Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

– А ч-чего же не стоит-то?

– А того, что сама система – актив, масса, отрезки – она останется. Тут ничего лучше придумать нельзя. И преступления у каждого за душой – они останутся. Все это паскудство в людях, в смысле в разумных – никуда не денется. Так стоит ли стараться, а? Всё имеет свою цену, и на хрена мне ее платить? Может, лучше и правда в стену, и гори оно все огнем, а?

Я, конечно, комедию для Данилы ломаю… ну почти. Притворяться несложно – не то чтобы таких мыслей у меня на самом деле не возникало.

– Не знаю, Егор, – неуверенно говорит наш добровольный изгнанник. – Наверное, всё-таки стоит п-пробовать. Даже если не получается ничего. Всё равно это лучше, чем даже не п-пытаться. Разумные стоят т-того, чтобы за них бороться.

Улыбаюсь, встаю на ноги, протягиваю Даниле руку.

– Я попытаюсь. Только и ты попытайся, лады? В конце концов, стены везде есть, уйти всегда успеется. В тебе разумные тоже нуждаются. И они, наверное, стоят того, чтобы за них бороться.

* * *

Вектра утирает рукавом слезы и обнимает Данилу – умытого, подлеченного, переодетого в новую, не нашего образца полевую форму, с собранными в хвост патлами.

Вот как, спрашивается? Они же оба в браслетах, с Данилы эту штуку не сняли пока, Усольцев бумаги какие-то не дооформил – сейчас заканчивает.

Степка ревниво зыркает на Данилу: ну-ну. Дон Жуан носатый, герой сразу двух френдзон.

Немцов закатывает глаза:

– Будем считать, что я этого не видел. Но, Вектра, еще раз замечу махинации с браслетом – оштрафую на десять баллов. Ведь этот контур ради вашей же, девушек в смысле, безопасности установлен…

Из холла доносятся оживленные голоса и смех. Собираюсь пройти туда, но Данила придерживает меня за рукав:

– П-погоди, Строгач, покажу тебе кой-чего…

Уходим недалеко – в ту самую кладовку, где отрезки разбирались с Немцовым. Приятных воспоминаний мало… но, в конце концов, место как место. И ничего тут не изменилось. Забитые ветхими швабрами и ведрами полки все так же прогибаются под тяжестью хлама. В углу, на запыленном цементном полу, ржавеет гора полупустых банок из-под краски. Пахнет затхлой сыростью. Спрашиваю Данилу:

– На что тут любоваться?

– Присмотрись, – паренек явно нервничает. – Ну, у меня должно было получиться, ты д-должен увидеть!

Пристально вглядываюсь в груды старья и желтоватую от влажности штукатурку – ровным счетом ничего примечательного. Это что, глупая шутка? Или подстава? Вот от кого не ожидал, так это от Данилы-Тормоза… Но тут колония, расслабляться нельзя.

– Не так, – отчаянно шепчет паренек. – Прикрой глаза на пару секунд и п-посмотри как бы мимоходом, не фокусируясь…

Вздыхаю, но делаю как он сказал. Напротив меня, между косыми полками и грудой хлама, проступает контур… похоже на дверь, небрежно нарисованную мелом. Шагаю к ней, кладу руку на символическую ручку – и стена поддается, дверь приоткрывается. Из проема тянет холодом и каменной пылью.

– Эту дверь можешь видеть только т-ты, – поясняет Данила. – Ну и я еще, но меня здесь не будет. За ней много всего, р-разное. Если я верно понимаю, всё это принадлежит твоей семье. Не знаю, п-почему у тебя не было туда доступа. Теперь – есть. Но б-будь осторожен, там местами уже аномалия, и бродят… всякие.

Прикрываю дверь. Любопытно очень, но Данила прав, вылазки на ту сторону – дело серьезное. Да и с йар-хасут не стоит связываться, пока точно не решил, чего хочешь и чем готов расплатиться.

– Спасибо тебе, Данила.

– Ты не должен б-благодарить, – смущается паренек. – Ты мне помог, я тебе должен был… А отсюда не стоит просто так уходить, не рассчитавшись с д-долгами.

В холле весело, шумно и мусорно. Все заставлено бутылками газировки, коробками с пирогами и пончиками, бутербродами с кругляшами розовой колбасы. Алька захотел проставиться напоследок, и Усольцев одолжил ему денег на продукты из города – под первое жалованье. Вопиющее нарушение распорядка, но заезжему опричнику из Чародейского приказа персонал перечить не посмел.

Данила, робея и спотыкаясь, выходит в холл – его встречают приветственным ревом, хлопают по плечу, наперебой угощают.

Я тоже беру пластиковый стаканчик теплой газировки с каким-то эльфийским названием – похоже на наш «Байкал», но травянистый привкус ядренее. Любуюсь оживленными лицами парней и девчонок, без следа привычных уже подавленности и безразличия.

Сегодня праздник – двое из нас безопасно выходят в большой мир. Это общая победа – в отправке послания Усольцеву участвовали все.

Вот только как бы эта первая победа не оказалась и последней. Уже сегодня вечером Бледный, Карлос и Гундрук возвращаются в казарму.

Глава 23
Одно из трех

– Значит так, – Карлос говорит негромко, как бы даже через губу, всем своим видом старательно транслируя железобетонную уверенность в себе и легкое презрение к окружающим. – Многовато у нас стало бардака в последнее время. Стоило на пару дней оставить вас без присмотра – вы совсем перестали висяки отрабатывать. Здесь так дела не делаются. За каждый пропущенный рабочий день долги удваиваются. Возражения есть?

Дверь казармы сегодня закрыта – Немцов в холле не ночует. Это, на самом деле, я его попросил, причем убедил с трудом. Потому что, как то ни странно, кое в чем Карлос прав – мы не можем откладывать решение наших проблем вечно. Они меня все равно где-нибудь прижмут, так что лучше уж разберемся при всех. Потому что эти дела касаются всех.

Выхожу вперед:

– Возражения есть, Карлос. И даже не против удвоения долга – против долга как такового. С какого перепугу тебе вообще кто-то что-то должен? С того, что ты эффективнее всех лижешь жопу Дормидонтычу?

За спиной Карлоса высится громада Гундрука – могучие лапы скрещены на груди, звероподобная морда непроницаема, как пожарный щит. Рядом – Батон и удивительно быстро прощенный за предательство Бледный. Моська, как обычно, суетится вокруг Карлоса с термокружкой.

Карлосу надо спешить – восстанавливать пошатнувшийся авторитет. Но надо спешить и мне – пока ребята еще помнят, как им удалось добиться свободы и безопасности для двоих из нас, пока не впали снова в привычное безразличие к собственной судьбе.

Обвожу казарму взглядом. Никто не спит и не валяется, все на ногах. Многие втянули головы в плечи и прячут глаза, пытаются вжаться в стену, укрыться за койкой – любым способом остаться в стороне. Бугров и отрезки – в углу, отдельной группой, хмурые и напряженные. Кроме Бледного.

Обращаюсь сразу ко всем:

– Почему вы даете этой шобле на себе ездить? Позволяете им распоряжаться вашим трудом, вашим рейтингом – а значит, вашим будущим? Это же вы сами подарили им такое право. Никакого другого источника полномочий у них нет.

– А тебе кто подарил право мутить воду, Строгач? – Карлос выдавливает из себя усмешку. – Таков порядок, и мы его поддерживаем. И раз по-хорошему ты не понимаешь, придется объяснять по-плохому. Пока не поймешь. Ради общего блага. А значит, в конечном итоге, и твоего.

Смотрю ему прямо в глаза:

– А я ведь тебе жизнь спас, Карлос.

– Ну и лошара! – Лишь невероятным усилием воли маг льда удерживается от того, чтобы перейти на визг. – Иисусик нашелся! Терпила! Слабак! Только трындеть горазд… А, вон еще простынками Гундрука закидал, клоун хренов. Нет за тобой силы, Строгач. А значит, ты – не проблема.

В чем-то он опять прав – его проблемой не должен быть я один. Снова обвожу казарму взглядом – ребята еще больше сникают, сутулятся, вжимаются в стены. У Степки лицо подобно плакату «А я же говорил!» Тихон что-то горячо шепчет, но отрезки все как один смотрят на Бугрова, а тот коротко качает головой: «нет, не вмешиваемся». Слабаки… не то чтобы я на них всерьез рассчитывал, но как-то верил в их бунтарский дух, что ли. Вот будь здесь Аглая, она бы их застроила. Но девочкам не место в мужской казарме и в мужских разборках.

Снова обращаюсь ко всем:

– То, что здесь заведено – не порядок. Порядок – это когда каждый за свои поступки держит ответ и получает награду. А вы просто работаете задарма на обогащение Дормидонтыча и рейтинг Карлоса. Самим-то не тошно?

Все упорно молчат. Значит, в этот раз не удалось их пронять. Вбираю в себя эфир: придется драться. Да, со всей шайкой разом мне не справиться, но не убьют же они меня.

– Бесполезно, – торжествует Карлос. – Порядок есть, и он всех устраивает. Кроме, почему-то, тебя, Строгач. Но мы это поправим. И не таких обламывали…

Карлос шагает в сторону, освобождая дорогу Гундруку. Однако громадный орк не шевелит ни единым мускулом. В глубоко посаженных желтых глазах отражается напряжение. Наконец Гундрук высоко поднимает голову и в гробовой тишине произносит:

– Вот ты все время за порядок затираешь, Карлос… С первого дня-на мне в уши лил – мы, ска, защищаем порядок. Но ведь порядок – это то, о чем говорит Строгач. Чтобы каждый за себя держал ответ. А еще Строгач мне жизнь спас. Свою жизнь я ценю. И с кракозяброй той мы вместе дрались, когда эта Бледная погань сдристнула-на, а ты, Карлос, чуть не сдох. Так почему слабак – он, а не ты-на?

– Потому что он – один, – голос Карлоса едва не звенит от льда.

– Он не один, – отвечает Гундрук и подчеркнуто медленно, держа ладони открытыми, идет ко мне. По пути, не глядя, сшибает Моську с его термокружкой и еще пару ребят, подвернувшихся под ноги. Секунду смотрит мне в глаза, улыбается краешком пасти и встает у меня за плечом.

С первого дня я пытался донести до ребят, что можно жить по-другому. На ком-то должно было сработать – хотя не ожидал, что первым окажется Гундрук. И это разом меняет весь расклад. Гундрук – самый сильный в группе боец, вне конкуренции. Да, толпой его можно вальнуть, но потом-то он найдет каждого, прятаться тут особо негде… И хотя все здесь – маги, но уруки как раз слабо восприимчивы к магии.

Батон срывается с места и быстро, не говоря ни слова, переходит мне за спину. Мося словно телепортируется – только что был где-то там, а теперь уже возле меня, сжимая в руках термокружку.

– Да пошли вы все нах! – визжит Бледный. – Чума на оба ваши дома!

И покидает центр казармы, отходит к самой пустой стене. Ишь, образованный какой эльф, даже в стрессовый момент цитирует классику.

Карлос остается один. К его чести, смятения он не выказывает, продолжает смотреть мне в лицо спокойно и презрительно – и не скажешь, что в одну минуту потерял влияние, на которое впахивал год. Интересно, надолго ли хватит его невозмутимости? Теперь мне даже Гундрук не понадобится, я сильнее Карлоса и физически, и как маг – понял это на занятиях Немцова. Главное – по голове не бить, чтобы не вырубился. Избивать методично, без спешки, с оттягом. Превратить экзекуцию в яркое увлекательное шоу, которое все надолго запомнят. Ронять в смешные нелепые позы, позволять подняться и снова ронять. Не убивать, конечно, и даже не калечить фатально – но довести до состояния, когда Карлос всей душой поверит, что я потерял берега. Заставить захлебываться кровавыми соплями, звать маму, лизать мои ботинки…

Вот только это все не мои сладкие фантазии. Никогда ни для кого такого не хотел. Может, если бы надо мной самим издевались, я стремился бы отомстить… кому угодно. Но чего не было, того не было.

Карлос смотрит на меня – прямой, бледный, отчаянный.

Обращаюсь не к нему, а ко всем:

– У меня есть план, как нам раз и навсегда прекратить этот бардак с отработками. Чтобы каждый был обязан выполнять только общий урок – два амулета. А все, что сверх, пойдет нам в зачет и по рейтингу, и по деньгам. Хотите нормальную обувь? Снарягу для выходов в аномалию? Чай приличный в холле?

Вообще-то в моем списке приоритетов на первом месте учебники и книги, но я популистски называю то, что вызовет больше энтузиазма у народной массы. Впрочем, неизвестно, что убедительнее – мои слова или громада Гундрука у меня за плечом.

– Мы можем добиться этого всего, – продолжаю, когда радостный гул стихает. – С помощью для Альки и Тормоза у нас же получилось! И тут получится. Но надо, как тогда, всем вместе действовать. Вот, я пару тетрадей и пачку ручек в классе спер. Разбирайте. Как что писать, сейчас объясню… Девчонки поддержат, им всякие вещи еще нужнее, чем нам. Понадобится участие всех, – поворачиваюсь к Карлосу, – и твое тоже. Ты тут всё и всех знаешь. Характер, мозги и яйца у тебя есть. Федор Дормидонтыч к тебе прислушается. А у нас есть, что ему сказать. Согласен вести переговоры от лица всех?

Карлос колеблется всего пару секунд. На одной чаше весов – возможность сохранить лицо и даже отчасти лидерскую позицию. На другой – познакомиться с кулаками Гундрука с ранее неизведанной, так сказать, стороны.

– Согласен.

Ни малейшей симпатии к этому говнюку я не испытываю, но умножать его на ноль было бы слишком расточительно. Серега Карлов – один из немногих здесь, кто не сдался, не поплыл по течению, а упорно боролся за свое будущее и вытягивал, пусть из корыстных соображений, близкое окружение. Такими кадрами разбрасываться нельзя, надо только направить его волю в правильную сторону.

– Отлично. Сейчас подробно объясню, что надо будет говорить…

* * *

Гундрук отжимается на брусьях. Конструкция скрипит, но выдерживает. Для всех строили!

Считаю:

– Девяносто… Лопатки вместе. Хорошо, молодец. Девяносто четыре. Спину не кругли, это лишняя нагрузка на позвоночник. Девяносто семь. Еще немного. Сто! Отлично.

Довольный орк слезает с брусьев. Кожа на морде чуть темнее обычного – у человека это означало бы «раскраснелся».

Сидим на лавочке, выдыхаем. Скоро уже обед, а сразу после него – смена, которая определит исход нашей авантюры. Немного нервничаю, хотя карт в рукаве у меня достаточно. Но без ночного орочьего бунта ничего не срослось бы.

– Давно хотел спросить… Как так вышло, что ты, урук, так топишь за порядок?

– А ты наслушался, что уруки – прирожденные бунтари-на? – усмехается Гундрук. – Вот и я… наслушался. Мол, кто сильнее, тот и прав. Законы – для тех, кто в ствол не смотрел. Правда всегда за тем, кто последним на ногах стоит. Прочее – туфта для лохов. Меня этим с детства пичкали. Клади с прибором на правила, презирай систему, а шаг влево, шаг вправо – зашквар. Я по малолетству слушался. А потом… взял и послал это все.

– То есть ты… взбунтовался против обязательного бунта?

– Типа того-на. Сказал своей банде: хочу нормально жить, без суеты этой – и буду, хоть вы что делайте. Пиджак стал носить, понял? Хотя в тюрячку, ска, залетел все равно – за друганов вписался, так уж фишка легла. Сам в осадок выпал, когда на следствии во мне мага признали – все думали, просто сильный и ловкий такой уродился, а тут вдруг какой-то эфир… Здесь тоже охренел поначалу среди… этих всех. Обычно-то уруки только с уруками тусуются. По первости вообще не понимал людей всяких, эльфов, гоблинов… Вот Карлос мне и залил в уши, что закон и порядок – это как он говорит.

– Понимаю. А меня почему решил поддержать?

Вчера Гундрук назвал целых три рациональные причины, но я догадывался, что под всем этим лежит куда более простой импульс.

Орк хлопает меня по плечу – дружески, но мне приходится сгруппироваться, чтобы не слететь с лавки.

– Ну, дерешься ты зверски, Строгач. Технику, конечно, подшаманить надо, удары выточить… Займемся. Но главное-то у тебя есть, ты – тот самый отморозок, с кем хоть на стенку, хоть под броневик. Я ж помню, как ты на того лезвоящера кинулся… Когда Бледный совсем сбледнул, а Карлос тупо издалека свои стрелы метал – толку-то, в итоге? А ты… Об чём тут сомневаться? Порядок порядком, а добрая драка – первое дело.

* * *

– Нет, ну вы совсем берега попутали, по’эли⁈ – орет Шнифт. – Двадцать седьмой, как тебя там, Мося! Чего мышей не ловишь? Карлов, почему… простой на производстве? Вы тут что, на курорте, ять? Барами себя возомнили, бокалы с шампанским поставить некуда? Потрудиться, милостивые господа, не желаете?

Смена идет уже полчаса, а все как взяли по два амулета – так только с ними и работают. Многие уже закончили и теперь демонстративно плюют в потолок.

Составленное по всей форме донесение в Управление ОСИН подписали почти все, только отрезки отказались. Утром Вектра собрала подписи у девчонок. Донесение составлено в пяти экземплярах, один из которых хранится сейчас у меня, второй – у Карлоса, а остальные три старожилы запрятали так, что, по их уверениям, никакой обыск не раскопает.

Шнифт, которого все в упор игнорируют, шипит что-то в рацию и через пару минут заявляет:

– Карлов – к господину начальнику колонии! Сейчас, бегом, по’эл⁈

Проходя мимо меня, Карлос ловит мой взгляд и едва заметно кивает: все идет по плану.

Прошлой ночью я битый час объяснял Карлосу, что именно ему надо будет сказать господину начальнику колонии Федору Дормидонтовичу Беломестных. Суть этой схемы мы с Немцовым и Усольцевым прорабатывали полдня. Андрюха отправил со своего планшета целую пачку запросов – у него, в отличие от нас, был выход в сеть – и поднял какие-то знакомства, а Немцов с его опытом государственной службы все эти аппаратные игры систематизировал. Мне осталось только вызубрить названия инстанций – всякие Приказы, Управы, Столы, Департаменты – а еще должности и фамилии заинтересованных лиц.

Цель была в том, чтобы выявить недоброжелателей администрации колонии и лично Беломестных среди местных чиновников. Тех, кто, во-первых, будет счастлив получить компромат, во-вторых, сумеет грамотно им распорядиться. Если наше донесение о нарушении Устава с целью личного обогащения ляжет на нужный стол – на карьере Беломестных можно будет ставить крест. Более того, у него появится превосходная возможность изучить пенитенциарные заведения, которые он возглавлял, изнутри. Если до этого вообще дойдет – наказания за казнокрадство в Государстве Российском весьма суровые.

Да, ничто не помешает Беломестных прямо сейчас запереть бузотеров в карцере, а особо отличившимся даже организовать несчастный случай; все осознавали, что такой риск есть. Но это никак не отменяло плановой инспекции, которая прибудет уже послезавтра, а кто из инспекторов шпионит на враждебную Беломестных партию, нашими стараниями знали теперь все воспитанники и воспитанницы.

Я доходчиво донес до Карлоса, что если он переметнется на сторону Дормидонтыча – это ровным счетом ничего ему не даст. После того, как от него публично открестилась вся банда, его авторитет в колонии полностью зависит от меня. И даже если он каким-то образом нейтрализует нас с Гундруком, былого влияния ему не вернуть, а кулаки бывают не только у орков.

С другой стороны, на место Карлоса в иерархии я не претендую. Он по-прежнему может оставаться старостой группы «Буки» – если только станет вести ее в том направлении, которое укажу я.

В общем, Карлоса я сейчас не опасался – он был кем угодно, но только не дураком. Скверно, что дураком мог оказаться Дормидонтыч. Если спесь окажется в нем сильнее инстинкта самосохранения – тем хуже для него, но и для нас тоже плохо, вот в чем проблема.

Урок уже выполнили даже самые неторопливые воспитанники. Повисает тревожная тишина, которую прерывает вопль:

– Строганов!

Дормидонтыч впервые на моей памяти лично является в мастерскую. Он выступает во всей красе – мундир, ордена, какие-то аксельбанты… Подчеркнуто медленно иду ему навстречу:

– Да, Федор Дормидонтович?

Не по уставу, уставное обращение – ваше высокоблагородие. Но не думаю, что сегодня вдруг именно это станет проблемой.

– Ты что тут устроил? Это же бунт! – орет Дормидонтыч.

– О нет, это – не бунт, – выделяю интонацией слово «это». – Это – требование соблюдения наших законных прав. Труд воспитанников сверх обязательного урока должен быть отмечен и вознагражден. Глава семь, пункт одиннадцать Устава.

Теперь мы стоим рядом. Дормидонтыч понижает голос:

– У Строгановых нет больше власти в этих землях.

Я тоже отвечаю негромко:

– Во-первых, я сейчас про Устав, а не про Строгановых. Во-вторых – пока нет. Но жизнь – штука переменчивая. Нашему роду уже доводилось переживать и падения, и взлеты.

– Но ты осужден за убийство!

– Многие великие представители великих родов были убийцами, – в моем мире это точно так, уверен, что и в этом тоже. – Послушайте, вы же понимаете, что я мог и не устраивать этого представления, а тихо передать донесение… Карлов сказал, кому и куда. Но зачем это вам? И зачем это мне? Бельские поставили бы нового начальника колонии. А с вами, я полагаю, мы вполне можем сработаться.

На нового начальника колонии пришлось бы заново собирать компромат. И он мог бы оказаться не настолько глуп, чтоб нарушать Устав в открытую.

– Чего вы добиваетесь? – спрашивает Дормидонтыч.

Пожимаю плечами:

– Карлов вам изложил… Соблюдения законных прав воспитанников, только и всего. Переработки должны засчитываться в рейтинг и оплачиваются. Деньги можно будет потратить в лавке, которую нужно будет открыть. Ваши доходы несколько просядут, но не так критично, как вам сейчас кажется – вы наживетесь и на перепродаже продукции, и на наценке в лавке. А может, доходы не просядут вовсе, ведь ребята будут работать на себя, то есть охотнее, чем из-под палки. И им все равно нужен будет рейтинг. В долгосрочной перспективе вы в накладе не останетесь.

Лицо Дормидонтыча становится нежным и мечтательным – так выглядят люди, которые быстро подсчитывают в уме деньги.

Я с самого начала знал, что воспитанники все равно будут перерабатывать. Носовые кровотечения на сменах никуда не денутся. По существу, примитивный феодализм заменится примитивным же капитализмом. Но изменится одно: появится связь между приложенными усилиями и их результатом. Воспитанники получат шанс разучиться быть беспомощными.

– Я про другое спрашивал, – почти миролюбиво поясняет Дормидонтыч. – Лично ты, Строганов, чего добиваешься?

Это уже не риторический вопрос, и задан он без издевки. Отвечаю серьезно:

– Соблюдения фамильного девиза. Все должно иметь свою цену.

На выходе из мастерской ловлю на себе тяжелый взгляд Никиты Бугрова. Отрезки плотной группой стоят у него за спиной. Их, по ходу, больше, чем я полагал. Кажется, у меня теперь новый источник проблем.

Ничего, разберемся.

* * *

Сегодня я отменил свои самопровозглашенные факультативные занятия – Усольцев, как и обещал, прислал выдержки из уголовного дела Егора. Быстро понимаю, что Андрюха не соврал: развалить обвинение будет непросто, дело расследовалось весьма тщательно. Само по себе преступление никаких сомнений не вызывало – камера в кабинете засняла ссору, а эфирные слепки однозначно свидетельствовали, что заклинание, вырвавшее воздух из легких Александера фон Бахмана, было сотворено Егором Строгановым и никем иным. Ульяна давать показания против подопечного отказалась, но это по существу ни на что не повлияло.

Пара десятков экспертиз разного уровня – от уездного доктора до московских профессоров – исследовали возможное внешнее воздействие, которое могло подтолкнуть Егора к преступлению. Были проверены гипотезы о химическом отравлении, веществах, воздействующих на психику и различных видах магического вмешательства; не подтвердилась ни одна. Что бы ни толкнуло Егора на убийство – этот импульс определенно шел изнутри.

Другой консилиум установил, что Егор отдавал себе отчет в последствиях своих действий. То есть осознавал, что схлопывание легких человека приведет к его немедленной смерти. Тут оспаривать нечего – Егор был своеобразным юношей, но определенно не дураком, мыслил ясно и трезво.

Сам Егор утверждал, что момента убийства не помнит – что, по мнению психиатров, для аффекта достаточно типично.

Вот только я же помню, что в момент атаки он не думал ни о чем, действовал словно робот, которому отдали команду. Мыслей об ответе на зло насилием у него не возникало – не только в отношении этого пижона Александера, вообще никогда, ни в чей адрес; его сознание просто в эту сторону не работало. Значит, чего-то все эти многочисленные экспертизы не учли, что-то было пропущено. Нужно раскапывать жизнь Егора и искать, кто имел мотив и возможность навязать больному мальчику собственную волю…

В класс для самостоятельных занятий вваливается охранник и кладет на стол бандероль размером с мою ладонь:

– Строганов, посылка тебе.

Первая весточка из дома. Разворачиваю обертку. Внутри плотный, почти как древесина, сдержанно-рубиновый пласт пастилы. Втягиваю запах и вспоминаю состав – брусника, калина, черемуха. Никакого сахара – только мед для связки.

…Ульяна готовила пастилу сама – отбирала ягоды, томила их в русской печи, чтобы ушла лишняя влага, а потом долго мяла в глубоком корыте. В ее родной семье, благородной, но совсем небогатой, ничего зазорного не видели в том, чтобы работать руками. Ульяна сохранила эти привычки, даже став распорядительницей состояния Строгановых.

Отделяю от пласта ломтик – пастила чуть тянется на изломе. Отдает дымком, прелыми листьями и морозной рябиной. Вкус – суровый, настоящий: сначала бьёт по кислинке, а уже потом приходит медовое послевкусие, согревающее изнутри. Егор любил эту пастилу – как все, что Ульяна для него делала. Вечно разочарованных в нем родителей он боялся, сверстников дичился, и юная тетка, добрая и смешливая, была для него единственным человеком, с которым он чувствовал себя в безопасности.

Под пастилой – написанное от руки письмо:

'Милый Егорка! Каждый день молюсь и плачу о тебе. Если и в обычной школе тебе приходилось несладко, то как-то ты приживешься в колонии для преступников? Но Человек Иисус милостив, а рвачи Бельские не всесильны. Надеюсь, теперь мы сможем противостоять их омерзительным козням. Егорушка, у меня появился добрый и благородный друг, который обещает нас с тобой защитить. Большего в письме сообщить не могу – кроме того, что, даст Бог, получится устроить тебе на Рождество поездку домой. Вволю наобнимаемся, и тогда я все-все тебе расскажу.

Прошу тебя, не ходи без шапки на улицу и, что бы ни происходило, береги сон, от бессонных ночей ты становишься совсем плох. Сбереги себя ради меня, потому что я с ума схожу от тоски и тревоги.

Твоя тетка Ульяна'

Из обрывков воспоминаний Егора воссоздаю лицо Ульяны. Гордой холодной красоты старшей сестры ей не перепало, но она милая, оживленная, с хорошей светлой улыбкой. Сколько Ульяне сейчас – двадцать три года? Что там еще за «добрый и благородный друг» нарисовался? Трудно ли обвести вокруг пальца наивную, выросшую в глубинке девушку? Ульяна как могла защищала своего больного племянника, а сейчас, кажется, сама нуждается в защите. Значит, у меня есть дела не только в колонии…

Из коридора доносится шорох. Входит Аглая, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Можно к тебе? – спрашивает эльфийка с необычной для нее вкрадчивостью.

Как будто это мои личные покои, а не общий класс для самостоятельных занятий! У девчонок своего нет, их корпус маленький, поэтому сюда они приходят вполне официально.

– Конечно! Позаниматься хочешь? Тебе, может, помочь с математикой или с физикой?

Сам ощущаю в своем голосе преувеличенное какое-то дружелюбие. Честно говоря, не знаю, как относиться к Аглае после того, что произошло в той кладовке. Немцов, допустим, простил ее, но ведь он здесь – учитель. Учителя вообще не имеют права обижаться на учеников, это другого плана отношения. А я-то вроде бы Аглаин ровесник, хотя на самом деле старше… Не знаю, в общем, как с ней дальше общаться. Поначалу она мне нравилась, казалось, у нас есть точки соприкосновения – но потом ее перекинуло в дичь… У девушки явно проблемы, и если мы сблизимся, хотя бы даже просто как друзья, эти проблемы отчасти станут моими. А оно мне надо? Чего-чего, а проблем мне собственных хватает.

Черт возьми, эта красотка свой дом сожгла. Судя по ее статье, никто всерьез не пострадал, но я даже не знаю – она что-то для этого сделала или случайно повезло?

– Нет, я не уроками заниматься пришла, – говорит Аглая и садится не на один из стульев, а на парту прямо напротив меня, чуть сбоку. Поспешно сдвигаю в сторону свои бумаги. Форменные брюки на Аглае облегают круто изогнутое бедро и невероятно длинные ноги. – Я хочу принести тебе извинения за то, что случилось тогда, в кладовке.

– Слушай, ну, случилось и случилось. Ты не меня обидела, в конце-то концов, так что это даже и не мое дело. А я сам дурак, забыл про браслеты с их ограждающим контуром. Вот, мне тут пастилу из дома прислали, хочешь?

– Нет, пастилы я не хочу. А насчет браслетов…

Алая тянется ко мне, накрывает мою руку своей – горячей и удивительно нежной. Меня словно шибает током… но именно что «словно».

– Я попросила Вектру отключить ограждающий контур, – шепчет Аглая. – На час точно хватит… Melinyel.

От Аглаи пахнет морем и иссушенными на солнце травами. Тонкие пальцы пробираются под обшлаг моей куртки, массируя запястье нежно, но требовательно. Жар ее тела накатывает на меня волной, но это не лихорадка – эльфийка здорова, более чем. Интересно, как это ощущается, когда… Аглая едва заметно тянется, и теперь форменная ткань облегает великолепную грудь – верхняя пуговица уже расстегнута. Восемнадцатилетнее тело отзывается на приоткрывшееся с бурным энтузиазмом, и все становится совсем понятно и совсем просто.

Здесь есть симпатичные девчонки, но эльфийка безусловно превосходит их всех, она – само пламя, отлитое в безупречную форму. Очевидно, почему она пришла именно ко мне и именно теперь. Лучшая должна быть с лучшим, победитель должен получить приз – и прямо сейчас. Встать, взять ее за бедра, рвануть к себе…

Вот только Аглая – она же не приз. Она – живая девушка со своими проблемами… с кучей, черт побери, проблем. И какая-то из этих проблем привела ее сюда, на этот стол, и заставила принять эту соблазнительную позу – почти вынуждая меня просто взять то, что она так охотно, так жарко предлагает.

Настя бы так не сделала.

И я сам решаю, что мне брать, у кого и когда. Осторожно высвобождаю руку и отодвигаю стул.

– Ты замечательная девушка, Аглая, и заслуживаешь лучшего отношения – в том числе от себя самой. Не надо вот так – в пустом классе, с человеком, которого ты толком и не знаешь.

Аглая дергается, как от удара, прижимает колени к телу и обхватывает их руками.

– Так что, я даже для быстрого перепихона недостаточно хороша?

– Ты слишком хороша для быстрого перепихона. Не хочу, чтобы у нас получилась… просто еще одна выходка, о которой ты потом будешь жалеть. Послушай, здесь теперь многое будет меняться. То есть – я многое буду менять. Если мы сможем быть в этом вместе – как знать… когда получше узнаем друг друга. Ну, только не надо плакать, ничего плохого ведь не случилось. Мне нужна твоя помощь.

– В ч-чем?

– Хоть ты и девушка, а парни к тебе прислушиваются. В том числе отрезки, которые вообще никого не слушают. Потому что ты умная, сильная, решительная… и красивая тоже, конечно, хоть и не это главное. Мне нужно, чтобы мы с ними одинаково понимали происходящее. И я готов их выслушать, всегда. Мы уже не подростки, Аглая. Нельзя вечно противостоять жестокой реальности. Пора взрослеть и брать ее в свои руки. Да, все не получится сразу, будут издержки… это уж как водится. Я хочу, чтобы ты была на моей стороне. Вместе мы сможем изменить ситуацию.