Текст книги "Кому много дано. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

Короче говоря, нет, ждать у моря погоды – плохая идея. Нужно действовать… А как? Привлечь «ищейку» Тихона? Мы это уже проделали, нацелив Увалова на поиск гранат с «эскейпом». И вправду нашли еще несколько газовых гранат – в грамотной нычке на территории. Вот только хозяин замел следы: совершил типовой защитный ритуал, на этом пустоцвет Тихон и запнулся. Бьюсь об заклад, с ящиком и дверной ручкой будет то же самое. Притом ручку Тихон в глаза не видел, а вести его лищний раз в подземелья к ящику Егор не горит желанием. Короче говоря, тут тупик.

Ну а если не уповать на Увалова… Надо искать самим. По старинке, применяя не только магию, но и дедукцию.

За этими мутными думами, расставшись с Егором, возвращаюсь в свой корпус.

Глава 17
Небольшая светская беседа

Луч фонарика находит знакомую трещину возле груды обломков шифера. Протискиваюсь в аномальный сектор развалин, внутренне собравшись в ожидании привычной волны холода, легкой тошноты, ощущения собственной чужеродности в этой среде. И снова здравствуй, Хтонь‑матушка… Чугай не захотел вступать в переговоры, когда я привел Немцова – ладно. Может, покажется мне, когда я один?

Иду по аномалии. Каждый шаг дается с трудом, будто приходится преодолевать встречный ветер – хотя воздух здесь по‑мертвому неподвижен. Неудивительно, что я так долго тянул с исследованием этой территории под первым пришедшим в голову предлогом – «фонаря нет». Фонарь, который достал Немцов, пришлось вернуть, но через Тихона с его мутными связям я выменял другой, что обошлось в целых пять заряженных амулетов. Как я и подозревал, продажа амулетов налево продолжала идти по частным каналам – в Васюганье с его выплесками Хтони, намертво вырубающими электричество, спрос на магические аккумуляторы оставался стабильным. Поэтому, например, у отрезков не переводился шмурдяк… вот же лошары, амулеты – штука ценная, могли бы хотя бы на приличный алкоголь их менять. А впрочем, не моя печаль – отрезки сами себе злобные буратино. Моя задача – помочь тем, кто хотя бы готов принять помощь. Сейчас для этого нужно разыскать местного князька йар‑хасут и выяснить, что он знает о похищениях магов, раз уж траффик через его территорию шел. Вернее… не первый раз имею дело с этим народцем – какую цену князек заброшки потребует за информацию.

Воздух немного оживает – значит, до зала с барельефами недалеко. Выхожу к проему – и тут же зажмуриваюсь. Луч моего фонаря тает в клубах дыма, пронизанного цветными прожекторами. По ушам бьет громкая музыка – хотя еще пару секунд назад в проходе ее отзвуков не было.

В дыму ритмично дергаются смутно видимые тела. На автопилоте собираю к ладоням воздух, чтобы атаковать или защищаться – и тут же понимаю, что это… неуместная реакция. Фигуры явно антропоморфные, и это не стая монстров – это тусовка на танцполе. Большинство прыгает прямо здесь, а вдалеке виднеются столбы и трапеции, на которых вертятся едва одетые девицы, сверкая мощно накачанными – дай бог каждому! – бедрами. Выглядит впечатляюще – вот только и дым, и танцоры ничем не пахнут, и воздух от их движений не колышется. Пытаюсь ухватить за локоть ближайшую ко мне фигурку – на вид это как бы сексапильная деваха – и рука проходит сквозь воздух, не встретив никакого сопротивления.

Иллюзии. И даже не сказать, что особенно тщательно выполненные. Вот тот официант во фраке с подносом, уставленным бокалами на тонких ножках, чересчур стереотипен. А элегантная дама у барной стойки и вовсе проваливается в текстуры.

Говорю прямо в скопление фантомных фигур:

– Симпатичное шоу, Чугай. Будем считать, что я впечатлен. А теперь давай поговорим о деле.

Хотя мой голос тонет в агрессивном техно – не сомневаюсь, что послание до адресата дойдет. И действительно, эффект не заставляет себя ждать.

Музыка меняется на более плавную и торжественную. Запускаются фейерверки, синхронно взрываются хлопушки с конфетти и серпантином – машинально провожу рукой по волосам, чтобы стряхнуть бумагу, но ее, естественно, на самом деле нет. Призрачные танцоры расступаются, освобождая проход, и дружно издают радостный вопль – ни дать ни взять фанаты, встречающие рок‑звезду.

Через зал, раскинув руки в приветственном жесте, размашисто шагает… нет, не тот, кого я ожидаю увидеть. Не траченый молью принц Чугай – совершенно другой человек. Я его знаю – и не знаю одновременно.

Не знаю, потому что не видел прежде этой залихватской улыбки, горящих азартом и возбуждением глаз, широких вальяжных жестов… И знаю, потому что это определенно Фаддей Михайлович Гнедич, старший попечитель Тарской колонии и мой двоюродный дед. Без своего неизменно кислого выражения морды лица он словно бы стал другим человеком.

И что он, черт побери, здесь делает?

Все‑таки Чугаю удалось меня удивить… если, конечно, это его проделки. Мой унылый двоюродный дед – тайная звезда подпольных хтонических притонов, хотя бы и виртуальных?

– Егорушка, ну наконец‑то ты пришел! – Фаддей, если это, конечно, он, приветственно хлопает меня по плечу. Он прям весь сияет от удовольствия.

Господин попечитель, в отличие от прочего здесь, совершенно материален. Пахнет приличным одеколоном и табаком. Дед, с которым я общался раньше, не курил. Кстати, не далее как вчера мы виделись в коридоре административного корпуса – вежливо поздоровались и разошлись, как это обыкновенно и бывало. Пару раз мы обсуждали дела колонии, но с задушевными разговорами родственничек ко мне не лез – и вряд ли от пренебрежения лично мной. Не похоже, что его вообще особо интересовали разумные и общение с ними сверх необходимости.

Но это – того Фаддея, верхнего. Этот, подземный, лучится энергией и дружелюбием. Выглядит он моложе, но если присмотреться, морщины у глаз и глубокие залысины на месте. Дело в чем‑то другом…

– Люб ли тебе мой вечный праздник, Егор?

– Эм‑м… Если честно, так себе. Такой чад кутежа, чтоб дорого‑богато, считался чем‑то крутым… лет десять назад. – Может, конечно, на Тверди оно не так, но вряд ли это имеет значение. – А потом, не обижайтесь, Фаддей Михайлович, но все это несколько… нематериально.

– А это как посмотреть, – Фаддей подмигивает, извлекает из кармана колоду карт и разворачивает ее в воздухе веером, перекидывая с руки на руку – ни дать ни взять фокусник. – Девицы, допустим, услаждают разве что вздор, но ничто не мешает нам сыграть в баккару, в штосс или даже пулю расписать…

Ага, понятно. Кто это у нас тут любит азартные игры? Правда, облик моих родственников йар‑хасут раньше не принимали, но поговаривают же, что Чугай чудаковат даже по меркам своего народа…

Наивно хлопаю глазами:

– Я бы с радостью сыграл, но ведь мне не на что! Я же – обычный заключенный безо всякого имущества! Что я буду ставить?

– О, об этом не беспокойся, Егорушка! – живо возражает лже‑Фаддей. – Сыграем по‑семейному, с символическими ставками! Какая‑нибудь мелочишка ведь у тебя в карманах завалялась… грошик, платочек, безделушечка?

Усмехаюсь:

– Или воспоминаньице, да? Сворачивай балаган, Чугай. Я по делу говорить пришел. Глядишь, сторгуемся – но только лицом к лицу, безо всей этой клоунады и акробатики.

– Твоя воля, Строганов, – мой собеседник улыбается, картинно щелкает пальцами – и все вокруг резко меняется. Никакого больше ночного клуба с извивающимися танцовщицами, никакого дыма, никакой музыки – только гулкая пустота зала со знакомыми уже барельефами. Свет становится отдаленным, рассеянным, без определенного источника – и я не выключаю фонарь, потому что не доверяю тут ничему.

Передо мной стоит уже не Гнедич, а Чугай собственной обшарпанной, но по‑своему стильной персоной. Истертый, пыльный бархатный камзол, пожелтевшее кружево на воротнике и манжетах – есть в этом какой‑то бомжацкий шик. Лицо то ли густо накрашено, то ли само по себе такое… как у мима. Только причесон этот пижонский… у моей бабушки на фотографиях из 80‑х, времен ее мятежной юности, похожий был.

– Вот так‑то лучше. И почему только из всех людей на Тверди ты выбрал образ именно Фаддея Михайловича? Трудно найти того, кто хуже вписался бы в антураж.

Чугай усмехается краешком рта:

– Как мало ты на самом деле знаешь о своей семье, молодой Строганов.

Хмурюсь:

– Ты просто воду мутишь или намекаешь на что‑нибудь? Подожди… Разве йар‑хасут вообще могут принимать облик, который принадлежит кому‑то другому? Вы же так трепетно относитесь к собственности… Гнедич продал тебе право выглядеть, как он? И в обмен на что, интересно?

Неужели это мой застегнутый на все пуговицы двоюродный дед стоит за аферой с похищением магов? То‑то он усиленно интересуется колонией… А еще в памяти всплывает его обмолвка: «Частенько бывал там у вас раньше… по своим делам». Правда, такой авантюризм решительно не в характере этого человека в футляре! Но на самом‑то деле… что я знаю о его характере? Жизнелюбивый мужчина с картами в руках выглядел весьма правдоподобно. А сейчас Фаддей Гнедич как будто вовсе не живет. Словно стал пустой оболочкой, потому что… отдал из себя все?

– У тебя была сделка с Гнедичем‑старшим, да? Ты как‑то помогаешь ему похищать магов… Их через твои владения отсюда вывозят?

Чугай совершенно не выглядит припертым к стенке, напротив – расплывается в довольной ухмылке:

– А ты умен. Настоящий Строганов. Ну давай предположим, что так оно и есть. Допустим, я открыл тебе эту страшную тайну. И‑и‑и, – Чугай делает эффектную паузу, – что? Ты же у нас – как ты сейчас сказал? Обычный заключенный? Что ты противопоставишь всемогущему попечителю, который по статусу выше даже начальника колонии?

Пожимаю плечами:

– На всякую бочку найдется затычка. Нужны только доказательства.

– Ну, ты можешь сослаться на слова безумного йар‑хасут из подземелий, – Чугай дует вверх, убирая упавшую на лоб прядь.

Смотрю ему прямо в глаза – асимметричные зрачки причудливо пляшут:

– Чугай, ты знаешь, кто за этим стоит. И кто – исполнители. И каким образом они вывозят похищенных из колонии. У тебя есть доказательства. Чего ты хочешь в обмен?

Низший приподнимает бровь:

– Ты та‑а‑ак прямолинеен, Егор. Словно из нас двоих йар‑хасут не я, а ты. А я надеюсь на долговременные взаимовыгодные отношения, поэтому хотел бы сперва познакомиться поближе. Например, начать с небольшой светской беседы!

Ну что за… У меня серьезные проблемы, а этому пижону смол‑ток подавай. Цежу сквозь зубы:

– Хорошая сегодня погода, не правда ли?

– Неправда, – ровным тоном отвечает Чугай. – Погода наверху дрянь, а здесь и вовсе никакой погоды нет. Не силен ты в светских беседах, Егорка! Давай лучше я буду вести. Смотри, мы, между прочим, в историческом месте находимся! Уникальные барельефы дочеловеческого периода, выполненные твоими предками‑гномами. Сохранность, к сожалению, оставляет желать лучшего, но я побуду твоим гидом и расскажу, что знаю.

Почему нет? Вопрос, конечно, отлагательства не терпит – но авось прямо сейчас в колонии никто не инициируется… Следую за Чугаем к стене, покрытой древней резьбой. Интересно, почему этот йар‑хасут разговаривает как современный и даже довольно образованный разумный? И ночной клуб, который он нафантазировал, как будто скопирован из наших нулевых. Где он все это… берет? Или вернее будет спросить – у кого?

Чугай останавливается сбоку от крайнего барельефа, поводит рукой, отчего на каменную резьбу падает достаточно яркий свет, и начинает вещать тоном заправского экскурсовода:

– Здесь мы видим изображение событий Легендарной эпохи. Вот ногродские гномы сражаются плечом к плечу с эльфами против орд Моргота. Видишь, эти засечки – знаменитые гномьи драконьи шлемы. А тут – история подземного королевства Мория. Здесь показано пробуждение Балрога… да, вот эта клубящаяся тень. Битва при Азанулбизаре… Торин Дубощит срубает урука Азога, используя в качестве щита дубовую ветвь. Битва Пяти Воинств… Сражение с драконом Смаугом… и другие популярные сюжеты из Легендариума, они встречаются на многих памятниках кхазадского зодчества. Перейдем же к другой стене, там можно увидеть поистине уникальные изображения, посвященные истории Васюганья.

Следую за гидом. Сам бы я, пожалуй, этой разницы не просек – все барельефы выполнены в одном стиле, и на большинстве можно разглядеть от силу половину фигур – прочие пали жертвой времени.

– Здесь – сцены из мирной жизни. Гномы за работой у гигантских горнов. Изображения знаменитых артефактов. Ну, не настолько знаменитых, как Наугламир, но зато исторически достоверных. Добыча камня и строительство… Тут, например, неплохо сохранилось изображение системы блоков. А это – знаменитые тарские пиршества…

Кажется, мне удается разглядеть длинный стол, уставленный яствами и кубками. Чугай продолжает вещать:

– Вот этот барельеф, вероятно, изображает уход йар‑хасут в Изгной, но он сохранился хуже прочих, подробностей не рассмотреть…

Действительно, камень почти весь искрошился, можно угадать разве что спускающиеся куда‑то вниз фигуры. Любопытствую:

– А что тогда случилось? С какими событиями это связано?

– Теперь этого не установить доподлинно, – Чугай отвечает самым нейтральным тоном, словно и не о тайнах его народа речь. – По легендам, уход йар‑хасут случился в разгар войны, но мы не знаем, с кем они сражались – с орками, как обычно, или это была одна из кхазадских междоусобиц, о которых хроники повествуют весьма уклончиво… Так или иначе, некий народ, ставший впоследствии йар‑хасут, столкнулся с тем, от чего предпочел бежать, причем, извини за пафосное выражение, на иной план бытия. Мы даже не знаем, осознавали ли первые йар‑хасут, в какую цену обойдется это спасение им и их потомкам…

– Все имеет свою цену.

Всматриваюсь в едва различимые фигуры на барельефе. Мне вдруг приходит в голову:

– Слушай, Чугай! А вот я много от кого сверху слышал поговорку про хоббитцев – что их, мол, «не бывает». Это же тоже народец из легендарной эпохи, да? Может быть, йар‑хасут, они того… пропавшие хоббитцы? Ростом похожи…

Чугай возмущенно фыркает:

– Ну вот еще! Скажешь тоже! Хоббитцев‑то и вправду не бывает – это все знают! А мы, йар‑хасут, вот они! И рост у меня нормальный! Средний рост!!! Оп‑п!

На его тощей фигуре скрещиваются цветные лучи из‑под потолка и снова сыплется конфетти. Да‑а, не похож этот парень на Фродо Бэггинса… И ростом, действительно, не карлик. Повыше Степки даже.

Ну а йар‑хасут на барельефе… Не пойму, мне мерещится – или резчик изобразил их съежившимися от ужаса? Горлумцы скорее, а не хоббитцы! Спрашиваю:

– По какой‑то причине йар‑хасут бежали от жизни, да? И с тех пор… пытаются выменять кусочки этой самой жизни у тех, кто остался наверху?

По лицу Чугая пробегает тень – странно, свет здесь вроде достаточно ровный. Однако отвечает он спокойным, чуть ироничным тоном:

– Ты на редкость проницателен, юный Строганов. А теперь перейдем к батальным сценам… на этой стене – сражения гномов Васюганья с полчищами орков. Иногда с урук‑хай, иногда со снага‑хай, иногда со смешанными воинствами. На нескольких барельефах представлены даже тролли!

– Это те битвы, которые гномы проигрывали?

Чугай усмехается:

– Разумеется, здесь изображены исключительно славные победы народы кхазадов. Однако по некоторым признакам можно установить, что происходят эти победы все ближе и ближе к их древней столице Тара. Надеюсь, я тебя не утомил? Осталось всего два барельефа. На этом можно увидеть легендарные струги, паруса которых надували ветра Строгановых…

– Здорово! Дальше, наверное, должна быть высадка дружины Егория Строганова, заключение союза, совместные битвы с орками, освобождение Васюганья, свадьба моих предков?

– Должны быть, – Чугай слегка поводит плечом. – Вот только ничего этого на барельефах нет. Гномьи мастера не сочли нужным запечатлеть эти события. Впрочем, о своих человеческих предках и их деяниях ты можешь узнать из других источников. А вот о другой ветви твоей семьи сведений почти не сохранилось, поэтому сейчас я покажу тебе то, чего ты не увидишь нигде больше. Вот, это твой пра‑пра‑прадед, чистокровный кхазад.

Этот барельеф сохранился лучше прочих. По центру – могучая фигура бородатого гнома. В руке он держит рычажные весы с двумя чашами – они размером почти с него самого, но это, видимо, художественная условность. Правая чаша чуть выше левой. На переднем плане – две коленопреклоненные фигуры, довольно смутно очерченные – неясно даже, мужчины это или женщины, и какой расы. Понятно одно: они оба напряженно смотрят на весы.

– Что здесь изображено?

– Мы можем только гадать. В истории твоего рода много белых пятен, Егор. Вот как ты полагаешь, отчего у Строгановых есть дар вершить мену?

Странный вопрос… все йар‑хасут должны быть в курсе! Уж для них‑то никакой тайны тут нет.

– Известно, отчего. Из‑за Договора, заключенного Егорием Строгановым с Нижними Владыками.

– Ты полагаешь? – Чугай по‑птичьи склоняет голову набок. – А что если это Договор был заключен именно потому, что твои предки уже  обладали даром вершить мену?

– Вряд ли. Строгановы – аэроманты, всегда ими были.

– Не все твои предки были Строгановыми. Видишь ли, союз Егория Строганова с кхазадами, скрепленный браком, от которого произошла твоя ветвь рода – он был вынужденным. Крайним средством. Последней надеждой на тот момент даже не на победу – на выживание. А в таких ситуациях нередко бывает, что обе стороны не до конца искренни друг с другом. Да, кхазадский патриарх проводил своего зятя Егория Строганова в Изгной и стал посредником при заключении Договора с Нижними Владыками; более ни один человек такой чести не удостоился. Если, конечно, это действительно честь. Но все ли тайны своего рода раскрыл старый гном? Может ли кровь Строгановых оказаться способной на то, о чем сами они не подозревают?

Так, кажется, я уже долго позволяю собеседнику разворачивать позиции. Пора самому перейти в атаку.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? В чем твой интерес, Чугай?

– Не стану темнить, – йар‑хасут совершенно не выглядит смущенным моей прямолинейностью. – Мой интерес в том, чтобы выйти из‑под власти Нижних Владык. Не хочу всю вечность пресмыкаться перед ними, как глупая старуха Лосызян и прочие ничтожества, отказавшиеся от собственного пути. Нижние сами наполовину в анабиозе и хотят, чтобы все йар‑хасут превратились в смутные тени. А я жить хочу, Егор. Чувствовать, помнить… действовать. Да, ты верно все понял, мы можем получать живую жизнь только через мену с разумными. И я хочу вершить мощные обмены, заключать свои договоры. Мне многое надо, и я много отдам. Для этого я ищу сильного союзника. Такого, как ты.

Так, главное не пороть горячку. Звучит все это дивно и прелестно, однако родовой договор у меня с Нижними Владыками. А Чугай – экскурсовод, конечно, хороший, но больше пока ничем себя не проявил. И он по меньшей мере соучастник похищений, об этом забывать нельзя.

Впрочем, Договор с Нижними никак не ограничивает меня в заключении сделок с другими йар‑хасут, я такое уже практиковал. Говорю прямо:

– Ты же знаешь, зачем я сюда пришел.

– Да‑да, разумеется. Будущее твоих товарищей под угрозой. Да и твое тоже. Ты так пытаешься всех защитить, но если инициацией второго порядка накроет тебя – кто защитит тебя? В инициацию маги обычно выплескивают резерв с избытком и несколько часов или дней ни на что не способны. У тебя могущественный враг, Егор, и у него есть приспешники – сами по себе мелочь, но они тоже смертельно опасны. Чтобы побороть их, тебе нужна информация, более того – нужны доказательства. У меня все это есть, я готов с тобой поделиться.

– И что взамен?

Чугай дружелюбно улыбается:

– Взамен я хочу то, что тебе совершенно без надобности. Я имею в виду – в этой жизни без надобности, Егор.

То, что мне без надобности – в этой жизни… Звучит как предложение продать душу, в самом деле. Только чертовщины мне не хватало!

– Чугай, хватит юлить. Скажи наконец прямо, чего ты хочешь.

Йар‑хасут смотрит на меня с задумчивым, почти мечтательным выражением:

– Я знаю, что в твоей судьбе случился своего рода зигзаг, молодой Строганов. Да, твое право наследовать Парфену Строганову бесспорно, тем более что это все произошло его волей… однако ты прибыл на Твердь, скажем так, издалека. И принес с собой много такого, что здесь тебе не нужно. А для меня представляет интерес.

В смысле, что я принес? Я голый в душе очутился, и сразу в местном теле…

Тон Чугая из мечтательного становится деловитым:

– Все знания и навыки останутся при тебе. Меня интересуют только личные воспоминания. О разумных… у вас говорят – о людях, да? – которых ты больше не увидишь. О местах, где ты больше не побываешь. О событиях, которые случились по существу с совершенно другим человеком.

Накатывает понимание. Резко пересыхает во рту. Выдавливаю:

– Да ты чо, охренел? Это же… моя жизнь.

– Твоя прошлая жизнь, молодой Строганов. Теперь у тебя есть новая. Новые друзья, новые враги, новые цели… новое романтическое увлечение, и даже не сказать, что одно. Зачем тебе груз бесполезных воспоминаний?

– А тебе зачем мой вот этот груз?

Чугай грустно улыбается:

– У меня, в отличие от тебя, нет жизни. Ни новой, ни старой – никакой. Мне остаются только тени чужих воспоминаний. Их нельзя украсть, нельзя… как вы теперь говорите… скопировать. Можно только передать. Например, в обмен на сведения о тех, кто представляет для тебя и для твоих друзей угрозу.

Сведения – они, конечно, нужны… но такой ли ценой? Забыть навсегда родителей – настоящих, не стремных местных Строгановых – брата с сестрой, Настю…

С другой стороны… а когда я последний раз кого‑то из них вспоминал?

– Ты ведь не только за себя отвечаешь, такова уж твоя природа, Егор, – вкрадчиво говорит Чугай. – Вы, Строгановы – прирожденные вожди. Поэтому ты так отважно спасал того, кто тебе и другом‑то не был… Подумай, а что если следующим инициируется тот смешной жадный гоблин? Или здоровяк, который доверяет тебе всей своей бесхитростной орочьей душой? Или девушка, с которой ты ходишь к старым источникам?

Да, у Вектры же редкий и ценный магический профиль… При мысли, что с ней может что‑то случиться, сердце подскакивает к горлу и кулаки непроизвольно сжимаются.

Разве так уж ценны эти воспоминания? Например, о том, как мама впервые при мне заплакала – когда Ленка вдруг слегла с температурой за сорок, а скорая все не ехала, и совсем мелкий Денчик непрерывно орал. До этого момента я был уверен, что взрослые не плачут, а тут вдруг понял, что взрослый – это я. Выглянул в окно и увидел бригаду скорой помощи возле заклинившей двери подъезда.

Или как мы с пацанами прыгали по льду крохотной районной речки, и когда ледяная глыба отделилась и стремительно поплыла прочь от берега, кружась в течении, меня волновало только одно – предки убьют, когда узнают… Нас вытащил водитель проезжавшего по берегу мусоровоза, зацепив льдину бугром. Может, после мне хотелось бы думать, что он изрек что‑то вроде «однажды и вы, парни, не пройдете мимо тех, кто терпит бедствие». Но он только щедро раздал нам подзатыльников и от души обматерил.

Или о нашей с Настей первой серьезной ссоре, когда она требовала от меня сущей, как мне тогда казалось, ерунды – бесило ее, что я ботинки среди прихожей бросал, а не убирал на полочку. А я, молодой дурак, полез в бутылку, сказал, что она достала меня пилить… Слово за слово, и вот она уже плачет, а я надеваю те самые ботинки, чтобы драматически уйти из дома в ночь. И тут мы замираем, смотрим друг на друга… примирение шло до рассвета, утром оба отправились на работу невыспавшиеся вдребезги – и невозможно счастливые.

И что, отдать все вот этому мутному пижону? А что тогда во мне останется от меня? Что я, сам не найду этих похитителей?

– Ты, наверное, думаешь, что сам способен разыскать похитителей, – подначивает Чугай. – И наверняка это так и есть. Вот только проблема в том, что они тоже так думают. И могут нанести удар первыми. У них трижды добыча из‑под носа ушла, в следующий раз им нельзя облажаться – и терять уже нечего… Не так уж много я запросил. Мертвецу воспоминания без надобности.

Так вот зачем были эти вроде как препятствия по пути к тайной комнате – монстр, решетка, серебряные монеты… Чугай оценивал, как далеко я готов зайти, то есть – сколько с меня можно запросить.

И просчитался.

Воспоминания – то, что делает меня мной. Я не хочу становиться зомби, как Фаддей Гнедич.

– Иди нахрен с такими запросами, Чугай. Раз заламываешь несусветную цену – иди нахрен. С похитителями я разберусь и без тебя. Сиди тут один и никак не живи.

Интермедия 3Макар. Чисто колониальный детектив

Прихожу в камеру. Лукич чего‑то там чеканит из фольги – судя по характерному постукиванию, очередную звезду. Маратыч завесил свою койку простынкой и сидит тихо, как мышь – медитирует. Или делает вид, что медитирует. Шурик храпит сверху – басовито, с присвистом на выдохе.

– Мужики, давайте чаю попьем, – подхожу к столу, начинаю на нем затевать приготовления к чаепитию.

– Дело, – ворчит Лукич, хотя явно обескуражен обращением во множественном числе.

С недругом, стало быть, чай пить придется – с Маратычем.

А я выставляю на стол пирожки от Татьяны Ивановны – еще теплые, накрытые вафельным полотенцем – и варенье. Сливовое, от Пелагеи Никитичны. Банка литровая, домашняя, с выцветшей наклейкой «Помидоры».

Лукич сопит одобрительно, фольгу отложил. Шурик на верхней полке, наоборот, перестал издавать рулады – значит, тоже учуял. В нашей камере запахи распространяются мгновенно, особенно запахи еды. Маратыч молчит за простынкой, но я уверен, что вылезет.

Во‑первых, он сладкоежка – уж сколько раз видел, как уважаемый коллега сахар из столовки тырит. Во‑вторых, как это: гном будет варенье жрать, а Солтыку – не достанется? Не будет такого. Его гордость такого не переживет.

И вот через десять минут чай заварен, чашки на столе – и мы сидим в напряжении, прихлебываем. Ну ладно, Шурик не в напряжении. Ему всё равно! Жует себе пирожок.

Пора переходить к расследованию.

Откашливаюсь, словно перед лекцией.

– Варенье у Пелагеи – балдёж, – говорю я преувеличенно радостным голосом, и сам на себя ругаюсь. «Балдёж», серьезно⁈ Это вообще что за слово такое? Его, кажется, сама Пелагея Никитична и употребляла, когда хвалилась урожаем в прошлом году… А ее лексикон не то чтобы впитывает все последние тренды. При воспитанниках не ляпнуть бы – засмеют.

Но продолжаю, стараясь звучать непринужденно:

– … И свежее! Ну в смысле, этого года. Я с ней – с Пелагеей – в медблоке как раз чаевничал, когда Батурин инициировался.

Наблюдаю за сокамерниками. И Лукич, и Маратыч дергаются, когда говорю про медблок и инициацию – Лукич имплантом моргнул, а у Маратыча ложка о блюдце звякнула. Шурик спокойно жует пирожок, макая в повидло для пущей нажористости.

Качаю головой, изображая задумчивость:

– Да‑а… Жахнуло тогда знатно, конечно… Пелагея, хоть и не маг, чуть заварник не уронила. Как только вы не заметили?

– В смысле? – пищит Маратыч, и голос у него выше обычного на целую октаву. – Чего не заметили?

– Да я про инициацию же! В смысле, эфир тогда волнами пошел, как цунами почти… Вы в камере были?

Повисает неловкая пауза. Слышно, как в соседней камере кто‑то включил радио – оттуда доносится приглушенный голос диктора, читающего сводку происшествий. Никто не спешит отвечать на мой, так ловко поставленный, вопрос.

Вздыхаю театрально.

– Капец, мужики, ну я же стараюсь, создаю атмосферу. Чай заварил хороший, угощение выставил… Но я не могу тут один, как это радио, вещать. Друг с другом говорить не хотите – так хотя бы со мной давайте! А то сидим, как на поминках.

– Дык а чо трындеть‑то, Макар… – ворчит кхазад, ловко сминая пальцами кусок фольги. – В том‑то и дело, что мы друг другу давно опротивели! Трындеть еще лишний раз… Тошно уже.

А мне неожиданно подыгрывает жующий гоблин. Видать, Шурику тоже осточертела холодная война гнома с Маратычем. Или просто скучно стало.

– В камере! – заявляет он с набитым ртом, – был, ну вроде бы! Спал, наверное! Или дремал. Или думал о вечном. Какая разница?

– Ну ты и соня! Тебя даже эфирный шторм не разбудил?

– Зэка спит – срок идёт, – ухмыляется Шурик, стряхивая крошки с майки. – Самое милое дело в этой богадельне! Лучше всякой медитации, между прочим.

Кхазад и Маратыч молчат. И оба злые.

– Лукич, ну вот ты чем был занят, а? Ничего не почуял?

– Так я же не маг, Макар.

– А это неважно. Там такое было, что ух‑х! Ты вот на магнитные бури жалуешься каждый второй день. Значит, инициацию точно заметил бы!

– Магнитных бурь много в этом году, – кивает Лукич, отводя взгляд. – Солнечная активность повышенная.

Но я не даю ему свернуть в сторону:

– Небось, ты тогда попечителя встречал, как все? Свет выставлял, звук настраивал? И как там этот Фаддей – оценил встречу? Доволен остался техническим обеспечением?

Гном кряхтит, ерзает на табурете:

– Не… Не было меня на той встрече… Я, это самое… К бабе ходил, короче.

Делаю губы трубочкой и киваю: к бабе – уважаемо! А не расспросить, как прошло, и вовсе грех. У нас тут не клуб джентльменов. Скорее наоборот!

– Да ла‑адно, Лукич! – пихаю его локтем, чувствуя, как напрягается под курткой крепкое плечо гнома. – У тебя ж там тоже имплант? В смысле, в интимном месте?

– Типун тебе на язык! Всё свое, кхазадское!

– А‑а, кхазадский имплант… Надежный!

Посмеиваемся.

– И кто же эта счастливица? Ну‑ка, колись.

– Иди в жопу, Макар, не скажу.

– Ну уж нет, борода, просим, просим! Сказал Аз, стало быть, говори и Буки. Мы тут друг другу ближе, чем родня. Чего секретничать?

– Точно, глаголь добро, Лукич, – подначивает и Шурик. – Общественность интересуется! А то мы твои похождения сами придумаем, рад не будешь!

Кхазад зыркает на меня странно. В его глазу – живом, не протезе – как будто мелькает смятение.

– Короче… К Танюхе ходил!

– Да ну? К Тане‑Ване⁈ – изображаю изумление.

– Йа‑а! К ней. Ну, чего уставились? Нормальная баба, между прочим.

И уткнулся бородой в чашку: мол, больше не расскажу.

А Маратыч сверлит кхазада недобрым взглядом из‑за простынки. Вот прямо‑таки нехорошим! Глаза как два угля тлеющих. Поспешно перевожу разговор:

– Ну а ты, Солтык? Где был, когда Батурин инициировался?

Может быть, чересчур в лоб, да и черт с ним уже. Если тут у кого‑то рыльце в пушку – он и так всё понял! А время идет.

– Давай, Маратыч, колись. Чем таким важным был занят? А? Уж не диссертацию ли писал?

Мой огромный волосатый коллега поводит плечами. Пищит еще тоньше, чем обычно:

– Ну что за допрос, Макар! Что ты как ярыжка из Сыскного приказа! В бойлерке я был, вот где. Там как раз… нужно было пробу снять. С нового продукта.

– Да ну⁈ И как проба⁈ – вдруг агрессивно вклинивается Лукич, подняв брови и оторвавшись от чашки. Борода у него ощетинилась. – Как проба, коллега? Не пучит с нее? Не горчит?