Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 36 страниц)

Кому много дано. Книга 1

Глава 1
Ну конечно, тринадцать

– Одиннадцать, – мрачно сказала Ленка, явившись в дверном проеме.

– Что – «одиннадцать»? – я как раз выгребал вещи из шкафа и сестру слушал вполуха.

– Одиннадцатый раз за сегодня прислали мемчик, что третье сентября! Капец люди бесят!

– Да ладно, получай удовольствие! – хмыкнул я, пихая книги в рюкзак.

Ленка обожгла меня презрительным взглядом и удалилась. На её месте возникла мама.

– Егор, может, ты книги не будешь забирать? Они тут стоят на полке, никому не мешают… А на съемной квартире…

– Меша-ают! – завопил у мамы из-под руки Денчик. – Пусть забира-ает! Я хочу, чтобы вся комната моя была!

Я влепил братану символического леща, мама укоризненно покачала головой нам обоим. Нажал на стопку книг сверху и – оп-па! – Стругацкие и Уоттс, Сандерсон и Кард ловко въехали в нутро рюкзака. Блин, зато тапки резиновые теперь не влазят… ладно, тут оставлю.

Пока я учился и жил в общаге – книги не забирал. А теперь – ну пора уже. Я не жадный, просто свои вещи ценю и берегу, характер такой, в отца. Что моё – моё. Особенно книги! Можно было б, конечно, Денчику их оставить – только он всё равно же читать не станет… и вот почему.

– Чего смотришь? – перед тем, как выйти из комнаты, я вынул из пальцев Денчика, уже растянувшегося на кровати, смартфон.

– Э-э! – возмущенно завопил братишка. А нечего зевать!

На экране шли кадры из фильма: слетевшее с лесовоза бревно хреначит в камеру, в лобовуху машины. Надпись: «POV: ты вспомнил „не уверен – не обгоняй“ на 0:01». Рилсы он смотрит, вот что!

Пролистал на следующий: Ёжик из «Смешариков» на самокате врезается в дом Бараша. «Тормозной путь: ∞. Удача: офлайн.»

– Уроки лучше учи, – посоветовал я, сунув смартфон Денчику обратно. Бесценный совет от старшего брата!

Заглянул к сестре.

– Я погнал, – выложил на ее стол две пятитысячных. – Маме отдашь потом, а то от меня не захочет брать, будет полчаса отпираться.

Сеструха, не снимая наушников, кивнула. В Ленке я на сто процентов уверен, она отлично всё понимает. Папы не стало, значит я – старший. Они с Денчиком еще в школе учатся, ну а я только вот с эконома выпустился. Значит, не мама мне должна помогать, а я – им. И справляюсь!

– Уже двенадцать, – мрачно сказала сестра мне в спину.

Всё верно, я на экономе учился, хотя мама толкала идти на «информационные технологии». Кому, мол, сейчас экономисты нужны, а вот «программисты» – ого-го! Но мне правда интересно вот это всё! «Как государство богатеет, и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет» – как любил цитировать Андрей Вольфович, наш препод по макроэкономике.

– Егор, а покушать? – крикнула мама из кухни, когда я шнуровал кроссы.

– Мам, я на тренировку! Поем потом дома, Настя ужин приготовила.

Настю я с мамой месяц назад познакомил, теперь можно уверенно апеллировать к факту наличия у меня подруги.

Заглянул на кухню. Мама резала лук, по телеку мельтешил старый черно-белый фильм про каких-то оборванных детей. «Гони должок! – С Фёдора Михалыча получи! – Какого Фёдора Михалыча? – Достоевского!» – доносилось оттуда. Ну надо же.

– Всё, пока, мам!

– Ох… Вот, возьми с собой яблоко…

– Ладно, яблоко давай.

Красное!

Хрустя яблоком, дошел до остановки. Осень – мое любимое время. Особенно теперь, когда позади вуз и школа. Никакой разницы между первым сентября и обычным понедельником, вау!

На остановке бабушка продавала старые книжки из домашней библиотеки, разложив их на бесплатной газете с объявлениями. «Анжелика», «Записки из Мертвого дома», «Педагогическая поэма».

– Почём продаете?

– Пятьдесят рублей каждая.

Книжки мне были без надобности, но бабушку стало жалко. Поискал мелочь в кармане – пятьдесят ровно. «Анжелику» я не возьму и с доплатой, Федормихалыча без меня купят, вон он какой популярный, повсюду. А «Поэма»… это что вообще за зверь? На обложке мужик в круглых винтажных очках и в фуражке. Что-то историческое, наверное? Про начало прошлого века?

– Вот эту давайте.

– Пожалуйста…

«Поэма» легла поверх «Помутнения» Филипа Дика, я затянул шнурки рюкзака.

На проезд теперь денег нет – карту я дома забыл. Ничего, успею пешком.

– Дай вам Бог здоровья, – пожелала мне в спину бабушка.

Прошел пешком четыре квартала – ну классно же! В автобусах сейчас давка, они все забиты студентами. А пешком – красота! Ни жарко, ни холодно, в самый раз. Школьники тащат пухлые рюкзаки с книгами – как и я. На углу продают бледную кукурузу – когда в следующий раз зайду к маме, куплю. Только на треню бы не опоздать!

На перекрестке зеленый для пешеходов уже начал мигать, и мерзкий электронный голос громогласно потребовал: «ЗАКАНЧИВАЙТЕ ПЕРЕХОД». Блин!

Я сайгаком метнулся вперед. Посреди дороги, выпершись бампером прямо на «зебру», стояла фура – успел еще подумать, что такой вот громадине не место в городе.

Зеленый для пешеходов сменился красным.

И в тот момент, когда я выскочил из-за фуры на разделительную, сбоку возникла широкая морда «Хавала».

Резкий скрип тормозов. Мат.

«Я календарь! Переверну!» – донеслось из окошка вместе с матом.

– Ну прости, брат! – я сцепил руки в замок, приветственно-примирительно помахал парню за рулем «китайца» и побежал дальше на тротуар.

– Тринадцать, – сказал голос Ленки у меня в голове.

Всего ничего осталось до треньки! Ладно, успею.

Перед самым крыльцом тренажерки опять едва не попал в ДТП – мимо меня с хохотом пронеслись два подростка на самокате, обдав неслабым таким ветерком. Этим вослед от души выругался уже я.

И взбежал по ступенькам – нечего отвлекаться на ерунду. Сегодня великий день! День, когда я, может быть, выжму сотку.

Дед рассказывал, в 90-е тренажерки были суровым местом, где занимались бритоголовые парни с раёна. Теперь зал – сборище разношёрстных типажей, не все из которых, кажется, даже ставят целью сами тренировки.

Вот – огромный мужик с руками-базуками и плечами горой, ну с этим всё ясно.

Вот – еще один, тоже подкачанный, но какой-то чересчур аккуратный, с крутым браслетом, с наушником, в брендовой майке и с худыми ногами; постоянно на важных созвонах.

Вот – группка тощих пацанов; один из них менее тощ и явно считается тренером. Пытаются что-то тягать, но больше времени тратят на телефоны, щупание дохлых бицепсов и «дай кулачок, бро». В планке стоят совместно.

Вот – группа теток бальзаковского возраста в ярко-розовых и кислотно-зеленых топах. Эти, наверное, приходят сюда посплетничать, типа в клуб. Всё время кажется, что винишко пьют, а не спортом занимаются.

Вот – лысый энергичный дед, тут пяток похожих, я их не различаю. Обожают давать советы и бесцеремонно протискиваться мимо тех, кто тягает веса. Однажды поставлю кому-то из них гантель на ногу! Шучу. Или нет.

Ну а пока – тренировочка. Мне с этим телом еще долго жить. Надо его держать в форме! Хоп!

Размялся, попрыгал, потянул резинки. Пока разминался, всё косил глазом на штангу. Во, свободна. И я готов. Пора, гвоздь программы!

Занял место, потягал пустой гриф. Теперь уже на меня косятся тощие пацаны – очень кстати.

– Ребят, помогите с блинами?

Помогли, конечно. Сперва задали средний вес, потом пробный тяжелый. Хорошо идет. Ну неужели сегодня смогу, а? Навешиваем сотку. Попробую.

– Давай, братишка, страхуй. С Богом.

Снял штангу со стоек, подержал на груди… Вверх! Еще! Еще вверх! Хорошо идет, и… Застрял! Зараза, опять застрял! Последняя треть, а я… Почти выжал! Но только почти.

Пацан-страхующий молодец, помогает бережно. Бормочет:

– Я чуть-чуть, двумя пальцами… Ну вот…

Бряк! Готово. Опять «как бы сотка», но не чисто! Не моя, а вместе с этим дрищом. Не считается!

– В следующий раз точно сможешь, – успокаивает меня пацан. – Я за тобой давно наблюдаю. В следующий раз! Железно, братан!

Деды по соседству тоже хотят выразить мнение и дать советы, но, наверное, у меня такая сердитая красная рожа, что никто не лезет. Или я недооцениваю их тактичность. Меняем блины, делаю несколько пятерок со средним весом.

Сползаю со скамьи. Как ни тяжко, а оставшиеся блины нужно снять, скамью – протереть. Уф.

Теперь – гантельки, тяги, потом заминка.

Всё ещё немного поплывшим я зашел в душевую. Просторно, бежевый кафель, кабинки с пластиковыми разделителями, шкафчики, лавки. Добрался до шейкера, похлебал бурды.

Просторно, но одному из дедов всё равно надо докопаться до «молодежи». Вот чего старики такие вредные, а? Сколько раз замечал: подростки – добрые. А деды по базе – жесткие такие ребята, «я знаю, как надо» и всё тут. Доносится:

– Эй, пионерия! Заканчивайте плескаться! Кто тут разложился на лавке? А ну, убирайте свое добро!

«Плескаются» тощие культуристы, а «добро разложил» – я. Пожав плечами, сдвигаю стопку одежды.

Дед водружает на свободное место блютуз-колонку и телефон-кирпич, присоединяет их к пожелтевшему удлинителю, воткнутому в дальнюю розетку в сухой зоне. Ну не очень сухой, там тоже постоянно вода на полу, если честно.

– Сейчас будем хорошую музыку слушать, – гордо объявляет он.

Никто и не удивляется – этот кадр постоянно так делает. В зале музыка своя, общая, там ему не разрешают. А в душевой отрывается! Музыка и вправду хорошая, только вот трек дед всегда запускает один и тот же.

– Песня про зарядку! – доносится из колонки хриплый голос Высоцкого. Ну точно, оно!

Принимаем душ под бодрый припев про «водными займитесь про-це-ду-ра-ми!»

Обычно «Утренняя гимнастика» у деда идет по кругу, но в этот раз что-то пошло не так. Трек закончился, и начался новый – из колонки потек лиричный перебор струн.

На него немедля явился администратор зала.

– Геннадий Харитонович! Запрещено пользоваться своим удлинителем!

– Почему? – закусился дед.

– По правилам! Уберите немедленно! – и сотрудник, ища поддержки, кивнул мне.

Я стоял рядом с розеткой, и мне как раз нужно было воткнуть телефон. Свой. Поэтому я решительно взялся за штекер громадного древнего удлинителя, широкого, как лопата или весло, который этот Геннадий Харитонович не ленился таскать с собой.

Успел подумать о том, что под пальцем у меня, кажется, трещина изоляции. И что стою в луже без резиновых тапок. И ладонью опираюсь на стену, покрытую конденсатом.

Потом мои пальцы сжались в судороге.

«…Он упал, упал…» – красиво пропел голос Высоцкого за мгновение до.

Я упал.

* * *

– Пацаны, он подох.

– Ты чо, гонишь?

– В натуре он кони двинул!

– Попадалово!

Голоса медленно пробиваются через пар душевой.

– Ваще попадалово, ска!

– Мося, ты его молнией треснул. Вина – на тебе.

– Ты же мне сам сказал, Карлос!

– Похрен ваще, чо я кому сказал, понял? Ты в него искрой пульнул – он осел. Все видели. Остальные не при делах.

У Моси голос ломкий, противный, у Карлоса – этакий басок. Дрищи-культуристы, выходит?.. Кто там по мне чем пульнул, что за ерунда? Куда дедок с удлинителем делся, почему его не слыхать?

Открываю глаза.

– Э, он живой, пацаны!

Надо мною склонились… блин, это что за рожи⁈ Пятеро парней. В первую очередь отмечаю, что они все стриженые. Под ноль. Головы – как ушастые картофелины, у некоторых даже слишком ушастые. Во вторую очередь… нет, я, конечно, повидал уродов. И в школе у нас, и в армейке были… разные кадры. Со стрижкой под коленку – вот как раз похожие морды. Но кожа серого и зеленого цвета и клыки, торчащие из-под нижней губы – это как будто перебор?

– Придуривался, ур-род! – и здоровый как лось тип с клыками – у этого, кстати, кожа была серого цвета – от души двигает мне под ребра босой ногой.

Босой – потому что мы все тут голые и босые. И я тоже!

И что делать, если ты неожиданно оказался без штанов в компании пятерых голых клыкастых гопников и тебя бьют ногами? Правильно, надо бить в ответ. Ловлю серокожего за пятку, другой рукой за стопу, дергаю… Даже без четкой цели ловлю, чисто автоматически. Взвыв, верзила поскальзывается на мокром полу и рушится на спину. Остальные на секунду отскакивают, но… этой секунды, чтобы подняться, мне не хватает. Слишком уж я сам ошарашен.

Они налетают снова: мне достается еще пинок, потом второй – слева, справа… Рычу, запоздало пытаясь вскочить и понимая, что шансов ноль…

И в этот момент сверху хлещет кипяток.

– А-о-о-о-у! – больше всего достается не мне, и не тем, кто стоит на ногах, а серокожему бугаю на полу. Он орет так, что стены дрожат!

И…

– Какого хрена тут у вас происходит⁈

Голос низкий, не то чтобы очень резкий, но какой-то… давящий. Фигуры гопников, которые меня лупцевали, раздвигаются в стороны. В десяти метрах от меня – у входа в душевую – стоит мужик. Одетый, в отличие от всех остальных – в какой-то мешковатой серой форме. Но тоже бритый.

Тряся головой, опираясь на стенку, наконец, поднимаюсь. Теперь можно осмотреть пространство – где я?..

Да, это совершенно точно душевая. Только вот не та. Вместо светлой бежевой плитки – темно-зеленая, колотая и грязная. По виду – еще советская. Потолок беленый, а не навесной, как в спортзале. На известке – плесень. Вместо точечных потолочных светильников – здоровенные, но тусклые лампы в проволочных сетках. Разделителей между кабинками нет, даже символических. Тупо ржавые трубы под потолком, из них торчат лейки: десяток с одной стороны, десяток с другой. Место прямо под лейкой – считай, кабинка. На неровном бетонном полу склизкое резиновое покрытие. Местами.

Всё на редкость уродливое, неопрятное… и притом грубое, крепкое. Антивандальное.

Я что, в армейской части?

Под лейками – пацаны, в чем мать родила. Пятеро моих недоброжелателей тут не единственные: народу в душевой, кажется, как раз по числу леек. Глаз выхватывает совсем уж нелепые силуэты – вон какой-то носатый карлик, тоже серенький… Но думать об этом сейчас некогда.

Я стою у стены в дальней части душевой, рядом со мной на полу серокожий амбал: кипяток вырубили, бычара, шипя сквозь зубы, тоже поднимается.

Рычащий мужик – в проеме, на входе в душевую.

– Повторяю вопрос: что за крики?

Парень, который командовал пятеркой гопников, шагает вперед. Как там его, Карлос, что ли?

– Сергей Карлов, староста корпуса. Всё в порядке, господин дежурный. Гундрук, дурак, кипятком ошпарился.

«Гундрук»?

Серокожий чего-то ворчит гроулом, кивает: ошпарился мол. Бывает. Дежурный скользит по его хмурой роже взглядом… упирается в меня.

– Вы. Что случилось?

И внутри меня начинают одновременно звучать два голоса.

Один – голос паники, он орет. Блин, да что вообще происходит⁈ Что случилось, вы у меня спрашиваете? Где я нахожусь? Ты-то кто, мужик⁈

Ну а второй голос… Второй голос, хотя и не знает, где я, отлично знает, что происходит. И как в таких случаях надо отвечать, а как отвечать нельзя. Потому что есть ситуации, которые везде одинаковы, и в которых всегда понятные роли.

Вот эта толпа пацанов в душевой – один коллектив. Пятеро, что меня плющили – местные заправилы. Мужик в дверях – старший, как бы его там не звали… «господин дежурный»? Пусть так.

А я – новичок, которого прессанули. И сейчас я могу нажаловаться на гопников старшему, или… решать ситуацию своими силами.

– Всё в порядке, господин дежурный, – произносит мой голос вслед за Карлосом. – У нас все нормально.

Дежурный сверлит меня скептическим взглядом. Невысокий такой мужик, крепкий, на сизых щеках – шрамы. На серой куртке нашивка: «Немцов М.»

– Уверен?

– Да, абсолютно.

«В чём, блин, я абсолютно уверен⁈»

Тот глядит еще пару секунд. Испытующе.

– Ладно. Всем – три минуты, чтобы закончить помывку! Время пошло!

Голые подростки тут же начинают крутить вентили, из леек льется вода. Слышится: «э, мыло дай», «напор сделай» – ясно, что парни привычные к обстановке, и случившийся прямо сейчас инцидент нисколько их не удивил.

И я их не удивляю. То есть они меня знают. Они меня знают, а я…

– Сюда слушать всем! – Карлос, едва этот дежурный Немцов исчез, выступил на середину, вещает. – Кто кипяток врубил?

– Кто врубил, на? – подключается серокожий гигант, щеря клыки. – Урою!

Пацаны стремительно, как бы невозмутимо моются под лейками, и никто не глядит на эту парочку. Очень старательно не глядят. Перепуганно, но типа с достоинством.

Ошпаренный клыкастый здоровяк, кстати, не выглядит пострадавшим. А ему ведь прямо в лицо жахнуло, я видел! И ничего, даже глаза не трет. И упал он на спину, с грохотом, точно из самосвала опрокинули. Но притом ни малейшего намека, что ушибся! Монстр какой-то.

– Выясню, кто пустил кипяток – этому типу хана! – орет Карлос. – Ему Гундрук глаз на жопу натянет, поняли?

Впрочем, орет он вполголоса, чтобы в душевой слышали, а дежурный в предбаннике – нет.

Я тем временем поднимаю руку… Провожу по макушке ладонью… Стриженый. Я стриженый, чёрт подери! Как и все здесь. А на запястье правой руки у меня – глухой тяжелый браслет. Из какого-то металлопластика. Футуристичного вида, очень не соотносится с остальной обстановкой. Кажется, такие браслеты – у всех.

– Теперь – ты, – Карлос встает передо мной, руки в боки.

Гундрук, скалясь, занимает место у него за плечом, да и остальные четверо опять подтягиваются. Теперь я вижу, что один из них… блин, да один из них – эльф! Голый стриженый эльф, мать его! С острыми ушами! А двое, включая орясину Гундрука – орки! Только у Гундрука серая кожа, а у второго – зеленая! И клыки у второго поменьше. Но они, блин, вылитые орки и эльф, как из фильма Питера Джексона!

Это значит… Что это вообще значит? Что происходит, алё⁈

Вопросы, на которые нет ответов, крутятся у меня в голове смутным вихрем, а в это время Карлос, глядя на меня как на дерьмо, излагает:

– Так вот, козлятина. С тебя было два амулета в наш счет – в завтрашнюю смену. А теперь – четыре. Устроил тут шум, Гундрука вон ошпарили из-за тебя. Всё имеет свою цену, понял?

На этом месте он переглядывается с эльфом и они оба хмыкают – типа, шутку сказал. Потом Карлос опять переводит взгляд на меня.

– Четыре! Завтра. Не отдашь завтра – затикает счетчик, понял? Плюс один амулет в день. А если ты злостный должник – сам понимаешь. Отрабатывать будешь, как мы скажем. Кем скажем, чем скажем. Я предупредил. Народ, все слышали⁈

Оборачивается по очереди к обоим рядам ржавых леек. Народ безмолвствует, отводя глаза; занимаясь важнейшим делом – мытьем.

– Вот, – удовлетворенно резюмирует Карлос. – Все слышали. Всё по понятиям, гномяра. Мы тебя предупредили.

Гномяра… Это он что – мне⁈

– Понял?

– Разберемся, – хриплю в ответ я, потому что ну что еще я могу сказать? Какие еще амулеты? – Ясно?

– Чи-иво? – тут же вперед вылетает орк, но не Гундрук, а который зеленокожий, поменьше. Тот самый, что меня «молнией треснул», Мося. – С кем ты разберешься, угномок? Тебя еще раз хренакнуть? Хренакнуть, да? Да⁈

Между пальцами его правой руки проскакивает электрическая искра. Ого.

– С кем это ты разберешься, чмошник?

– Да с тобой, чучело, – говорю я, и кулаки сами собой сжимаются.

Это сюр какой-то! Я готов врезать этому электропроводному Мосе по носу прямо щас, невзирая ни на какие последствия. Тот, опешив, отскакивает, рожу Карлоса еще сильнее перекосило, Гундрук сопит свирепо.

Мы бы снова сцепились, но в этот момент трезвонит какой-то противный, резкий звонок – как в школе! – а в проеме двери снова возникает Немцов.

– На выход! – командует он. – Одеваемся! Две минуты!

Толпа пацанов ломится в предбанник. В облицованном тем же унылым кафелем помещении висят на стене в ряд номерные крючки, а под ними стоят тяжелые, крашеные облезлой краской длинные деревянные лавки.

Парни сноровисто вытираются, швыряя тонкие рифленые полотенца в общий бак, хватают из стопки уродливое белье – майки и ситцевые трусы, – натягивают бесформенные штаны и куртки – точь в точь как та форма, в которую облачен Немцов. Антиутопия какая-то. Не-ет, это не армейка…

Дождавшись, когда станет понятно, какой крючок – мой, подхожу к нему.

«13». Ну конечно…

Куртка простейшего кроя, тонкая жесткая ткань. Штаны без завязок и без ремня.

Натягиваю одежду, обуваюсь. Ну а что еще остается делать?

И… на спине и на груди куртки, как у всех, как и у Немцова, нашивки.

«13. Строганов Е.»

Моя фамилия. Только лицо, на которое я гляжу в зеркале предбанника – не мое.

Глава 2
Добро пожаловать домой

Протираю зеркало. Оно, конечно, мутное и треснувшее в паре мест, однако ошибки быть не может – на меня ошалело пырится незнакомый подросток.

Лицо широкое, черты крупные. Густые брови выделяются на бритом черепе. Глаза посажены глубоко под тяжелыми надбровными дугами. В углах рта – заломы, придающие лицу некоторую суровость. Линия челюсти мощная, квадратная. Подбородок широкий, массивный, с небольшой продольной ямочкой.

Как там сказал Карлос – гномяра? Морда не так чтобы совсем нечеловеческая, но… не вполне. Тело коренастое, плотное, с широкими плечами и мощными, развитыми руками. Наверное, теперь-то я сотку выжму без проблем – если, конечно, там, куда меня занесло, вообще найдется штанга… И все-таки это первая хорошая новость – я в форме, которая позволяет за себя постоять.

Остальное, прямо скажем, не радует – обстановка стремная. То, что я загремел в какую-то тюрьму и вляпался в разборки с местными заправилами – это полбеды, выбраться можно отовсюду. Но почему я – не я, да и не все люди кругом – люди? Может, я помер и угодил в ад? Или добрые врачи вкололи мне лошадиную дозу какого-то медикамента, вот и мерещится всякое?

Из-за двери доносится команда:

– На построение!

Парни бросают завязывание шнурков и трусцой выбегают из раздевалки в коридор, выкрашенный блевотной болотной краской. Вливаюсь в поток. Чистилище это или медикаментозная галлюцинация, а выживать как-то надо. На бегу оглядываю высокие кованные двери и закрытые металлическими щитами окна. От стен несет холодом и сыростью.

Построение проходит в длинном холле. Без проблем нахожу свое место между номерами 12 и 14 – сутулым дрищом с унылой мордой и мелким ушастым серокожим пареньком… так и просится слово «гоблин». Обоим приходится нехотя потесниться – плечи у меня теперь широкие.

Напротив нашей шеренги торопливо строятся девушки в такой же, как у нас, серой одежде – впрочем, не на всех она выглядит совсем уж бесформенной, и волосы у них на месте, даже прически разные. Вторая хорошая новость за сегодня! На девчонок всегда приятно посмотреть, но главное – раз мужчин и женщин содержат вместе, значит, это все-таки не совсем тюрьма…

С усилием отрываю взгляд от шеренги вытянувшихся во фрунт девушек и оглядываю помещение, пытаясь получить какую-нибудь информацию. Из символики на выкрашенных в болотные цвета стенах – только поясной портрет пожилого мужчины с пронзительным взглядом и седой бородой клином. Одет в обычный деловой костюм, но на голове – шапка Мономаха, а в руках жезл и шар… скипетр и держава, вот как это называется. Это, хм, такое осовремененное изображение Ивана Грозного? Зачем? Никогда не понимал тех, кто сходит с ума по идее монархии…

Между шеренгами выходят два мужика. Первый – уже знакомый по душевой хмурый Немцов. Второй носит куда более помпезного вида черную форму – жаль, знаков различия с моего места не разглядеть. На неприятном рыхлом лице – густые усы и пижонские бакенбарды, губы брезгливо поджаты. Он обводит построение взглядом – глаза как у тухлой рыбы:

– Восьмая, почему куртка расстегнута? Двенадцатый, отставить сутулиться! Тридцать шестой, ботинки грязные! Всем по минус пять баллов. Воспитанники, перекличку начать!

Команда явно привычная. Первыми отзываются девчонки с левого края шеренги.

– Номер один. Кузнецова Аксинья, статья – воровство в составе организованной преступной группы!

– Номер два, – тут же подхватывает ее соседка. За промедление тут явно полагается штраф.

Имена и статьи второй и третьей девушек пролетают мимо ушей – засматриваюсь на четвертую. Даже в убогой серой форме она выглядит на все сто – то ли эльфийка, то ли супермодель. Ярко-красные волосы струятся до пояса, осанка подчеркивает выдающуюся грудь… действительно, четвертый номер.

Называет себя красотка с некоторым запозданием, презрительно скривив губы:

– Номер четыре. Разломова Аглая, статья, – почти выплевывает последнее слово: – Поджог.

Действительно, девчонка – огонь! И форма ей, похоже, тесновата – особенно когда она вот так расправляет плечи. Однако, мое новое юное тело реагирует с несколько излишним энтузиазмом. Когда люди мечтают, чтобы им снова стало восемнадцать, то явно уже не помнят, что такое избыток гормонов. Вот я сейчас отвлекся, а надо же разбираться в ситуации… Уже девушка из хвоста шеренги о себе докладывает – торопливо, испуганно:

– Номер тринадцать. Селиванова Вектра, статья – Мошенничество в сфере компьютерной информации.

У крутой хакерши, чей номер совпадает с моим, хрупкое сложение, зеленоватая кожа, заостренные уши и огромные перепуганные глаза. Кажется, это орчанка, но она совсем не похожа на шкафоподобного Гундрака, да и от мелкого Моси отличается. Если все это не глюк – а надежда, что морок минет, понемногу меркнет – то придется разбираться в видовом многообразии. Хоть это и не первоочередная проблема.

Перекличка уже перекинулась на шеренгу мальчиков.

– Номер три, – цедит эльф, один из той пятерки, что напала на меня в душевой. – Гортолчук Эдуард. Мошенничество в сфере кредитования.

– Номер восемь, – это другой орел из тех, что меня метелили, хотя скорее не орел, а кабанчик. – Батурин Батон… Э… То есть Антон! Виноват, ваше высокоблагородие! Вымогательство!

По строю летят смешки, высокоблагородие – что тут у них за табель о рангах? – брезгливо морщится, но баллов с Батона не списывает.

– Номер двенадцать, – уныло говорит мой сосед слева. – Марков Альберт, статья – нелегальное распространение артефактов из списка «цэ».

Сутулый парень, кожа какая-то влажная, словно он в душевой не вытерся, а прямо так форму надел.

А потом повисает неловкая пауза. Похоже, я все-таки угодил в тюрячку… молодежную такую. И не знаю, за что. Но сказать что-то надо.

– Номер тринадцать. Строганов Егор… Статью не помню.

Молчание из просто неловкого становится мучительным. Мужик в форме неспешно подходит ко мне – слышно, как скрипят его сапоги. Неудобные, наверное.

– Под дурачка решил косить, Строганов? – орет он мне прямо в лицо, брызгая слюной. – Мол, я не я и корова не моя? Вы только посмотрите на наследного принца – статью он забыл! Думаешь, Строгановы по-прежнему тут хозяева? Кого ты из себя строишь? Гамлета припадочного или короля Лира беспамятного? Ну, чего молчишь?

Однако, тут поминают Шекспира – значит, не такое уж плохое место. А на плече мужика нашивка с эмблемой – собачья голова и метла. Такой точно нет ни у одного рода войск… Однако будь он хоть пятым прокуратором Иудеи – унижать себя я не позволю.

Поднимаю руку и рукавом вытираю с лица слюну. Вежливо спрашиваю:

– Вы действительно ожидаете ответов на риторические вопросы?

Дядька наливается краской. Все смотрят на нас. Замечаю, что красноволосая красотка усмехается краешком рта. И тут вмешивается Немцов:

– Федор Дормидонтович, Строганов только вчера переведен из изолятора на общий режим, его еще не просветили насчет регламента. Егор, правильно отвечать так: статья – убийство в состоянии аффекта. Теперь рапортуй как положено.

Оппа… Желание троллить начальство враз улетучивается. Механически повторяю:

– Номер тринадцать. Строганов Егор. Статья – убийство… в состоянии аффекта.

Усач с собачьей головой открывает рот, чтобы что-то сказать, но его опережает мой щуплый серокожий сосед справа:

– Номер четырнадцать. Нетребко Степан. Статья – кража в особо крупных размерах в составе организованной преступной группы.

Перекличка идет дальше. Его высокоблагородие Федор Дормидонтович кидает на меня испепеляющий взгляд, однако уставную процедуру не прерывает. Впрочем, не до него сейчас.

Сторонником непротивления злу я не был никогда. Драться доводилось, за мной по меньшей мере три сломанных руки, а разбитые носы и поставленные фингалы я и вовсе никогда не считал. Но убийство, пусть и в состоянии аффекта? Во что ты вляпался, Егор Строганов? Может, тебя… меня подставили?

Ребята и девчонки, держа головы по уставу прямо, искоса таращатся на меня со странным выражением. Даже красотка перестала улыбаться. Судя по перекличке, убийств тут больше ни на ком нет. Распространены грабеж, воровство или мошенничество, часто в составе преступной группы. У некоторых – тяжкие телесные повреждения. Встречается экзотика вроде «контрабанда артефактами» и «браконьерство на территории аномалии» или вовсе непонятное «возмущение эфира из хулиганских побуждений». А убийца – я один. «Вы и убили-с».

Перекличка заканчивается. Обе шеренги разворачиваются и идут строем – по запаху прогорклого жира и затхлой крупы быстро становится ясно, что в столовую. Толстая зеленокожая тетка в нечистом халате бурчит что-то вроде «жрите, ять, не обляпайтесь» и разливает густую кашу по алюминиевым мискам. Другая почти такая же выдает каждому по два куска серого хлеба и стакану какао, подернутого молочной пенкой. Место у стола выбирать не приходится – рассаживаемся четверками согласно нумерации.

Парни принимаются работать ложками с невероятной скоростью. Не отстаю от них – что бы тут ни происходило, калории понадобятся в любом случае. Серая овсянка на вкус оказывается лучше, чем выглядит – похоже, сварена она на мясном бульоне. Однако даже самые шустрые не успевают доесть, когда раздается команда:

– Завтрак окончен! На практические занятия – стройсь!

Раздается грохот мисок – парни и девушки организованно валят их в огромную мойку. Примечаю, что повариха держит пульт – как от телека. Жмет кнопки – на кухне что-то грохочет и запускается техника, посудомойка, небось. А из боковой двери неожиданно объявляется… робот. Похожий на тех, что пиццу в Москве доставляют: низенький, округлый. Выпускает шланги-манипуляторы и начинает (халтурно весьма!) шуровать по столам тряпками. А с кухни доносится диалог поварихи с синтетическим каким-то голосом – вроде как электронный помощник.

Фига себе тут винегрет вообще! С одной стороны – люди, орки… гномы. С другой – битая кафельная плитка, ржавые трубы и… кухонный робот. Куда я вообще попал⁈

… Попал. Да. Я теперь – как герой книжек, которые временами листал. Потому что версии с галлюцинацией и Чистилищем – они притягательные, конечно (даже вторая! достаточно на клыкастого серокожего Гундрука посмотреть!), но я-то сам шкурой чувствую: я живой. И всё вокруг настоящее. Шкурой, задницей – всем новым телом, к которому я привыкаю. Живой. Настоящее. Попаданец.

Это значит, что там, в своем мире, я умер. Тело Егора Строганова, двадцати четырех лет от роду, молодого специалиста, выпускника эконома, спортсмена и арендатора двушки – на пару со своей девушкой – это тело осталось лежать на полу душевой фитнес-зала. Для мамы мир рухнет, а потом склеится из осколков; Ленка станет за старшую, Денчику некому будет давать воспитательных лещей. И с Настей мы никогда не поженимся. Это… ужасно.