Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

Глава 4
Петруччо, это я, Жоржик

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Чернота, из которой смутными вспышками появляется… что‑то.

И первыми появились боль, тряска и тошнота – так себе компания. Болит рука, плечо, голова. Колено болит еще – с тобой‑то что не так⁈ К горлу подкатывает: похоже, сотряс у меня.

И трясет еще, дополнительно. Каждая дорожная кочка шлет привет и моей голове, и плечу.

С плечом особенно худо: я на нем лежу. На нем и на правой руке, которая одновременно и отнялась, и болит, вот так вот.

Ни черта не вижу, даже сосредоточившись на действии «разлепить веки, открыть глаза». Мешок у меня на голове, очевидно.

Сама голова, как ни странно, лежит на чем‑то мягком, колышущемся… Подушку они мне подсунули, что ли⁈

…Нет. Неожиданно четко, ясно осознаю ситуацию.

Я в машине, в багажнике старого универсала, рядом с которым меня и вырубили. Того самого, с надписью про детские праздники. А это вот колыхающееся – это ростовой костюм клоуна, наполовину тряпичный, наполовину надувной. Я еду в багажнике, притиснут к этому клоуну, и, наверное, эта фигура меня закрывает от взглядов со стороны салона.

Там, в салоне – двое. Для троих на парковке не было места, где спрятаться. Но они разговаривали друг с другом, кто‑то сказал «Петя». Значит – двое.

Меня куда‑то везут, чтобы допросить всерьез.

Проверить гипотезу я не могу, но этого и не требуется. Понимание абсолютно прозрачное, как случается только в экстремальных ситуациях. Багажник универсала. Клоун. Двое. Да, всё именно так. Я здесь.

Руки у меня чем‑то стянуты за спиной, хрен пойми чем: то ли веревки, то ли монтажные стяжки, любимые современными гангстерами.

Ладно.

Начинаю пытаться ворочать ими, разгонять кровь, шевелить пальцами и локтями. Больно, да. Терпи, Егор. Жизнь важнее.

…Куда везут, интересно? Вряд ли далеко – времени у них нет. С трассы свертков быть не должно, если мой дядюшка угадает, куда пуститься в погоню, налево или направо, «Урса» настигнет этот рыдван играючи. Значит, в ближайшее время меня вытряхнут и снова начнут допрос.

…А, стоп! Могли в само село завернуть. Оно большое, там явно можно найти уголок, чтобы на пару часов укрыться и сделать черное дело.

Вот только снаружи – шум ветра. Никаких тебе голосов, гудков или других звуков поселения. Да и скорость, судя по тряске, приличная. А еще вспоминаю, что мне известно о сервитутах: камеры там на каждом углу, вот что.

Значит, всё‑таки по трассе везут!

Пока всё это раскидываю у себя в голове, продолжаю двигать руками. Как лягушка в той басне, блин, которая в молоко упала…

Вроде бы идет легче, сектор доступных движений стал больше, кисти теперь чувствую как положено, целиком.

Стараясь не шебуршать и не менять положения тела в целом, ощупываю пространство.

Точно, багажник. Рифленый пластик, а вот что‑то похожее на порожек, а вот… Стоп. Это то, что я думаю? Да.

Где‑то со стороны заднего сиденья, в углу багажника, пальцы рук, связанных за спиной, нащупывают… отвертку. Да, точно отвертка! Большая! Только вот что с ней делать?

Подобрав инструмент, безуспешно пытаюсь поддеть им веревку, или что там у меня на запястьях. Не реально.

В это время из салона доносится:

– Вон туда! В сторону чутка, с трассы… Да не в реку, Петруччо! Рано еще.

Пихаю отвертку в задний карман штанов – ну а какие есть варианты?

Тачка тормозит. Мои похитители без лишних слов оперативно выскакивают наружу.

Щелчок – открывается багажник. Кто‑то сграбастал меня за куртку. Рывок!

Шмякаюсь, не успев сгруппироваться, на землю – на бок, как лежал. Снова дикая боль в плече… А потом пинок в другое плечо разворачивает меня на спину. Насколько это возможно со связанными руками, конечно.

Жесткий голос:

– Слушай сюда, пацан. Нам нужна вся информация про договор. Говоришь четко – остаешься в порядке. Мямлишь – будем резать тебя. Скажи, если понял.

Молчу. У меня на башке мешок – может, я сознание потерял? Они же не видят.

И… мне прилетает удар. Совсем неприятный – именно туда, куда джентльмены друг другу не бьют.

С шипением сгибаю колени – бац! Новый пинок – в колено! Которое и так болит!

– Дурака не валяй, – голос добавляет жести, – я вижу, что ты очухался. Еще раз. Скажи, если понял меня?

– П‑понял, – выдыхаю внутрь мешка.

– Рассказывай про договор. Громко. Внятно. Быстро.…Петька, твою налево! Диктофон, ну?

– Включаю.

Страшно, честно говоря, до усрачки.

В башке пульсирует боль – и еще мысль о том, что нельзя, нельзя ничего говорить. Во‑первых, сейчас наши появятся на «Урсе». (В этот момент, когда я валяюсь в снегу перед двумя отморозками, гном, киборг и внезапный уральский дядюшка – они самые что ни на есть наши ! Роднее некуда!)

Во‑вторых, если я скажу, чего эти черти требуют – меня тут же и прикончат. Или нет? Или… В голове туман, очень трудно соображать. Тупняк плюс смятение – ужасное сочетание!…А что я, собственно, вообще могу им раскрыть? Сам не очень‑то много знаю! А что из сведений, которые я получил от Лодочника – секрет для этих парней?

– Что… конкретно рассказывать? – выдавливаю я.

И тогда мне в бедро втыкается лезвие. Чуть выше колена, со внутренней стороны. Жгучая, острая боль! Хрен поймешь, насколько глубоко!

Ору. Чья‑то рука сдавливает мне горло, фиксирует шею. Ноги тоже кто‑то фиксирует.

Шепот в ухо, через мешок – быстрый, громкий:

– Ща буду вести от колена вверх, понял? Отвечаешь нормально – веду медленно, пургу гонишь – быстро буду вести! Вопрос первый! В чем! Предмет! Договора!

Жжение тянется по бедру.

Я, задыхаясь, вываливаю рассказ, который услышал от йар‑хасут.

Не весь! С купюрами! Формулирую на ходу, как могу. И по ходу рассказа…

По ходу рассказа я сам понимаю, что нет, нет  в этих сведениях ничего такого ! Нет бизнес‑секретов, нету военной тайны! Это общая информация! Не верю, что кроме моего пропавшего папеньки, никто про это не знал!

Только сведения о трех неотклонных сделках – проглатываю. Давлю, заставляю себя смолчать.

Остальное – сбивчиво пересказываю, потому что, блин, очень уж некомфортно! Это не с Карасем взглядами меряться, это жутко! Где там мой чертов дядюшка с подручным киборгом⁈

Лезвие ползет вверх, рассекая штанину. Медленно. Этот урод больше давит, чем режет. Умом понимаю, но всё равно – паника!

– Второй вопрос! Как! Попасть! В Изгной?

– Жорик, погоди, я походу на запись не нажал.

…Давление на шею ослабевает, жжение в бедре – тоже.

– ПЕТРО, ГОВНОЕД! Ты гонишь, в натуре? В смысле, ты не записал⁈

– Да телефон – барахло, на морозе виснет…

– Петя, я щас тебя  вот как его  разложу, понял? И пилить буду! – рядом со мной происходят какие‑то телодвижения, в ногах кто‑то возится.

– Да не кипишуй, чо ты, Жорж! Я всё запомнил, как от зубов! Чайку хлебанул же… Дословно всё повторю, зуб даю!

– Мне насрать, Петя, что ты запомнил ! Мне отчет нужен! А, с‑сука! Включил?

– Вроде, да… – опять возня у меня на ногах.

– Вроде? Петруччо‑на! В натуре тебе зубы выбить?

– Включил, Жора! Пишет!

И опять лезвие погружается мне в бедро. Опять ору! А что? Пока жертва орет – время идет. А время работает на меня.

– Второй вопрос‑на! Как. Попасть. В Изгной!

Хриплю:

– Только из аномалии! Если встретишь портал или йар‑хасут! Только так!

Сопение в ухо. Потом:

– Ты! Можешь туда! Провести? Ну?

– Специально – нет!

…И лезвие проворачивается у меня в ноге.

– Да нет, нет, нет, сука! Я туда сам случайно попал оба раза!

…Острая боль прекращается – почти райское облегчение, только есть нюансы.

Вновь хриплый шепот через мешок, лицо этого гада прямо рядом со моей лицом, только я не вижу:

– И третий! Самый главный! Вопрос! Скажи, что понял! Понял меня? Скажи, что не врешь! Готов отвечать?…Говори!

– Готов! Честно! Понял.

Лезвие дергается вверх.

– Как! Перезаключить! Договор! На другого? Говори, быстр‑ро!!!

– Йа‑а не…

– Быстро! Говори! Сука! Как???…Всё тебе там  отрежу, понял⁈ Не хочешь – тогда отвечай!

И…

– Ритуалом! – ору я. – Перезаключить договор можно через ритуал!

Пауза.

– … Петя, телефон пишет?

– Да! Пишет всё!

– Ладно… Какой, нахрен, ритуал⁈

Да если б я знал, какой! Это ведь чистая импровизация. От безысходности – потому что ответ «не знаю» похитители явно не примут. Хотя я и вправду не знаю!

И как же паскудно, что заблокирована магия! Но всё‑таки то немногое, что у меня получается вспомнить, за что успеваю в панике ухватиться мыслью – это уроки Немцова. По начертательной академической магии.

– Н‑надо начертить октограмму, – бормочу я, – и несколько символов… И сказать заклинание…

Пауза.

– Чё? Какие еще, нахрен, граммы? Какие символы? Описывай! Четко! Сюда говори!

– Не могу, это рисовать надо… Словами не выйдет…

– З‑зараза…

Я прямо чувствую, как эти двое переглядываются.

– Ну он же в браслете, – наконец произносит Жорж, он же Жора. – Слазь.

Это команда Петру, и с моих голеней исчезает тяжесть.

Исчезает с шеи рука. А еще раньше – нож из раны.

– С‑сука, стоя он истечет… Держи ноги ещё! Дай бутылку!

Опять фиксация, а потом на бедро начинает литься… Жидкий азот, по моим ощущениям, туда льется! Снова ору, снова урод меня душит.

– Всё, теперь точно слазь, поднимай его.

Меня вздергивают, ставят на ноги. Я пытаюсь упасть – даже не нарочно, и в самом деле очень трудно стоять.

– Чаю ему дай.

С головы сдергивают мешок.

Передо мной – двое. Мои ровесники – в смысле, ровесники того  Егора. Лет по двадцать пять. Одеты в зимние спецкостюмы для экстремалов – облегающие и плотные, с кучей карманов. На головах одинаковые лыжные балаклавы – не вязаные, а тоже какие‑то технологичные, специальные. Зрачки у обоих бандитов – огромные. Я даже решил на мгновение, что парни в контактных линзах… Но нет.

Рядом – мост. Тот самый, через речку с забавным названием Уй. Значит, мы переехали его в обратную сторону. Вниз с берега идет горка. Ребятишки, наверное, тут катаются… Днём.

– Башкой не верти, понял! – тот, который, судя по голосу, Жора, четким движением, отпустив мою куртку, хватает больную руку, оказывается сзади.

Одновременно выкручивает, обездвиживает, и держит, чтоб не упал. Вот как выкрутить руку, которая связана? Уметь надо! Этот урод – умеет. Надеюсь, что он не видит под моей курткой рукоятку отвертки…

Между тем второй, Пётр, срывает с пояса фляжку. Пихает мне в зубы.

– Пей! Пей я сказал! Глотай!!!

Во фляжке – горячее. И, черт побери, больше всего это действительно похоже на чай! Травяной, крепкий, и… магический?

От глотка я совершенно неестественным образом наполняюсь бодростью. Ну то есть не то чтобы прямо бодростью! Но боль в бедре, плече и колене рывком отступает, сознание проясняется и как‑то сужается одновременно. В голове возникает легкий звон. Так быстро ни один энергос не действует!

– Хорош! – Петр отнимает флягу и сам делает два глотка. Движения – точные, резкие, но какие‑то чересчур сильные, акцентуированные; зрачки – на весь глаз.

– Дай ему телефон, пусть там нарисует, – командует Жора, фиксирующий меня, точно литая статуя.

– Где «там», алё, Жоржик? – Петр крутит кнопочным телефоном.

– Петруччо, гандон!

– Да в смысле⁈ Ты сам сказал не смартфон, а звонилку брать! Блин, у него батарея села почти…

– Вон, на капоте пускай рисует, – принимает решение Жора. – Пальцем! Камера есть в этом кирпиче?

– Откуда‑на?

– С‑сука… Значит, будешь запоминать! Досконально! До последней закорючки, блин! Фотографически!

В досаде он отпускает мое плечо, толкнув. Шатаюсь, делаю шаг, разворачиваюсь к обоим уродам лицом… И в этот момент мои руки оказываются свободны.

Свободны!!!

Нет времени выяснять, как так получилось.

Ныряю ладонью в карман, нащупываю отвертку. Сжимаю.

– Да без проблем я запомню, чо ты, ты же знаешь, – бормочет Петя, делая еще один глоток из фляжки, запрокидывая голову.

– А ну, повернись обра… – командует Жора, его рука в перчатке скользит к ножу на бедре.

На его бедре. В ножнах.

Я поворачиваюсь.

И одновременно с этим выбрасываю руку с отверткой.

Он успевает чуть‑чуть отшатнуться – но не отпрыгнуть. Руки у меня задеревенели – но удар хороший. Не зря Егор Строганов качал массу в зале – а Гундрук на спортплощадке учил меня бить.

Наконечник отвертки пропарывает и рвет балаклаву, погружается ему куда‑то в щеку. Брызжет кровь.

…Я отскакиваю.

Потому что Жора стоит на ногах – и нож в руке. И он не похож на парня, который сейчас упадет, или на застывшего в шоке.

Увы, эти двое похожи совсем на других людей! На упоровшихся стимуляторами отморозков, которым меня скрутить – всё равно что… глоток чая сделать.

Но пара ничтожных мгновений у меня есть.

И я использую их, чтобы метнуться к берегу. Крутому и скользкому.

Сделав пару стремительных, неловких шагов, прыгаю! – страшнее всего сейчас просто увязнуть в снегу, как дурак.

Но нет.

Разгона и массы хватает – шмякнувшись, я качусь кувырком, сначала не очень быстро, но потом всё стремительнее.

Совсем неширокая речка – но с чистым, открытым замерзшим руслом.

И поэтому, прыгнув вбок, по диагонали, в сторону от моста, я укатываюсь на добрую полусотню метров.

Снег в ушах и за воротом, ссадины на лице, снова резкая боль в колене, потеряна шапка – но это ерунда.

У машины Петя орет:

– Жоржик‑на! Ты кретин!

Вскидываю правую руку.

Браслет на запястье вибрирует и издает резкий, противный писк. Надеюсь, те двое его тоже слышат. Предплечье пронзают уколы электротока, но это неважно. После Жориного ножа в бедре – ерунда!

Браслет отсылает сигнал, что Егор Строганов самовольно покинул ту территорию, на которой ему разрешено находиться. И я сейчас искренне хочу верить, что этот сигнал моментально получит полиция сервитута Седельниково, или как он там, и они немедленно захотят наложить на меня ответственность, пускай даже уголовную. Очень надеюсь!

– Жорик, атас!

Со стороны сервитута – мне с речки хорошо видно – на мост вкатывается «Урса». Из окна торчит Гром, который – тах‑тах‑тах! – садит в сторону «Детских праздников» из чего‑то скорострельного.

Петя взмахивает рукой… Вспышка и громкий хлопок. По мосту расползается черный дым, «Урса» со скрежетом тормозит, но влетает в облако.

Через несколько секунд дым развеивается, а вернее – его уносит! Внедорожник стоит поперек полосы, Гром вывалился наружу, продолжая шмалять в сторону злоумышленников… только тех у машины уж нет. И Петя, и Жора с распоротой щекой, схватив какие‑то рюкзачки, стремительно исполняют тот же маневр, что и я – только с другой стороны дороги. Бегут! Но не на речку, а в лес. Я бы даже сказал, ускользают – потому что по рыхлому снегу они движутся очень ловко: вот только что прыгнули в кювет, и уже где‑то в кустах!

– Стоя‑я‑ять!!! – орет Гнедич, тоже выпрыгнув из машины.

Делает пасс – и там, куда ломанулись Петя с Жорой, взметается буран. Теперь уж точно ни черта не видно! Киборг опускает оружие.

…Минут через пять Гром подводит меня к «Урсе», оказав помощь с тем, чтобы подняться по склону.

Ноги у него оказались тоже металлические – ну по крайней мере, ступни. В снег погружались так глубоко, что со склона Гром при всем желании не скатился бы. А мне, когда схлынул адреналин и эффект бодрящего «чая», стало совсем хреново – сам бы обратно не влез. Браслет перестал пищать и пускать электрические разряды, едва я приблизился к трассе.

Дядюшка суетится, всплескивает руками:

– Егор! Магическая сила, Егор! Сколько крови успел потерять, а? Живо, живо в салон! Я сейчас подлечу…

– Ты умеешь? – выталкиваю я из себя, плюхаясь на кожаное сиденье.

– Да уж как‑то справлюсь! Не целитель, но первую помощь… Врачеств тебе положу, утоляющих черные боли!

Тоже забравшись в машину, опустив ладони мне на ногу, он хмурится, потом становится бледен.

Я снова чувствую, как… лучшеет. Таким же неестественным образом, как от «чая», только теперь от сырой саирины, которой дядя со мной щедро делится, залечивая все травмы этим универсальным средством. Я уже достаточно знаю о магии, чтобы понимать: так делать нерационально.

– Хватит, Николай. Себя‑то побереги.

– Ерунда, – отмахивается Гнедич, – ты не гляди, что я этак побледнел, я просто рыжий. И вообще, там в бардачке «батарейки». Ты сейчас не усвоишь эфир, а я‑то могу! Уф.

– «Батарейки», – хмыкаю я, – штуки дорогие. – Точно знаю.

– Чепуха, Егор! Если их сейчас не использовать – то когда? И вообще, – он подмигивает, – не забывай, мы же Строгановы! Где можно, зальем деньгами, лишь бы так можно было… Ну, тебе получше?

– Уф… Лучше, ага. Почти нормально.

Плечо и колено абсолютно перестали болеть, и даже бедро там, где меня тыкал Жора, ведет себя хорошо. Рана словно закрылась сама собой. «Залить деньгами» иногда бывает очень удобно.

– Чего эти гады хотели, Егор? Ты понял?

Кривлюсь:

– Ну так, немножко… Расспрашивали про юридические аспекты одной старой сделки.

Гнедич глядит вопросительно, потом хмыкает:

– Ладно… В имении подробно расскажешь, как в себя придешь. Мне и тетке. Хотя, знаешь, Ульяну лучше не волновать без нужды, она – барышня чувствительная…

– Угу.

В машину возвращаются Гром и гном.

– Ну‑у? – теребит их дядя.

Щука машет рукой:

– Глухо, ушли разбойники. Зря ты буран поднял, Николай Фаддеич. Даже следов не осталось… А у этих, у них на рюкзачках, я приметил, снегоступы висели. Подготовленные, заразы! Обулись и – фьють! – ищи лису в лесу.

– Ч‑черт… А машину их осмотрел?

– Осмотрел, нету там ничего. Небось, в Омске арендовали ведро, чтобы тут бросить. Единственное, что подобрал – вот.

Гном кидает мне на колени холодную окровавленную отвертку.

– Твоё или ихнее, Егор?

– Моё…

– Я так и подумал. То есть кого‑то из них подранил?

– Немного…

– Куда ранил?

– Лицо зацепил, щеку распорол.

– Поделом татю, – приговаривает кхазад. – Жаль, с этого толку не будет – у таких стервецов всегда снадобья для регена в потайном кармашке. Но может, хоть шрам останется… Как говорится – Бог шельму метит!

Второй предмет, который гном демонстрирует – пластиковая стяжка.

– Ты снял?

– Да нет, как‑то она сама…

– На браслет на твой наползла потому что, – выносит вердикт кхазад, – от этого перекосилась, поэтому и слетела. Ну, вот такие нынче душегубцы пошли! Невнимательные. На твое счастье.

Поворачивается к Гнедичу.

– В общем, Николай Фаддеич! Я бы эти штуковины местным законникам и не показывал. Толку от того нам не будет, только задержка лишняя. Так, в общих чертах обрисуем им ситуацию… Небось, с сервитутских будет довольно. Кстати, вот и они, гляньте! Катят.

По мосту в нашу сторону едет тачка грозного вида. Тоже внедорожник, официального вида – на борту белый орел в черном круге и надпись «Policiya», – но как будто немного из «Безумного Макса». Бампер какой‑то странный, чересчур массивный, с шипами и крюками. На крыше… Гм. Пушка у них на крыше! Внушает.

– Одна машина на весь сервитут, небось, – ворчит гном, – а уж явились, не запылились.

– Кстати, про полицию, –подхватываю я. – Я, выходит, закон нарушил? Может, меня дальше теперь не пустят? Вернут в колонию?

Гнедич машет рукой.

– Пустое! На первый раз просто заплатим штраф. Это же сервитут! Щука прав, их тут вообще мало волнует всё, что снаружи стены творится. Потерпи еще полчаса, Егор – и поедем дальше. Восемьдесят километров до Тары осталось. Там в усадьбе тебя приведем в порядок. Главное – жив остался. Можно стяжать и прекрасных коней, и златые треноги, душу ж назад возвратить невозможно, души не стяжаешь! Верно?

– А я тебе, кстати, кофе принес, – заботливо гудит киборг. – Вон, стакан в дверце. Это твой! Хотя здесь кофе не тот…

Полицейская тачка останавливается перед нашей, оттуда вылазит усатый дядька в фуражке, в темно‑зеленой шинели и валенках. Идет к «Урсе».

– Из наших, – замечает киборг, – с имплантами. По движениям вижу.

Киборг в валенках, с ума сойти можно…

Во вздохом откидываюсь на сиденье.

– Николай. Самый главный вопрос – а кто это был, а?

Гнедич поднимает рыжую бровь, глядит на меня сквозь пенсне.

– Откуда ж я знаю, кто? Наемники, лихие людишки… Я, Егор, знаю только, кто их послал!

Теперь моя очередь молчать вопрошающе.

– Известное дело, Бельские!

Глава 5
Когда все дома

Почему‑то я ожидал, что усадьба Строгановых окажется изящным белым палаццо, раскинувшемся на живописных холмах. Глупо – пора бы уже привыкнуть к сибирским реалиям. Разумеется, уперлись мы в забор, причем какой! Высоченный частокол из черного мореного дуба. Колья заострены кверху, в высоту – метров пять. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что бревна‑то не простые. Древесина испещрена серебряными прожилками, которые складываются в сложные орнаменты, напоминая то ли морозные узоры, то ли старинные обереги. Прожилки слабо светятся в сгустившихся сумерках.

Ворота – две огромные, словно кованых из черненого серебра створки. Над ними перемигиваются многочисленные индикаторы охранной системы.

– Скажи «друг» и входи, – в голосе искина явственно сквозят ехидные нотки.

– Да друзья мы, друзья, друзьее некуда, – бурчит Николай Гнедич. – И кто только до сих пор использует прошивки с заезженным илюватаристским юмором…

– А раз друзья, то не сочтите за обиду пройти досмотр! – торжествующе заявляет искин. – Прошу выйти из машины… О, рада приветствовать вас, молодой хозяин! Добро пожаловать домой.

Последняя реплика относится только ко мне. Остальных просветили полудюжиной лучей разных красивых оттенков – причем наверняка они были спецэффектом, а настоящее сканирование шло незаметно. Похоже, Строгановы всерьез относились к идее «мой дом – моя крепость». Хоть это в итоге и не помогло…

От ворот вполне традиционная аллея ведет к просторному деревянному терему с многочисленными изящными башенками. Резные наличники слегка светятся и прямо‑таки фонят эфиром.

С высокого крыльца навстречу нам выбегает молодая женщина, которую я узнаю с полувзгляда – и внутренне подбираюсь. Нет, разумеется, никакой угрозы тетка Ульяна для меня не представляет. Но, похоже, она была единственным человеком, который действительно знал и любил местного Егора Строганова. Имитировать его поведение я не собираюсь, так что Ульяна мгновенно просечет подмену.

Она крепко меня обнимает и шепчет:

– Я так скучала, Егорушка! Мы скоро поговорим обо всем, скоро!

Как и в унаследованных воспоминаниях, Ульяна оказалась статной, чуть в теле девушкой с простым, открытым лицом. Носит она джинсы, толстовку и, к моему изумлению, жемчужный кокошник – он странно сочетается с небрежно собранными в высокий конский хвост волосами. Но недоумение тут же развеивается – кокошник оказывается пультом управления домашним искином. Ульяна касается жемчужины и командует:

– Домнушка, накрывай на стол – гости на пороге.

– Бегу со всех ног, барышня, – ворчливо отзывается искин. – Трясутся старые косточки, волосы струятся назад.

Косточки и волосы. У искина. Нескучно живут Строгановы!

Ульяна чинно здоровается с Гнедичем, задает дежурные вопросы. Как дорога, как погода, как Васюганье – тихо себя вело или опять пришлось на магдвигатель переключаться? Николай отвечает обтекаемыми фразами – не хочет с порога беспокоить хозяйку историей моих злоключений.

В просторном холле, над изящной раздвоенной лестницей с резными перилами, висит портрет Парфена и Таисии Строгановых. Вид у обоих суровый, торжественный – словно они знали, что портрет будет использован как траурный. Оба уже официально признаны скончавшимися – три года прошло с их исчезновения…

– Вашу шубу, молодой хозяин, – вкрадчиво шепчет искин, когда из стены выдвигается вешалка. Только тут соображаю, что мои джинсы разрезаны самым неподобающим образом.

– Я к себе сперва, надо привести себя в порядок с дороги.

– Разумеется, Егорушка, – кивает Ульяна. – Ты дома, здесь все будет, как тебе любо.

Я, конечно, без понятия, где тут моя комната, но искин Домна охотно подсказывает, причитая:

– Давненько вы родные покои не навещали, молодой барин, ужо и в собственную горницу путь‑дорогу позабыли.

Перебор с просторечиями, не? Я бы Домнушку перенастроил. Но коли Ульяне таково любо…

Горница Егора меньше всего напоминает комнату подростка. Казарменный порядок могли навести слуги, но нет никаких постеров, игр, комиксов… Только полка учебников по высшей математике и, неожиданно, виниловый проигрыватель, рядом стопка пластинок в конвертах. Это плохо сочетается с наполняющим усадьбу хайтеком. Наверное, Егору просто нравился винил.

На тумбочке ровным рядом выложены сложные многомерные головоломки – я бы с самой простой из них возился неделю, и то не факт, что управился бы. Нет, ну какие же мрази те, кто подставил безобидного и беззащитного больного паренька! Формально его, конечно, Мося убил. Убил, только не хотел! Та искра и правда была случайностью – я долго за Мосей наблюдал и понял, что он это не контролирует. А вот хотели  Егора убить – и сделали это руками Моси – другие разумные. Те, которые его сюда засунули – именно с этой целью! Но если Егор с его интровертностью даже в приличных школах мгновенно становился парией, то в колонии он был обречен. Причем на самом‑то деле суд вынес еще относительно мягкий приговор – по меркам Государства Российского Тарская колония была довольно гуманным пенитенциарным заведением, без телесных наказаний, работы на износ и каких‑то особенных унижений. Я не понимал одно время, почему Егора с его психическим расстройством не отправили в профильную лечебницу, но потом выяснил, что психушек для магов попросту не существует, эти вопросы решаются куда суровее. Существование ходячих ядерных бомб, которые не способны себя контролировать, недопустимо.

Наскоро принимаю душ и переодеваюсь в вещи Егора – никаких толстовок и джинсов, только формальные строгие рубашки и брюки. Едва заканчиваю одеваться, в дверь стучат. Ульяна:

– Егорка, можно к тебе?

– Заходи!

Тетка снова обнимает меня, берет в ладони мое лицо. Она почти светится от счастья, а у меня на душе кошки скребутся. Сейчас эта славная девушка поймет, что мальчика, к которому она была так привязана, больше нет.

Но происходит другое.

– Не бойся говорить, я Домнушке велела камеру выключить… – шепчет Ульяна. – Я уже и по письмам поняла, и по тому, как ты теперь держишься… Егорушка, у тебя получилось? Ты обменял ? Все, чего тебе не хватило – обменял ?

Ого, так Ульяна тоже знает про Договор. Секрет Полишинеля, видать. Наверное, тех кровавых клоунов интересовал не столько он сам, сколько способ его передачи…

Врать доброй девушке не хочется, поэтому отвечаю обтекаемо:

– Все хорошо, Ульяна. Ты же сама видишь. Со мной теперь все хорошо.

– Разве ж от йар‑хасут бывает хорошо? – девушка хмурится. – Что они стребовали взамен?

Ответ приходит сам собой:

– Память. Я заплатил почти всей своей памятью. Общие вещи помню, навроде школьной программы. А свою жизнь – урывками.

– Это ничего, ничего, Егорушка, – Ульяна снова сияет. – Главное, что тебе душой бессмертной не пришлось пожертвовать. А память восстановим, я тебе все‑все рассказывать буду. Только бы нам с тобой не расставаться больше… Николенька прямо пока не обещал, но намекает, что есть способы. Но теперь пойдем же к гостям, неприлично так долго заставлять их ждать.

К гостям так к гостям. Спускаемся в столовую – и мое внимание тут же полностью поглощает накрытый персон на двадцать, наверное, стол. Он весь уставлен разнообразной снедью. Рыба, соленья, одного только сала четыре вида, а по центру – огромная супница с пельменями. В медном самоваре – пряный сбитень, морсы в хрустальных графинах отливают рубиновым. Все ароматы затмевает невероятный запах свежеиспеченного хлеба. И это после трех месяцев на скучном казенном харче и долгой дороги… Должно быть, урчание в моем животе слышно от самой трассы.

– Пожалуйте к столу! – улыбается Ульяна.

Немыслимым усилием воли отрываю взгляд от еды и сосредотачиваюсь на гостях. Их трое, но два лица новых. Щуку и Грома к господскому столу не позвали, должно быть, они в статусе прислуги и харчуются при кухне.

Другие двое – мужчина средних лет в строгом деловом костюме и бабуля божий одуванчик с пушистой шалью на плечах. Николай встает и представляет сперва меня, потом их:

– Фаддей Михайлович Гнедич, мой батюшка. Олимпиада Евграфовна – бабушка.

Надо же, как плотно Гнедичи здесь обосновались, даже бабулю притащили…

Ульяна гостеприимно хлопочет, расхваливая кушанья, хотя не то чтобы они в этом нуждались – для меня так точно. Налегаю на красную рыбку и моченые помидоры – красота!

Фаддей Михайлович разливает по рюмкам водку. Качаю головой:

– Не пью.

Мысленно добавив «с теми, кому не доверяю».

Фаддей равнодушно накладывает себе еду с ближайших блюд – даже, кажется, не выбирает.

– Слава Богу, что ты стал воздерживаться от мясного, Фаддеюшка, – кудахчет бабуля. – При твоей подагре это смерти подобно.

– Благодарю за заботу, маменька, но эта напасть более меня не терзает, – ровным голосом отвечает Фаддей.

– Какая благодать, когда семья собирается вместе, за одним столом, – блеет бабуля. – Егорушка, мы так за тебя переживали… Я каждый день перед образом святого Элронда свечки ставила.

– И в более практическом плане наша семья оказывала тебе содействие, – добавляет Фаддей Михайлович. – Мы наняли пятерых адвокатов, пытались доказать, что ты совершал необходимую самооборону… Но, к сожалению, следствие установило, что угрозы ничьей жизни от этого мерзавца не исходило. Так что защита смогла обосновать только состояние аффекта, в котором ты находился на момент совершения преступления.

Интересно, этот Фаддей всегда разговаривает канцеляритом? На редкость блеклый дядька, чуть отвернешься – и мигом забываешь, какое у него лицо. И как только от него произошел такой эмоциональный сын?

– Это было позорище, а не суд! – горячо говорит Николенька, не забывая подкладывать себе на тарелку закуски. – Подонок фон Бахман оскорбил Ульяну, задел твою дворянскую честь! Ты имел полное право убить его на месте. Это же была пусть не совсем по формальным правилам проведенная, но все же дуэль! Должно за братьев сражаться и за жен прекраснопоясных!

И, проглотив с вилки маринованный гриб, дядюшка добавляет:

– И за сестер, и за теток!

Приподнимаю бровь. Не особо разбираюсь во всех этих дворянских заморочках, но вряд ли внезапное убийство не защищающегося человека может быть по каким‑либо кодексам квалицировано как дуэль. Похоже, новоявленные родственнички просто льют мне в уши. И где они были, все такие нежные да заботливые, когда не способного за себя постоять Егора избивали ногами в грязном душе? Не бесправные рядовые граждане ведь – дворяне, маги, владельцы крупных угодий.

– И как же ты, Ульянушка, опростоволосилась, что в свой дом допустила эдакого низкого, подлого человека… – гундит бабуля. – Где только была гордость твоя девичья…

– А попробуйте вот эту нельму, – громко говорит Ульяна и с отчаянием смотрит на Николая. Тот успокаивающе кивает ей и принимается вовсю ухаживать за бабушкой, накладывая на ее тарелку закуски и отвлекая от неудобных тем.