Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 36 страниц)

– Я предлагаю тебе, – говорю Никите, – самому повлиять на то, как в колонии жизнь устроена.

– Ну?

– Картошку мну. Завтра пацаны будут выбирать, какой тренажер заказывать. За свои, подчеркиваю, за свои деньги. Или не тренажер, а наборы для лапты. Приходи на собрание, скажешь слово.

– Да ну…

– Баранки гну! – это я у одной знакомой с Сахалина подслушал. – Такие действия имеют смысл, Никита. Здесь больше свободы, там больше свободы. Тренажеры, собственные финансы, учебники. Слышал историю про лягушек в банке с молоком? Понемногу расширим рамки возможного. Отстоим собственные права – заставим администрацию уважительно к нам относиться.

И не удерживаюсь:

– Или тебе совсем пофиг?

– Ну.

Хочется ляпнуть «лизни слону», как у нас в детстве говаривали. Вместо этого я внимательно смотрю парню прямо в глаза. А взгляд у меня, знаю, тяжелый. Никита тоже не выдерживает, с пыхтением косится вбок. Молчит.

И когда я, вздохнув, обхожу его, чтобы идти дальше, разражается спичем:

– Да херня всё это! Лапта? Туфта!

– Почему? – спрашиваю я. – Я тебе предлагаю хорошим делом заняться – ты идешь в отказ. Обоснуй.

– Да потому что вот! – Бугров трясет у меня перед лицом браслетом. – Расклад – вот он! Расклад – мы тут зэки, и хрен знает, какие у нас права. Ни‑ка‑ких! Всё остальное – туфта!

И сам, свирепо на меня зыркнув, топает прочь. Кажется, даже плечом хотел двинуть – но побоялся.

…В общем, беготня за отрезками и такие вот перепалки – отдельное развлечение.

Плюс моя занятость в качестве разнорабочего. Кроме шуток, специализация по давлению очень помогает находить неполадки в системах бытовых коммуникаций. И за несколько месяцев, проведенных в колонии, бригаде под моим управлением всегда было, чем заняться. Тут ведь как раз отопительный сезон начался! А у колонии, как я выяснил, по два контура отопительных (и не только) коммуникаций – один современный, завязанный на электричество, а второй, так сказать, более традиционный. На случай Инцидента.

Угрозой последнего особенно озабочен мой сосед Лукич. Инциденты, когда эманации Хтони затапливали наш новый дом, происходят относительно редко – говорят, где‑то раз в три года. Случаи вроде сентябрьского – с осадками из рогатых гусениц – те не в счет. Когда же случается серьезный Инцидент… В эти периоды в колонии вырубается электричество, а вся охрана занимает круговую оборону. Должен включиться охранный периметр из рун – сам собой. Говорят, сделан он на совесть – и за всё время существования этого места порождения аномалии ни разу не оказались внутри, за стенами. Вроде бы, тут у нас безопаснее даже, чем в самой Таре – при Инциденте возникает этакий «глаз циклона».

Но проверить это доподлинно нам пока что не довелось – поэтому Лукич очень нервничал! Он ведь, во‑первых, киборг. А киборги в Васюганье, гм… Как водолазы в пустыне, только хуже. Во‑вторых, Лукич непосредственно отвечает за все магтех‑контуры внутри и снаружи нашего заведения – кроме системы браслетов. В‑третьих, Лукич кхазад! А кхазады – парни хозяйственные и бардака не любят. Собственно, как и я. Бардак – и угроза хтонического Инцидента, даже не знаю, что мне больше не по душе!

Поэтому мы с гномом облазили весь «рунный» периметр – на самом деле, помимо рун, там было много всего: и «подвешенные» заклинания, и ритуальные «закладки», и эфирные ловушки. Когда закончили, у меня в блокноте стояло сотни три галочек – «проверено, сработает». Периметр тут сделан действительно хорошо, многоуровнево. Уж на что я – после одних давних событий – тревожусь насчет защиты от Хтони, здесь можно было только сказать «фух, слава Илюватару». Что Лукич немедленно и озвучил.

Вообще, в камере я неожиданно отказался миротворцем, парламентером и третейским судьей. Потому что в какой‑то момент обнаружилось, что Лукич и Солтык Маратыч терпеть друг друга не могут.

Разногласия у них всегда были какие‑то дурацкие: к нашему тюремному быту не имели отношения, зато идеологическую глубину – бесспорную. Соответственно, один был илюватаристом, второй – мистиком, один – за киборгизацию, второй – против; один боролся за экологию, второй – отрицал ценность этой борьбы… Один был за царевича Дмитрия, другой – за Василия; один открывал форточку, другой закрывал… а, нет, тут уже дело касалось реальных интересов! В общем, тот раз, когда я привлек их к начертанию контура для отправки элементаля‑гонца, оказался единственным, когда эти двое что‑то делали вместе.

После того, как я расшевелил здешний образовательный процесс, Лукич и Маратыч начали также состязаться за умы и души учеников. Как и я, оба теперь вели полноценные занятия – и вот Лукич, сверкая огнем глазного импланта и потрясая протезом руки, декларировал, что инженерный магтех – это главное, в чем надлежит разбираться магу, а Маратыч, мохнатой горой возвышаясь над кафедрой, пищал тонким голосом о превалирующем значении алхимии и исследований в области хтонической биологии. При этом ни один, ни другой собственно магами не были, но в теории разбирались неплохо.

Поэтому фанатами Лукича стали Степа Нетребко, у которого глаза разгорались при виде имплантов (я бы на месте Лукича опасался!) – и, внезапно, Максим Саратов. Этому нравились чертежи и вообще черчение. Снага мог долго сопеть и чего‑то там кружить циркулем, хотя явно не до конца понимал расчеты.

А вот к Маратычу на его занятия из подвала отрезков являлся Бледный. Я как‑то раз заглянул на такой урок: Маратыч соловьем пел, мол «жучки падают в чан с дивной избирательностью» – так Бледный едва шею не свернул, внимая лектору.

Гоблин Шурик тоже стал дрыхнуть чуть меньше, когда в расписании у воспитанников появились реальные занятия по физкультуре. В основном парни и девушки всё так же бегали вокруг корпусов, но иногда Шурик мог раздухариться и дать им разминку, а то и правильные движения кому‑то поставить. В особенности они спелись с Гундруком: гоблин даже принимал у этой орясины какие‑то индивидуальные зачёты по прыжкам со скакалкой и кульбитам на бревне. Один раз они специально устроили на бревне ледяную корку – Стёпа потом после них нос расшиб и очень переживал.

Но в основном Шурик всё так же проводил время в койке и кемарил – свары Лукича и Маратыча не занимали его нисколько. Это был мой самый молчаливый сосед. Если не считать его храпа!

Таким образом, всю неделю я носился словно белка в колесе. Едва успел передать через любезную Татьяну Ивановну частное письмо опричному подполковнику Коле Пожарскому. Старый друг после всех моих злоключений от меня не отвернулся и продолжал деятельно интересоваться моей судьбой. Местным надзорным органам мы с ним оба не доверяли, поэтому переписка шла по неофициальным каналам обычной почтой, в обход цензуры господина Беломестных.

Преподавание! Лопнула батарея! Проверка контура! Воспитательные беседы! А задремлешь днем – тебя будит Маратыч, что‑то передать Лукичу. А лично они не общаются.

Поэтому… Между моей беседой с Бугровым и визитом к Фёдору Дормидонтовичу Беломестных, начальнику нашего заведения, прошло время. И всю эту неделю я вертел в голове слова Никиты, который – как ни крути! – а был прав.

Толку‑то от покрашенной спортплощадки? От «кулька», где теперь можно купить печенье? Да даже от доступа к финотчетности? То есть, конечно, всё это важно. Формирует у наших ребят привычку к самостоятельности и всё такое.

Но главного у них нет.

Свободы пускай не решать – понимать хотя бы, что  вообще для них исправление. Они здесь – зачем? Потому что турник покрасить – дело благое, но вроде бы мы тут не по этому поводу собрались.

…Тук‑тук.

– Кто там пришел, Немцов? Заходи давай!

Перешагивая дверь кабинета Федора Дормидонтовича, я был исполнен идей . Но…

– Почему холодно, как у пингвина в жопе, Немцов, а⁈ – встречает меня Дормидонтыч.

Действительно, в кабинете прохладно.

– На три градуса выше, чем в казармах, – отвечаю я, чувствуя укол досады.

Что ж он мне сразу пытается указать место, а? Меня подобными мелочами не пробить, конечно. Только вот я с серьезным разговором пришел! Но начальству, похоже, похрен.

– Ваше! – тут же орет Беломестных, – высокоблагородие! Понял? Ты чего, Немцов? Особенным себя возомнил? У нас тут незаменимых нет!

Ей‑богу, он сейчас скажет «выйди и войди как положено».

Опускаю глаза долу.

– Так точно, Ваше высокоблагородие. Понял. Виноват.

– Ну так вот, Немцов! Я у тебя, стерлядь, не спрашиваю, сколько в казармах! Я у тебя, понимаешь, спрашиваю: почему! У меня! В кабинете! Холодно! Как у снегурки! В…

– У пингвина, Ваше высокоблагородие. Всё‑таки у пингвина.

– Совсем охренел⁈

Я произвожу пару несложных трюков: в кабинете становится немного теплее, а вот орет Дормидонтыч не очень громко. То есть, он, конечно, сильно орет… но мне слышно не очень. На него мне воздействовать браслет не дает – а на давление в комнате ведь могу же!

Дормидонтыч громко сопит, смотрит на меня, как солдат на вошь. Решает, что хватит с него. Или с меня. Буркает:

– А ну, чаю дай!

Чайник у него в углу кабинета, аккурат за бюстом Дмитрия Иоанновича. Горячий.

– В чашку налей и сахару ложь побольше, – командует Дормидонтыч.

– Ложь во спасение, – откликаюсь я.

– Чего?

– Ложь во спасение – это неправильно, говорю. Правильно – «клади».

– Немцов, ять! Потрынди мне тут. Три ложки ложи, понял? С горкой.

Я выполняю его указания, начальник хватает чашку и начинает со вкусом сёрбать, погружая роскошные усы в чай.

– Ну, чего пришел? Говори.

– По двум вопросам.

Стараюсь держаться максимально корректно – мне важно, чтобы он меня услышал и согласился. Плохо вот, что Егор недавно уехал. Нужно было с ним вместе идти на прием.

– По двум, ишь… Излагай.

– Вопрос первый – так называемая «отрезочная».

– И что там стряслось?

– Ничего не стряслось, Фёдор Дормидонтович. Но стрясётся. Если этот притон не закрыть.

Поскольку начальство любит, чтобы ему сразу предлагали решения, я и предлагаю:

– Готов заняться этим вопросом. У меня уже доски отмеряны и профнастил: заколотим вход аккуратно, надежно. Красиво.

Смотрю в моргающие глаза Беломестных: тот не въехал. Надо пояснить:

– Подвал этот, кроме отрезков, никем не используется. Давайте его попросту закроем? Вы только добро мне дайте, Федор Дормидонтович.

– Хе! Много ты понимаешь!

Его высокоблагородие допивает остатки чая.

– Ты, Немцов, хоть и ученый, и маг к тому же, а в этом деле не разбираешься.

Кажется, его очередь пояснять.

– По‑твоему, Немцов, зачем нам система эта? Отличники, масса, отрезки? А?

Любопытно, что это второй вопрос, по которому я пришел. Отвечаю:

– Система эта, во‑первых, нужна для контроля. Чтобы было возможно и наказание, и поощрение: движение по шкале и вниз, и вверх.

– Кумёка, Немцов! А второе?

– Во‑вторых, Федор Дормидонтович, есть поговорка такая: хочешь что‑то проконтролировать – измерь. Ваше ведомство тут занимается исправлением  воспитанников, – сбиваюсь на миг, – воспитанников и нас, взрослых. Так вот. Чтобы контролировать  исправление, нужна шкала. В нашем случае – на браслете. Желтый, зеленый, красный. Ведь так?

– Молодец, соображаешь, доцент, – радуется Дормидонтыч. – И сказал хорошо как, а? «Хочешь проконтролировать – измерь…» Цицерон! Я теперь тоже так говорить буду! Ну‑ка, налей мне чаю еще!

Ей‑богу, не ожидал, что Беломестных знает Цицерона. А впрочем, может, я о нем чересчур плохо думаю? Подполковник всё‑таки! С жизненным опытом мужик…

– Только насчет отрезков ты не прав, – просвещает меня мужик с жизненным опытом. – Учет, контроль… Это еще не всё! Вот скажи мне, кто там у нас в отрезках?

– Ну как же. Бугров, Гортолчук, Разломова, Увалов…

– Вот! – перебивает меня Дормидонтыч, кидая четыре куска рафинада в чай. – Эльфы! Тонкие натуры!!! Думаешь, так случайно вышло? Э, нет!

Подняв толстый палец, важно встопорщив усы и уставившись на меня глубокомысленным взглядом, он изрекает:

– Со‑ци‑аль‑ная динамика! Понял, Немцов?

– Что это в данном случае значит?

– А то и значит! Что вот такие снежинки эльфийские скатываются на самый низ. И это, Немцов, хорошо!

– Почему? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Потому что, Макар Ильич, в таких условиях куда выше шанс стресс‑инициации! Каковые являются нашей третьей и главной целью! Вот так‑то!

Беломестных самодовольно сёрбает, я в досаде прикусываю губу. Как же я ненавижу этот подход! И всегда ведь сторонники выставляют его как некое тайное знание, верх практической философии. Мол, вы тут, конечно, можете рассуждать о гуманизме, но мы‑то знаем, как дела делаются…

Тоже мне, тайны арагонского двора. Впечатляет лишь тех несчастных юных магов, которые этот подход на себе испробовали. «Это что значит, вы меня специально мучили? – Добро пожаловать в реальную жизнь, сынок!» Ненавижу такое.

Делаю медленный вдох и выдох.

– Федор Дормидонтович. При всем уважении. Система не обязательно должна быть такой. Стресс может быть позитивным тоже. Помните, несколько лет назад в газетах писали – «феномен Пепеляева‑Гориновича»?

Беломестных хмыкает.

– Ну‑у! Что предлагаешь?

– По инициативе Егора Строганова в колонии вводятся элементы самоуправления. Я полагаю, это очень правильно.

Дормидонтыч при упоминании Егора морщится, но тут же напускает на себя деловой вид.

– Так. Продолжай.

– Я, Федор Дормидонтович, считаю: самоуправление важно распространить на самый главный аспект.

– Это на какой?

Развожу руками:

– Который мы только что обсуждали. Измерение своего исправления! Движения вверх или вниз. Понимаете?

Начальник глядит на меня с каменным лицом, поэтому торопливо поясняю:

– Воспитанники должны понимать, что это за шкала такая, иметь возможность обсудить это. А в идеале – сами  определять, кто из них в какой зоне.

…Беломестных начинает хохотать.

– Сами? Ты чего, Макар, им  предлагаешь решать, кто масса, а кто отрезок? Они тебе нарешают! А‑ха‑ха! Хо‑хо! Да ты блаженный, Макарушка!

– Так что же, – рявкаю я в ответ, – лучше, когда мы  их гнобим и уродуем, лишь бы ребята с отчаяния инициировались? Так, что ли⁈

Гляжу на него в упор.

Беломестных опрокидывает на китель остатки чая.

– А‑а, зараза!!! Пошел вон, Немцов! ВОН, Я СКАЗАЛ!

Перекрывая начальственный рык, в зимних сумерках за окном раздается вой. Нарастающий вой. С севера!

И тут же ему вторит другой. С запада, кажется. И с востока!

– Э… Это чего, Немцов⁈ – бормочет в недоумении Беломестных, перестав орать.

– Это Инцидент, Федор Дормидонтович, – отвечаю я. – Руны срабатывают. Если кто‑то сейчас за воротами – срочно внутрь! А вообще, можете не волноваться. Периметр тут профессионально устроен.

И добавляю, не удержавшись:

– В отличие от всего остального.

– Во‑о‑он пошел! – снова орет подполковник. – Потрынди мне тут! У меня Инцидент, а ты!!!

Пожав плечами, направляюсь к двери. Беломестных хватается за телефонную трубку, таращит глаза.

– Стой! Макар! Ты говоришь, мы тут под защитой?

– Как у Фродо за пазухой, Ваше высокоблагородие.

– Эт‑то хорошо… Но что с Тарой?

– А вот Таре я, Федор Дормидонтович, не позавидую.

Беломестных, так и не подняв трубку, опять кладет ее на рычаг. Трет переносицу. Глядит на меня растерянно.

– Ч‑черт… А ведь там Егор.

Глава 7
Накануне Рождества

– Николай, не пора ли тебе осадить с настойками? – замечает Фаддей Михайлович, хмуря кустистые брови. – Добро, ты бы ограничился аперитивом. Так ведь уже чай подали.

– Вино человеку – и бодрость, и крепость, – парирует дядюшка, и замахивает шестую рюмку клюковки, закусив без церемоний ложкой варенья с кедровым орехом. – Егор, может, таки составишь компанию?

– Нет.

За всё время в родительском доме я не выпил ни капли, и дядюшке посоветовал бы не налегать, а то он который день уж – пьет да спит. Впрочем, кому дать ему эту рекомендацию, найдется и без меня.

– Николай Фаддеевич, служба вечером, – робко замечает Ульяна. – Прилично ли будет в храме под шофе появляться? Да и в сон вас станет клонить – нехорошо…

– Служба? – изумляется дядюшка. – Мы разве туда хотим?

– Так ведь рождественская служба сегодня, праздничная! – удивляется в ответ Ульяна. – Мы и так на утреннюю не пошли… И пост не держим… Ну это, допустим, потому, что Егор приехал…

О, теперь понятно, почему тетушка печально вздыхала, когда я пирожные наворачивал и ей подкладывал. Ладно.

– Но уж на вечернюю – грех не пойти!

– Да я ведь, Ульянушка, знаешь, человек не религиозный… – тянет дядя, но тут Гнедич‑старший, кажется, пинает его под столом ногой.

А бабушка‑божий‑одуванчик Олимпиада Евграфовна неожиданно лязгает:

– Николай! – как тот киборг.

Дядюшка с кислой, досадливой миной (тут же как у Фаддея стала) отодвигает рюмку. И торопливо бормочет:

– Но в Рождество‑то, конечно, сам Бог велел церковь посетить… «Дым благовонный восходит к небу, жертвы пылают и боги внемлют мольбам смиренным земных сынов», гхм, да… Это, конечно, немного из другой оперы… А что туда надевать полагается, Ульянушка? Ноги у меня там не замерзнут?

Ульяна, радостно улыбнувшись, начинает объяснять дядюшке, как проходит рождественская служба.

Я маленькими глотками пью крепкий горячий чай – хочу поскорее уже закончить обед и подняться наверх.

В отцовский кабинет.

Слова тетки никак не давали мне покоя. Парфён с Таисией исчезли оттуда  – из кабинета. Ну, скорее всего. Фантастика?

Да, но нет – я в этом мире и сам уже путешествовал порталами. Правда, порталы в мирок йар‑хасут открывались совсем не просто: только в Хтони, только в каких‑нибудь стремных, глухих уголках болот, будь то зеркало глубокого омута или арка из вывороченных корней; только если тебе повезет. Ну то есть наоборот – не  повезет.

Но один раз я перенесся в какое‑то странное место прямо из карцера – тогда, в самый первый раз. До сих пор до конца не понял, что это было и где я, собственно, побывал. Приступ лунатизма? Может, тот зал с кровожадным жертвенником тоже находится во владениях болотных карликов? Черт знает.

Но.

Всё‑таки…

Если Парфён с Таисией исчезли из кабинета, и коль скоро Парфён тогда был официальным главой рода Строгановых, то есть тем человеком, который и представлял «нашу» сторону Договора… Почему бы не предположить, что у него был свой способ перемещаться в аномалию? Вип‑такси для главного Строганова, так сказать. Вряд ли он туда постоянно катался, но вот как раз на такой случай…

Вежливо отвязавшись от назойливого Фаддея Михайловича, я досконально исследовал отцовский кабинет на следующий же день после приезда в имение. И действительно кое‑что обнаружил.

То есть, сначала, конечно, я уделил внимание шкафам – книжному и несгораемому. Но несгораемый был открыт до меня и стоял пустым. Ульяна сказала, что сделали это еще Бельские в ходе расследования исчезновения Парфёна. На полках книжного я перелапал и пролистал вообще все тома, которые там стояли, в надежде, что сейчас откроется потайной ход.

Книжки попадались интересные! Но проход никуда так и не открылся.

После я методично облазил весь письменный стол – включая нижнюю поверхность столешницы и пространство за ящиками, где могли оказаться, теоретически, тайники.

Как бы не так.

Стол был, конечно, роскошный – мореное дерево со встроенным сенсорным дисплеем, бронзовая чернильница и пресс‑папье из малахита соседствуют с беспроводной станцией для зарядки гаджетов; винтажная зеленая лампа светит магическим светом. Роскошный – но информации, мне интересной, не хранил.

Ну или, как говорил телевизор у мамы на кухне, «всё уже украдено до нас».

Допросил Домну – но ИИшница никаких секретов тоже мне не поведала, только заботливо посоветовала: «Присядь – утомился, чай! Ишь, всю комнату перерыл!»

Ну, я и присел. В «отцовское» кресло. Весьма, кстати, неудобное – спинка резная, выпуклая, изображено, что два соболя держат щит с изображением медвежьей башки; деревянные подлокотники в виде рукоятей топоров. Моя левая рука скользнула по левому топору – прикольный же! – и… аущ!

Деревянное лезвие оказалось чересчур тонким и хорошо лакированным – натурально слегка порезался.

И тогда лежащий на столе камень на черной подставке, похожий на кусок сыра и подписанный как «Уникальный образчик метеоритного железа. От дирекции Ирбитской ярмарки Парфену Сергеевичу на 50 лет с уважением»  – этот камень вдруг замерцал.

Над ним соткались из воздуха три… Правильнее всего было бы сказать – иконки.

Три иконки порталов, миниатюрные «кроличьи норы», висящие над столом.

Каждая была подписана.

«Лодочная переправа»  – слева.

«Дворцовая палата»  – по центру.

«Верхние болота»  – правая иконка.

Я закаменел.

Это… Возможность перенестись туда ? А обратно – как? Оба раза, что я побывал в Изгное, выбраться оттуда наружу становилось отдельной задачей!

Поэтому я завис – левая рука на подлокотнике, правая над столом… Закаменел, завис… Но секунд через десять расслабился.

По висящим в воздухе червоточинам было как‑то интуитивно понятно, что они не настоящие . Иконки и есть. От них даже колебаний эфира не исходило.

А когда еще через некоторое время я решился коснуться правой – доподлинно убедился, что иконки еще и неактивные.

Вообще ничего не случилось! Был нужен какой‑то пароль, чтобы «такси» заработало.

Я несколько раз произнес фамилию «Строганов», и даже, набравшись храбрости, ткнул в сторону иконок левой рукой с порезанным пальцем.

Глухо.

Допрос Домны тоже результатов не дал.

Едва я из кресла встал – три иконки исчезли, а чтобы их вызвать, пришлось снова раскровить палец.

Ясно… что ничего не ясно!

Всё это я проделал еще на второй день своего пребывания в доме, и дальше с тех пор не продвинулся. Решил пока сосредоточиться на более прозаических делах – разобраться, во‑первых, в своем имуществе, во‑вторых, в том, что сперва Бельские, а потом Гнедичи с ним намутили‑накрутили. Не сразу привык к интерфейсу терминала, и, как и сказал двоюродный дед, моя личная электронная подпись действительно была заблокирована на время отбывания наказания – это не козни Гнедичей, а закон Государства Российского. Но ознакомиться с материалами, касающимися управления моим имуществом, я имел право и возможность.

Да, Строгановы действительно были богаты. Мне принадлежали десятки крупных и мелких предприятий по всей области: лесовырубки и лесопилки, химические и фармацевтические комбинаты, машиностроительные заводы, ГЭС, целлюлозно‑бумажные фабрики, местные сети связи, агропромышленные комплексы, научно‑производственные предприятия, инфраструктурные объекты.

Разобраться в непривычного формата отчетности оказалось непросто, но экономическое образование на Земле дают фундаментальное, так что скоро я приноровился и выяснил основные моменты. Доверенности, действительно, были оформлены на Николая Гнедича. Тетка этому хлыщу доверяет, и едва ли мне удастся убедить ее, что это он устроил мое похищение. Но даже если Ульяна каким‑то чудом поверит племяннику, которого привыкла держать за паренька не от мира сего, и выгонит родственничков взашей – все равно она «не понимает в бумагах», а значит, придется допустить до управления кого‑то постороннего. По мере вникания в дела я понял, что Гнедичи всерьез намерены отжать мое имущество, поэтому управляют им, как своим – то есть не так уж плохо.

Проблем, как водится, хватало, но в принципе лесопилки пилили, заводы и комбинаты работали, продукция регулярно вывозилась и продавалась, прибыль оседала на счетах – словом, колесо сансары вертелось исправно. Наверняка много где наемные управляющие приворовывали, но тут надо было разбираться не по официальным отчетам, по‑хозяйски, с личными инспекциями, сравнением первичной отчетности с итоговой и разговорами по душам. Словом, чтобы вплотную этим заняться, следовало освободиться из колонии, лучше всего – добиться отмены приговора и тюремного срока.

А для этого придется найти, что толкнуло робкого парня Егора на жестокое убийство. Что‑то, пропущенное многочисленными судебными экспертами. Я не верю, что побуждение к убийству было его собственным, исходило изнутри.

С помощью всевидящей и всепомнящей Домны я изучил последние недели, которые семнадцатилетний Егор провел в этом доме. Отсюда он надолго не отлучался, а вот посетителей у него было довольно много: учителя, врач‑дефектолог, мануальный терапевт, тренер и даже месмерист – Егора пытались лечить гипнозом. В принципе любой из этой толпы имел возможность оказать воздействие, которое в конечном итоге привело к убийству. Я с тоской подумал, что придется отсматривать долгие часы записей в поисках чего‑то подозрительного – а времени у меня оставалось всего ничего. Но все оказалось куда проще.

В спальне Егора, как и в других частных помещениях, камеры не было, но занятия и осмотры шли в классной комнате и полностью фиксировались. Когда я запросил у Домны сведения, выяснилось, что все посещения записаны – за исключением сеансов гипноза. Почему именно эти записи, единственные среди всех, отсутствуют, Домна объяснить не смогла, хотя и перешла со своего исконно‑посконного говорка на холодное механическое «произошла неизвестная ошибка, обнаружено необратимое повреждение данных». Кто бы ни пытался замести следы, он сделал это слишком грубо и оставил мне пусть слабую, но все же зацепку.

А еще – помимо расследования – были прогулки, покупка подарков, трапезы, задушевные беседы с Ульяной – так и прошли дни моего отпуска.

Сегодня Ульяна собирается в церковь, завтра – праздничный обед. Подарки под ёлочкой. Ну а послезавтра – обратно в колонию!

Чтобы хоть немного больше узнать не только о строгановском бизнесе, но и делах с йар‑хасут, нужно ускоряться с решением здешних загадок.

Поэтому торопливо допиваю чай, не обращая внимания ни на религиозное просвещение, которое для Коленьки устроила радостная Ульяна, ни на унылые попытки Фаддея Михайловича втянуть меня в очередную беседу с многозначительными намеками, ни на искрящийся за окошком снег.

Всё потом!

– Домна, спасибо тебе! И тебе, тетя Ульяна, – говорю громко, поднимаясь из‑за стола.

– Исполать тебе, молодой хозя… – откликается из колонок Домна.

И прерывается.

Пропало электричество.

Это не сразу становится очевидным – день на дворе, в окна фигачат солнечные лучи. Но когда из уборной, куда удалилась Олимпиада Евграфовна, доносится:

– Коленька! А куда делся свет? Пробки вышибло? – оказия выясняется.

Я только хмыкаю – и неожиданно понимаю, что Ульяна‑то не на шутку перепугалась! Вцепилась Гнедичу‑младшему в руку.

А откуда‑то извне, с улицы, слышен… набат. Натурально, церковный колокол бьет тревогу! Я раньше такого не слышал, но сразу понятно, что это набат и есть: бом, бом, бом! – резко, часто.

– Фадюша! Коленька! Что там у вас случилось? – дребезжит бабуля из уборной.

– Инцидент, – говорит побледневшая Ульяна. – Спаси, Господи! Прямо на Рождество. Инцидент!

Фаддей Михайлович сидит молча, вытаращив глаза, а Коленька, этак по молодецки подкрутив ус, наливает себе еще клюковки:

– Будьте мужами, друзья, и бесстрашное сердце храните! Друг перед другом стыдитесь бежать из жестокого боя!

И немедленно выпил.

* * *

Семейный совет относительно наших действий здесь и сейчас длился совсем недолго.

Фаддей Михайлович, выяснив у Ульяны, что заколдованный частокол защищает нас почти от любой угрозы, успокоился и хотел продолжать чаепитие. Но тетушка воспротивилась!

– На улицу нужно идти – тварей бить! – решительно заявила Ульяна. – Нам‑то здесь сидеть безопасно! Ну а соседям помочь, у кого нету такой ограды? В сервитуте, когда Инцидент случается, взаимовыручка – первое дело! Всем всё равно, кто ты, служилый казак, дворянин, или голь из нахаловки!

Фаддей Михайлович сперва заупрямился, но и Ульяна уперлась. Аргумент «люди не поймут и запомнят, если Строгановы не выйдут помогать городу» на него подействовал. Тем более, выпимший Николай преисполнился боевого духа, кликнул Щуку и Грома, и, не дожидаясь разрешения спора, хотел кинуться за ворота. Ульяне этот его порыв явно пришелся по душе – она сама почти побежала вместе с Гнедичем. Меня же, что характерно, тетка хотела оставить дома – «куда тебе в драку, Егор!» Однако вмешалась бабуля.

Внезапно включившимся командирским голосом Олимпиада Евграфовна, освобожденная из уборной, прекратила бардак и постановила: мужчины идут убивать хтонических тварей, женщины и глава семьи остаются дома. Потому что ограда – оградой, но мало ли кто захочет обнести имение Строгановых, покуда бушует Инцидент и нет электричества. Под главой семьи причем разумелся Фаддей Михайлович – я этот момент отметил, но спорить не стал. В конце концов, он и вправду глава… Гнедичей.

Ульяна взялась убеждать родню, чтобы и я остался – мол, Егор на особом положении. Однако Фаддей Михайлович вернул ей ее же аргумент – «в сервитуте всем всё равно».

Поэтому вместе с Коленькой и кхазадом Щукой я отправился наводить порядок на улицах Тары. Гром на призыв Гнедича не откликнулся: его после начала Инцидента разбил паралич. Васюганская аномалия – аттракцион не для киборгов.

Перед выходом мы с дядюшкой под руководством Щуки торопливо экипировались. Сам гном явился уже вооруженным, и весьма разнообразно: на одном плече висит дробовик, на другом – какой‑то легкий автомат. За ремень заткнуты топор‑чекан с узким лезвием и резиновая дубинка, на нем же в ножнах огромный тесак и винтажного вида брезентовые подсумки, за спиной – рюкзак. На себя Щука вздел вовсе даже не броник с разгрузкой (как я ожидал) – а тяжелый овчинный тулуп. Полный фарш, короче. Ну не знаю, может, у них тут так принято. Сибирь. Сервитут‑с!

Мне Щука тоже выдал тулуп, авторитетно аргументировав: «Знаешь, какой у него класс защиты? То‑то же».

Лишнего огнестрела у кхазада не оказалось, а настаивать, поглядев на дядюшку, я не стал. Гнедич тоже был безоружен – зачем ружье тому, у кого есть магия? В наступлении Инцидента присутствовал один плюс – колдовать стало как‑то очень легко, резерв маны точно расхлопнулся сам собой.

Но бесхозную резиновую дубинку за пояс я всё‑таки сунул. Жаль, электричеством она сейчас не шибает!

Порядок нам предстояло наводить на центральных улицах. Фаддей Михайлович торопливо, но настоятельно проинструктировал всю команду: далеко от почтамта не уходить, Егора беречь отдельно. Может быть, он просто сообразил, что это предлог и способ не отпускать Николая в самую мясорубку.

Соображение, впрочем, оказалось ошибочным. Хтоническая экспансия не подчинялась такой простой логике!

С одной стороны, Тару, как и Седельниково, огораживала стена. Причем возвышалась эта стена, ни много ни мало, на высоком речном берегу. Внизу расстилался замерзший Иртыш – широченный, не то что Уй, – а через реку был переброшен мост, упиравшийся в городские ворота.

Сейчас по льду Иртыша – на штурм моста и стены за ним – шли стаи, стада и отряды хтонических тварей. Тарские казаки планомерно отражали натиск – для этого и на мосту имелись специальные укрепления, и на стене – огневые точки. Масштабные Инциденты, подобные грянувшему, случались раз в два‑три года, поэтому служилые люди знали, что делают.