Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 36 страниц)

Глава 14
Команда, ять, мечты

С усилием сажусь на полу. Перед глазами пляшет цветное марево, в голове плещется кисель. Потом резко обдает морозом, и через несколько вдохов отпускает. Что случилось? А, Немцов окно распахнул. Выдавливаю:

– Что это б‑была за срань?

– Эскейп, – поясняет преподаватель. – Усыпляющий газ мгновенного действия.

– Да, я заметил… Это штатная штука в колонии?

– Нет, колония «Эскейпом» не снабжается. Редкий состав и дорогой, требует высококлассного алхимика для производства. Только преуспевающие воры могут его себе позволить… и, кажется, скоморохи еще используют. А вас дешевле с браслетов током бить… Кстати, о браслетах.

Немцов включает свой планшет. Действительно, у него как у воспитателя есть доступ к локации воспитанников.

Степку шумно выворачивает – по счастью, за стенкой, успел добежать до сортира. А Гундруку хоть бы хны, разве что морда чуть тупее обычного.

Немцов смотрит в планшет, и на лице его явственно проступает скепсис:

– Система докладывает, что Батурин сейчас находится в казарме. И что все штатно, нарушений не зафиксировано. Переместился отсюда туда он около трех часов ночи, как раз когда нас вырубило.

– Ну да, проснулся, удивился, чего это мы тут валяемся, пожал плечами и пошел досыпать в свою кроватку…

Это я говорю, уже выходя на улицу. Остальные следуют за мной. Дежурный в казарме смотрит на нас хмуро, но с замечаниями не лезет – система сообщила ему, что четверым воспитанникам разрешено пребывание вне корпуса, я же сам это вчера у Дормидонтыча выбил… Потому, собственно, и нашего великого кулинарного мага до сих пор никто не хватился.

В казарме, конечно же, никакого Батона нет. Тут вообще пусто, все на уроках. Осмотр помещений, включая туалеты и кладовые, занимает от силы минут пять – у нас тут не критский лабиринт. Если, конечно, не считать того, что за дверью в подсобке… но ее могу открыть только я. Мы даже стенные шкафы осмотрели. А в прикроватные тумбочки мясистый Батон может поместиться разве что частями, но о таком думать не хочется. Кстати, браслет исправно сигнализирует, что воспитанник Батурин жив. И находится прямо перед нами, ага.

Так, ну и что теперь следует делать? Как законопослушные граждане мы, разумеется, обязаны известить об инциденте специальные службы. Вот только я знаю, что будет потом – расспросил подробно, тут уже три случая случая исчезновения свежеинициированных было до моего появления. Объявят локдаун, всех запрут в казарме, даже в столовку выпускать не будут – придется сухомяткой обходиться дня три. Понаедут жандармы, разведут бурную деятельность – хотя, скорее, ее имитацию, потому что эффекта будет ноль. Вот, в общем‑то, и все.

С другой стороны, этот Батон мне вообще кто – сват, брат? Даже не добрый приятель. И личность не особо симпатичная – обычный уездный быдлан, туповатый и трусоватый. Вел себя прилично в последнее время, но это не от большой добродетельности, а потому что я гопоту карлосову застроил, быковать себе дороже стало. И вот зачем мне, спрашивается, ради этого олуха чем‑то рисковать, принимать на себя ответственность, скрывать от властей преступление? Батон бы ради меня не стал создавать себе проблемы…

Степка где‑то возле моего локтя тоскливо вздыхает:

– Слышь, Строгач, а сдался нам вообще этот Батон, ять? Нахрена из‑за него геморроиться? Может, сообщим начальству и пусть само‑на разбирается? А то рейтинг снизят, врот…

Мои собственные мысли, пересказанные Степкой, звучат подленько. Решительно качаю головой:

– Ты дурак, Степанидзе? Или ссыкло просто? Не в Батоне тут дело, а в том, что такое может случиться с каждым. И с тобой тоже, тупая башка. Мы – маги, для нас инициироваться нормально. А исчезать после этого хрен знает куда – ненормально. Впрочем, если так трясешься за свой драгоценный рейтинг, вали на уроки. Я скажу потом, что ты не при делах.

– Нетушки, Строгач, я с тобой, куда ты, туда и я…

В голосе Степки, правда, маловато энтузиазма. Вот Гундрук – другое дело, прям оживился весь, глаза загорелись: ну наконец хоть что‑то происходит! Главная беда урука – скучно ему здесь, адреналина не хватает, а я, сатрап эдакий, еще и людей бить запрещаю…

Немцов сидит в дежурке и сосредоточенно смотрит в планшет. Подсаживаюсь к нему:

– Удалось что‑то выяснить?

– Пытаюсь понять, как Батурина могли вывезти из колонии.

– И как?

– Да никак не могли! Во‑первых, отслеживание локации наших браслетов – опричная программа, ее не взломаешь. А система, браслеты снимающая, уже месяц не активировалась – к ней очень сложный допуск, такое точно осталось бы в логах. Во‑вторых, с территории сегодня ничего не вывозили – даже спрессованный мусор.

– А как‑то, не знаю, через канализацию его не могли вытащить? Или порталом?

Немцов усмехается:

– Егор, ты что, вообще о побеге не задумывался? Тоже мне, заключенный! Портальная магия в радиусе пяти километров от колонии заблокирована… ну… почти намертво – почему, ты думаешь, высокое начальство сюда на авто катается? На канализационных стоках – многоуровневая система решеток, я ее прочищаю регулярно и могу гарантировать – там и гоблин в терминальной стадии истощения не проскользнет, не то что парень комплекции Батурина. На проходной для персонала стоят сканеры, которые каждого по дюжине параметров идентифицируют, как эфирным, так и физиологическим, так что вывести воспитанника под видом кого‑то из служащих нереально. Да и смена суточная заступила еще до того, как нас вырубило «Эскейпом». В общем, или Батурин выучился летать, аки птица, или… он до сих пор в колонии. На что и указывает браслет.

Киваю. Ведь заброшка, отчасти уже аномальная, тоже считается территорией колонии… и, кстати, часть ее пролегает как раз под нашим корпусом, так что браслет Батона вполне может работать корректно. Значит, надо идти в подземелья. И не в том проблема, что мне неохота впускать ребят в пространство, которое я уже привык считать личным и рад делить разве что со своей девушкой. Но слишком уж его много, того пространства. Там можно перепрятать хоть всех воспитанников колонии, да так, что за неделю не найдешь. А у нас – несколько часов, пока Батона не хватятся…

Однако в колонии есть паренек с даром ищейки – Тихон Увалов. Мы с ним, правда, не в лучших отношениях, как и со всеми отрезками. Но сейчас тот момент, когда он нужен. Все равно я собирался провести среди отрезков воспитательную работу… Раз не озаботился этим раньше, значит, придется сейчас, в горящем поезде.

Прошу Немцова:

– Макар Ильич, достаньте фонари, хоть какие‑нибудь. Но лучше магические, которые без электричества могут работать. А я скоро вернусь. С ищейкой.

В подвале у отрезков я ни разу не был. Подумывал, что надо бы навести там порядок, но все откладывал на потом. Вот, молодец, дооткладывался.

В последнее время отрезки сидят в своей резервации целыми днями, удостаивая посещением разве что столовую да на ночь возвращаясь в казарму. Не ходят ни в мастерскую, ни на уроки, ни на тренировки, ни даже в холл телек позырить. Кажется, в последний выход в аномалию я Бугрова в соседней группе приметил, но это не точно. Глаза бы мои на него не смотрели, тоже мне, лидер бунтарей, че гевара Тарского уезда – помню, как он включил заднюю, когда дошло до реальных разборок с гопотой. Неудивительно, что теперь еще и Бледный с ними тусует – этот вовсе дал деру, пока его товарищи сражались с лезвоящером и едва не погибли. Жаль, что Аглая с ними подвисает – старательно строит из себя скверную девчонку, и в этом, боюсь, есть доля моей вины… А вот что забыл в этой компашке говорливый Тихон – беззлобный и, насколько я знаю, не подлый в общем‑то парень? По ходу, просто привык таскаться за Бугровым.

Воздух в подвале – густая смесь запаха сырой земли, пыли, въевшейся в кирпич, сладковатого душка дешевого пойла и сигаретного дыма. Отчетливо отдает прелыми носками. Дневной свет едва проникает через грязное окошко под потолком, его дополняют свечи в бутылках – потоки воска похожи на слезы. Земляной пол утоптан до каменной твердости и кое‑где прикрыт грязными матрасами. На них хаотично валяются человеческие фигуры – как куклы, разбросанные злым ребенком.

Кто‑то приподнимается на локте… удачно, как раз Тихон! На ловца, как говорится, и зверь бежит. Ну, лежит.

– Дарова, Строгач, – говорит он удивленно, но как будто без явной враждебности. – А ты, типа, чего здесь?

Но на первый план тут же выскакивает другая фигура – нечеловечески гибкая. Бледный извивается змеей, сгибаясь в серии шутовских поклонов:

– Неужто, неужто сам высокий владетель сих мест почтил нас, убогих отрезков, своим сиянием? Как, о, как же мы удостоились столь высокой почести?

Морщусь:

– Хорош паясничать, Эдичка. Тихон, выйдем‑ка на воздух, разговор есть.

Кажется, Тихон собирается встать – но тут из глубины подвала выходят еще двое. Аглая словно бы светится в полумраке… а впрочем, реально слегка светится, вроде с пиромантами такое бывает. Рубашка расстегнута чуть ли не до середины, обнажая точеные ключицы и глубокую ложбинку между… так, не отвлекаемся. Более важно, что вслед за Аглаей выплывает громада Бугрова. Он смотрит на меня исподлобья, скрестив руки на груди – в общем, ничего доброго эта встреча не предвещает.

– Здесь ты не командуешь, Строганов, – звонкий голос Аглаи заполняет все пространство под низкими сводами. – И вообще, вали отсюда, родственничек попечителя. Должно же хоть где‑нибудь тебя не быть! Ну, чего тебе вечно от нас надо? Не можешь перестать до нас докапываться, религия запрещает?

Я, между прочим, первый раз сюда пришел, и с Аглаей давно уже по своей инициативе не заговаривал… Но эльфийка все никак не уймется:

– И от меня тоже отвали, понял? Мне плевать на тебя, просто плевать с высокой колокольни! Я делаю что хочу и буду с кем захочу, тебя это не касается!

Мда, кажется, когда‑то в подростковом возрасте я тихонько мечтал, чтобы в меня влюбилась юная фигуристая эльфийка. Но не думал, что это будет выглядеть вот так.

Бугров веско кивает, указывая мне глазами в сторону выхода – вали, мол, покуда цел. Вот меньше всего сейчас актуальны мне эти дурацкие подростковые разборки! Может, зря я Гундрука с собой не взял? Хотел по‑хорошему…

– Дело есть, – говорю, – к Тихону. А вы продолжайте чем там были заняты, мне все равно.

Ох, кажется, вот это я зря брякнул. Аглая вся вскидывается – аж искры от ладоней летят:

– А ты не смей нас судить, слышишь, не смей! Мы думали, ты нормальный, как мы, а ты – барчук! Разумного убил и отделался детской колонией, и из той катаешься к тетке пирожками обжираться, пока мы овсянкой давимся! Думал, купишь тут всех подарками своими сраными? Заставишь администрации жопу лизать, ради рейтинга наизнанку выворачиваться? Не на таких напал! Вали отсюда, Строгач, пока не получил!

Бугров кладет свою лапищу Аглае на талию… нет, чуть ниже. Не суть важно, главное – он свободно к ней прикасается. А вот это скверно, потому что защитный контур на девчачьих браслетах умеет отключать только Вектра, а значит, она в это втянута каким‑то образом… Потом разберусь. Сейчас Батона надо вытаскивать.

Не хотел никому рассказывать, но вот чего можно со стороны отрезков не опасаться – того, что они побегут ябедничать в администрацию. Беру самый миролюбивый тон, на какой только способен:

– Ребят, дело нешуточное. Один из наших инициировался вторым порядком – и тут же пропал. Выручать надо парня, ну. Гланя, ты же сама говорила – мы не можем ждать своей очереди, как овцы на бойне. Пора уже понять, что происходит с инициированными, куда их вербуют.

Это должно сработать – помню, как после сигнала рога, который возвестил об инициации, мгновенно прекратилась довольно жестокая драка.

Однако эффект оказывается не таким, как я ожидал. Вечно молчаливый Бугров говорит, словно выплевывая каждое слово:

– А нам насрать, что с вами будет. Хоть в рабство все загремите, хоть передохните‑на. Скатертью дорога.

Мда, что‑то в ребятах сломалось за эти месяцы. В сентябре они человека пытать были готовы, лишь бы разоблачить вербовщиков…

– Никита, но почему – с нами? Вы такие же маги, тоже можете инициироваться в любой момент.

Отвечает вместо вожака Бледный:

– Лучше в любое рабство угодить, чем дышать одним воздухом с такой мразью, как ты!

Тут уже я не выдерживаю:

– Раздался голос из помойки! Посмотрите, кто это у нас вякает о мразях? Я, что ли, спутников бросил на съедение лезвоящеру, а сам на рывок ушел⁈

Бледный принимает боевую стойку – но нападает первым не он, а Бугров. Земля под моими ногами вмиг становится жидкой, засасывает, тянет в ледяное нутро. Щиколотки внутри, через секунду – колени… Резко выдыхаю, создавая под собой спрессованный вихрь. Он выталкивает меня из хватки ила, и я отскакиваю на твердый участок.

– Детки, голодные? – шипит Бледный, и подвал наполняется жизнью в самом мерзком ее изводе. С потолка сыплются какие‑то сороконожки, из трещин в стенах вытекает поток крыс с горящими глазками‑бусинками. И вся эта дрянь тянется ко мне.

Концентрируюсь и собираю тварей волной воздуха – не сильной, но резкой. Долго мне их не удержать… но долго и не нужно. Швыряю мерзкий шевелящийся комок в трясину, созданную Бугровым, и прессую сверху. Твари погружаются в пузырящуюся жидкую землю и тонут.

– Отличная работа, команда, – бросаю я, стряхивая с куртки остатки насекомых. – Продолжайте в том же духе.

Аглая визжит и атакует огненной плетью. Скручиваю пламя воздушным вихрем и гашу о кирпичную стену. Дар у эльфийки сильный, но зря она занятиями Немцова манкировала. А впрочем, она и не в полную силу бьет… так, самовыражается.

Скручиваю воздух вихрем вокруг себя – теперь это щит, способный если не отразить полностью, то замедлить любую следующую ученическую атаку. Классная у меня магия, особенно когда приноровишься управлять потоками… жаль, если окажется, что я действительно внутренне слишком взрослый для инициации второго порядка.

Ладно, хватит этих дурацких игр. Обращаюсь к парню, за которым, собственно, пришел:

– Тихон, ты сам‑то чего молчишь? Почему позволяешь вот этим всем придуркам за себя решать? Тебе тоже насрать, что одного из нас уже через час могут в рабский ошейник засунуть или на магкомпоненты разобрать? – вспоминаю историю Тихона и бью по больному: – Что бы сказал твой отец, если бы знал, что ты на проссаном матрасе валяешься вместо того, чтобы драться за таких, как ты, то есть за себя?

– Тихон за то сюда и попал, что его отец всякой швали служить отказался! – визжит Бледный.

Тихон уже на ногах.

– Всякой швали служить отказался, – повторяет он. – Потому что моя семья всегда держала сторону Строгановых. Конкретно так. Пошли отсюда, Егор. Кого там надо вычуять ?

Под презрительными взглядами отрезков покидаем подвал. Сразу становится легче дышать. Отправляю Степку с Тихоном в казарму – найти что‑то из вещей Батона. Возвращается Немцов и протягивает фонарь:

– Всего один, зато на магаккумуляторе, то есть в аномалии не вырубится. Есть и плохая новость – санузел при кабинете господина попечителя засорился, если я немедленно не начну чинить, Беломестных… не поймет. Тут не в последствиях для меня дело, а в том, что если я через пять минут этим не займусь – кинутся искать, всю колонию на уши поставят. Так что придется вам самим. Егор, ты за старшего.

Киваю – естественная для меня роль. Оглядываю свою команду. Гундрук уже достал из какого‑то тайника арматурину – видно, что она сбалансирована по его руке. Орчара сияет энтузиазмом – рад, что выпала возможность развеяться. Степка, наоборот, жмется к стенке, рожа кислая – но отступать вроде не намерен. Непривычно молчаливый Тихон выглядит деловитым и собранным, даже лохмы свои пригладил – и как он успевает так быстро обрасти, три недели назад же всех стригли под ноль…

Проверяю принесенный Немцовым фонарь и веду эту команду мечты к скрытой в кладовке двери – в Хтонь и неизвестность.

Глава 15
Подземелья и ну как бы драконы

К моему облегчению, Тихон у секретной двери сразу берет след, причем влево, то есть в сторону от моей купальни. Это хорошо. Значит, удастся сохранить маленький секрет для меня и моей девушки.

Впрочем, радость быстро испаряется – в направлении купальни подземелья довольно проходимые и даже по‑своему уютные, не то что здесь, рядом с границей аномалии. Запахи бьют в нос: вековая пыль, прогорклый машинный дух от давно умершего бойлера, плесень. Под ногами хрустят битые кирпичи и стекло. Фонарь выхватывает из мрака клочья старой паутины, свисающей с труб, словно седая бахрома, и неразличимые от времени граффити. Странно тихо – только капает вода и шуршат наши шаги.

В глубине, за грудой ломающегося под ногами шифера, зияет трещина в стене. Приходится протискиваться боком, пачкая куртки. Кирпичная кладка сменяется каменной, холодной и мокрой на ощупь. Под ногами у нас теперь липкая илистая грязь. Исчезают запахи, их сменяет тяжелый неподвижный воздух склепа с привкусом ржавчины и тления. Температура падает градусов на десять, холод с легкостью проникает под дрянную казенную одежду, доставая тело, кости, костный мозг…

– Аномалия, – нервно шепчет Степка. – Ну здравствуй, ять, Хтонь‑матушка. Тихон, нам точно туда‑на?

– Точняк, – уверенно отвечает нюхач, сжимающий в руке Батонову зубную щетку. – След свежий совсем, и полусуток нет.

Следуя чутью Тихона, мы делаем несколько поворотов, и я понимаю, что потерял ориентацию в пространстве. Возможно, мы сейчас под казармой – или уже в нескольких километрах от нее. Браслеты, однако мигают зеленым огоньком и током не бьют – значит, мы на территории колонии, ну или по крайней мере опричные алгоритмы в этом уверены.

Внезапно проход обрывается – перед нами обширное пустое пространство. Вожу по нему фонарем – это зал с барельефами. А вот и каменная чаша с острыми краями… Да, однажды я уже был здесь – в первые дни в колонии, когда Данила открыл для меня дверь в карцере. Тогда я полагал, что сплю, и ничему особо не удивлялся. Кровушкой за память заплатил, и даже не поторговался, лошара… Молодой был, неопытный. А теперь уже насмотрелся на всякое и пообвыкся.

И все‑таки что‑то здесь не укладывается в рамки нормального даже по меркам аномалии. Прислушиваюсь к ощущениям и понимаю, что на меня кто‑то смотрит – пристально, с холодным насмешливым любопытством. Это точно не мои три раздолбая… Резко оборачиваюсь, направляю фонарь в направлении, подсказанном интуицией – и замечаю высокую худощавую фигуру. Явно мужчина, но волосы длинные и взбиты в пышную прическу в духе земных восьмидесятых. Одет в ветхий мешковатый камзол и сомнительной чистоты рейтузы. Какой‑то не первой свежести прекрасный принц. Взгляд выцветший и словно пьяный, глаза с нездорово асимметричными зрачками… Так, а почему я вообще вижу такие детали, он же довольно далеко стоит? Непроизвольно мигаю – и фигура исчезает, словно не было. Шарю лучом фонаря по полустертым барельефам – нет, ничего… И спутники мои не насторожились, а ведь они – два орка и нюхач. Ладно, будем решать более насущные проблемы.

– Тихон, куда дальше?

В просторном, продуваемом сквозняками зале след держать явно труднее, чем в узких проходах. Тихон с минуту дергает головой, концентрируется на зубной щетке, потом без особой уверенности указывает влево:

– Вроде туда…

Находим очередное ответвление и идем по нему. Стены здесь ровные, и на них цветет плесень, мерцающая нежно‑сиреневым, словно скопление светлячков. В тишине начинает прорезаться новый звук – едва уловимый высокочастотный звон, будто кто‑то водит пальцем по краю тонкого хрустального бокала. Звук вибрирует в костях, от него противно сводит скулы.

Но Гундрук явно слышит что‑то еще, потому что прыгает вперед – метров на пять! – и принимает боевую стойку. Вовремя, черт возьми! По коридору на нас несется бесформенная масса из грязи и щупалец. Впереди – это даже мордой не назовешь – торчат мерцающие глаза.

Гундрук бросается вперед, и его арматурина со свистом врезается в студневидное тело чудища. Острый край проваливается в липкую массу с противным хлюпающим звуком, из пробоины вытекает густая черная слизь. Тварь даже не думает отступать – из её бока вырывается щупальце и с хрустом обвивает левую руку орка. Гундрук, хрипло рыча, дергает арматуру и бьет по отростку, но лишь царапает жесткую шкуру.

Как помочь ему? Коридор слишком узкий, если я приближусь, скорее сам попаду под орочий удар. Направляю вперед воздушное лезвие, но оно не успевает за аморфной извивающейся тварью…

Из туши монстра выползают новые щупальца, липкие и цепкие, пытаясь охватить шею и ноги орка. Гундрук колотит монстра без остановки, отсекая куски плоти, и те медленно ползут обратно. Форма и серая кожа орка покрываются шипящей слизью.

Внезапно тварь замирает, готовясь к новому выпаду – и Гундрук, используя этот миг, резко прорывается под щупальцами и вгоняет арматуру в самый крупный глаз. Раздается хлюпающий хлопок, уши закладывает от воя… вот откуда, спрашивается, он исходит? Орк, сжав зубы от напряжения, протаскивает железяку вниз и разрывает чудище пополам. Оно медленно оседает, превращаясь в черную зловонную лужу. Гундрук выпрямляется во весь рост, воздевает оружие так, что кончик царапает потолок, и протяжно, торжествующе орет. Крик рвется из самой глубины его орочьего существа. Аж завидки берут – немного же парнишке нужно для счастья…

Степка кидается осматривать поверженную кракозябру и уныло тянет:

– Ну что за говна, никакого хабара, врот… Даже глазоньки не выковыряешь, вон, растворяются уже. А, стоп! Что я нашел! Мое, мое, я первый увидел!

Пресекаю это торжество алчности:

– А ну‑ка давай сюда! Да верну я, верну – но вдруг что‑то опасное…

Находка шустрого Степки на первый взгляд опасной не выглядит. Это древняя серебряная монета, квадратная, массивная. На аверсе – профиль женщины с могучей челюстью, явно орчанки – глаза прищурены, рот искривлен в презрительной гримасе.

– Это Лена, – проявляет неожиданные познания Степка. – Куруканская царица, двенадцатый век…

Догадываюсь, что Лена – не сокращение от имени Елена, а по названию великой сибирской реки… или, наоборот, река названа в честь царицы.

Бросаю монету назад Степке – тот подается навстречу всем телом.

Так, ладно, повеселились и будет.

– Тихон, мы правильно идем?

– Вроде да…

Через пару сотен шагов коридор преграждает древнее механическое устройство – тяжелая железная решетка, висящая на закопченных цепях. Сбоку тускло поблескивает массивный ворот с рукоятью. Дергаю рукоять – ноль эффекта, металл не сдвигается даже на миллиметр – намертво врос в камень.

Степка горделиво приосанивается:

– А ну‑ка, уступи дорогу профи!

Гоблин степенно подходит к механизму. Его цепкие пальцы скользят по стальной оси и мгновенно находят то, что ищут: крошечный зазор, где какая‑то деталь слегка отходит. Степка прикрывает глаза, концентрируется, а потом его ладонь коротко и резко бьет по основанию механизма.

Раздается сухой щелчок, похожий на выстрел. Ось проседает. Степка наваливается на рычаг, и внутри ворота что‑то с хрустом поддается. Цепи звякают, срываясь с креплений, решетка с грохотом обрушивается вниз, взметая клубы пыли. Степка неспешно отряхивает руки, любуясь результатом своей работы.

Чем‑то мне это все не нравится… Весь мой жизненный опыт буквально кричит, что реальные препятствия никогда так запросто не обходятся. А тут будто кто‑то специально настроил квесты аккуратно под скилл‑сет моей патички. Сейчас еще лут должен дропнуться…

– Мое! Мое! Я увидел! – орет Тихон, одним прыжком перемахивает упавшую решетку, бросается в глубь коридора, нагибается и тут же гордо выпрямляется – в его руке блестит еще одна серебряная монета с профилем орочьей царицы Лены.

– Там больше может быть! – возбужденно вопит Степка и бежит в темноту прохода, не дожидаясь меня с фонарем.

Ору:

– СТО‑Я‑АТЬ! Тихон, след есть?

– А? Чего? – нюхач с трудом отрывается от созерцания добычи. – След? Слу‑ушай, слабый что‑то… или… здесь его вообще типа того что нет. Выдохся, наверно. Надо дальше по коридору, короче, вдруг там проклюнется.

Они бы все уже рванули вперед – искать награду за устраненные препятствия. Но я направляю фонарь вниз, и моя команда топчется на краю освещенного пятна – в темноте опасно, да и монет не разглядишь.

– Ну пойдем, Строгач, – ноет Степка. – Там точно еще серебро есть!

Двое других кивают в такт его словам. Пытаюсь их урезонить:

– Забыли, что вы вообще‑то в колонии? Что вы тут на эти монеты куруканской царицы покупать собрались?

Тихон вздыхает:

– Не обижайся, Строгач, но ты не все ниши просекаешь. Есть среди охраны свои ребята – за малую долю все сбагрят по проверенным каналам.

– Веришь, что не кинут вас «свои ребята» с серебром?

– Пускай попробуют, – Тихон ухмыляется. – Ток потом в аномалию‑то им с нами выходить… У них, конечно, татариновы, зато у нас – магия.

В его словах есть резон. Мне давно интересно, почему магия остается грозной силой в мире, где есть ядерные бомбы, куча огнестрела, артиллерия, авиация. А дело в том, что любое оружие имеет известные тактико‑технические характеристики и за их пределы не выйдет, хоть ты тресни. А магия – вещь непредсказуемая и невероятно гибкая. Татаринов – штука, бесспорно, полезная, но что толку, если рядом окажется маг, который может в любой момент размягчить металл в затворе или нагреть мозг автоматчика градусов так на десять, даже не взглянув в его сторону? Мага, быть может, потом идентифицируют по эфирному следу, но тебе это не поможет. По этим соображениями, а вовсе не от избытка гуманизма, охранники у нас и не жестят, ходят, оглядываясь.

Так что неправильные я подобрал аргументы.

– Ну Строгач, ну пойде‑ем поищем еще монеты, – ноет Степка. – Тут точно есть, жопой чую‑на!

Гундрук с энтузиазмом вглядывается во мрак неизвестности – мощное тело сгруппировано для прыжка. Тихон смотрит на меня вопросительно. Рявкаю:

– Так, отставить! Забыли, зачем мы сюда пришли? Вот явно кто‑то хочет, чтобы мы об этом забыли. Нас заманивают, вы что, не видите? Отвлекают игрушечными препятствиями и царицей Леной этой сраной. А след истончается, и те, у кого на нашего Батошу какие‑то планы, вполне могут успеть их выполнить.

Вступает Гундрук:

– Да Батон нас всех за одну Лену продал бы с потрохами‑на!

– Ну мы кабанчиком метнемся, серебро соберем и назад за Батоном, одна нога здесь, другая – там, – Степка аж подпрыгивает от нетерпения.

Набираю полную грудь воздуха, чтобы наорать на этих остолопов как следует. Но меня опережает Тихон. Он спокойно, веско говорит:

– Строганов сказал.

И шагает назад – мне за спину.

Остальные как‑то вдруг затыкаются. Командую ищейке:

– След давай ищи. Вернемся назад, если надо.

Тихон принюхивается – не носом, иначе… всем своим существом, вот как. Отходим почти к самому трупу сраженной Гундруком твари. Тихон пару минут щупает совершенно ровный участок стены, а потом виновато смотрит на меня:

– Ять, Строгач, туда след уходит. Ровно вот в эту стену‑на.

– Точно?

– Сто пудов.

Обшариваю стену лучом фонарика – абсолютно непроницаемая поверхность, в тесаных камнях ни малейшего намека на скрытый механизм или хотя бы трещину. Только мерцает паутина плесени – как и везде. Чувствуя себя глупо, щупаю кладку, толкаю камни рукой – никакого результата.

– Ну, может, за серебром, раз не судьба? – пищит Степка.

– Ша! Мне тут должен кое‑что… – чуть повышаю голос. – Йар‑хасут Сопля, наследник Договора требует возвращения долга.

Это чистая импровизация. С одной стороны, чего бы Сопле здесь делать – я его на болота отправлял. С другой стороны – долг! Вдруг он призовет, так сказать, моего знакомца? Йар‑хасут ведь создания магические, перемещаются по аномалии, подозреваю, своими путями. И…

– За кровушку? – Сопля в подаренном мной нарядном пальто выныривает из‑за поворота.

– Губу закатай – за кровушку… За шмотки. Вон ты какой красивый стал благодаря мне, первый жених на болоте. Этот участок стены явно как‑то открывается. Покажи, как – и вещи твои, по ним мы в расчете.

– Князь Чугай меня вдохнет и не выдохнет, – ноет Сопля.

Да, выходит, я правда подставляю болотного бомжа перед местным владетелем, или какой тут пост занимает этот Чугай… Ладно, разберутся. Ворон ворону глаз не выклюет. А за этой стеной, скорее всего, разумный загибается.

– Не мои проблемы. Тебе мало санкций от госпожи Лозысян за прошлую попытку меня объегорить на сделке? Она как узнает, охотно еще добавит, я не сомневаюсь.

– Эх, жесткие вы господа, Строгановы… Словечко тут нужно особое, – признается Сопля, кладет на ладошку на стену и бормочет: – «Пусть‑кость, открой путь по слову моему – хос‑хурталым, усть‑сылгань».

Запоминаю формулу – мало ли, когда еще пригодится. Несколько камней кладки неспешно отползают внутрь, открывая ровный прямоугольный проход.

– Я свободен? – пищит Сопля.

– Сейчас – да. Пока не призову великий долг отдавать…

С волками жить – по‑волчьи выть. Здесь ничего не бывает даром.

Не успеваю договорить, как йар‑хасут растворяется в стылом воздухе. Ну и ладно, не до него. Протискиваюсь в открывшийся проход. Внутри еще холоднее, чем было в коридоре. И зрелище открывается жутковатое: посреди квадратной комнаты, похожей на камеру, стоит, натурально, гроб. Довольно большой, массивный… из чего‑то вроде мрамора. Тревожно переглядываемся с Гундруком и дружно беремся за тяжелую крышку. Сдвигаем, но удержать не можем даже вдвоем – она с грохотом валится на каменный пол. Камера наполняется острым химическим запахом.

Лицо Антохи покрывает нечто вроде слизняка. А я рукавицы не взял… Морщась от отвращения, натягиваю на пальцы рукав куртки, снимаю мерзкую тварь – все‑таки это просто пропитанная химией маска – и отбрасываю в сторону. От сердца сразу же отлегает – Батон дышит, посапывает даже. Хлопаю его по щекам. Он открывает глаза и неуверенно садится в гробу.

– Э‑э‑э, пацаны, что за хрень? Мы это где, ять?

Никогда раньше не испытывал такого желания обнять парня, причем даже не близкого друга!

– Некогда объяснять. Давай, принцесса, вылезай из хрустального гроба. И так без обеда остались из‑за тебя. Попробуем хотя бы к ужину успеть.

Обратный путь обходится без приключений. Батон чем‑то накачан, причем химией, не магией, но ноги с грехом пополам переставляет. Пару раз чувствую на себе тот же посторонний взгляд, но больше не оборачиваюсь. В целом, и так понятно, кто это – тот самый местный князек Чугай, которого поминал Сопля. Жаль, не успел расспросить своего агента среди йар‑хасут подробнее. Кто такой этот Чугай, чего ему надобно? Это он стоит за похищением магов? Вряд ли именно он – организатор, грубое насилие не в стиле болотного народца, им интересны обмены, на которые другая сторона согласилась добровольно. Раз тут владения Чугая, он мог бы с легкостью, например, завалить нас всех камнями – хоть насмерть, хоть так, чтобы мы не выбрались. Но ничего в таком духе не сделал, только попытался отвлечь, и то как‑то… не всерьез. Словно проверял нас. Или играл с нами. Скучно, должно быть, веками напролет торчать в развалинах.