами колонии прятались иные постройки. Только чтоб их увидеть, нужно правильно посмотреть.