Текст книги "Киноманьяк. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

Соавторы: Дмитрий Досужий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)

– И теперь самое сложное, – сказал Мартин. – Ты должен посмотреть ему вслед и сказать: «Я этого так не оставлю». Как тебе Джош говорил.

– Понял, – кивнул Коннор.

Мартин встал перед ним, сказал:

– Мотор.

Рядом сидел парень с микрофоном. Он поднес его поближе к Коннору. Тот посмотрел на меня и проговорил:

– Я этого так не оставлю…

– Нет, нет, нет, – покачал головой Мартин. – Джош, тебе надо отходить, у него глаза неестественно двигаются. – Еще раз.

Я двинулся прочь. Через несколько секунд услышал позади «снято», повернулся и увидел, как Мартин сел на колено перед Коннором. Пошел дальше. Снова «снято».

– Все, можешь идти сюда, – махнул рукой режиссер.

Я вернулся и увидел, как Мартин убирает камеру обратно в портфель. Я протянул руку Коннору, который все это время так и сидел на асфальте, и помог ему подняться.

– Круто было, – вдруг сказал он, лицо у него было каким‑то задумчивым. – Как я вообще?

– Нормально, – ответил за меня Мартин, застегивая портфель. – Ты хорошо держишься в кадре.

– Я просто на Джоша смотрел. Он кстати, как будто не играет, а реально живет. Я даже поверил, что он ветеран.

– А мы когда будем сниматься? – спросил один из парней Коннора, тот, что хихикал. – Мы тоже хотим.

– Вы будете его охрану играть, – сказал Мартин, повернувшись к ним. – Там вы будете стоять за спиной с крутым выражением лица.

– А бить кого‑нибудь надо будет? – спросил второй. – Драться?

– Нет.

– Жаль, – выдохнул он.

– Ладно, народ, на сегодня закончили, мне надо пересмотреть то, что получилось, – сказал Мартин. – Пошли, Джош, у меня машина около отеля твоего осталась.

Мы попрощались с ирландцами и двинулись прочь. А у меня в душе затрепетала радость – первая сцена снята. И снята хорошо. Я не видел записи, но знаю это.

И это, похоже, будет настоящее кино, мать его.

Глава 8
Актер и билетер

Смена, как и все предыдущие со среды на четверг, прошла легко, но я все равно вымотался – ждал, когда появится «Слипстрим Эмоушен». Даже не так: я знал, что группа выступать не будет, но надеялся, что они все‑таки выйдут на сцену хотя бы в усеченном составе. Сид все равно только мешал раскрыться их потенциалу. Он создал проект, который оказался больше его самого.

После недавней прогулки я жаждал вновь увидеть Розу, но при этом совершенно не представлял, как она отреагировала бы, узнав, что я переломал Сиду кости. Да, он – тот еще козел, и дважды за вечер мог ее убить. И все равно он оставался не последним человеком в ее жизни, и это можно понять: все‑таки их связывали очень длительные отношения, пускай и невыносимые. А когда твоего некогда любимого человека калечат – легко потерять голову. Я ходил из угла в угол и гадал, вернулась ли она к нему, движимая сочувствием и жалостью?

Она мало знает меня. Я всего лишь мимолетный и случайный знакомый. С другой стороны, разве знакомства в этой жизни бывают какими‑то иными? Как бы то ни было, но «Слипстрим Эмоушен» так и не вышли на сцену, хотя Карим Дариуш уверял меня, что они должны, просто обязаны выступить. Их отсутствие ужасно разозлило и в то же время обеспокоило его.

– Видимо, что‑то случилось, – сказал он, когда я зашел к нему перед концом смены.

– Видимо, – ответил я.

– Музыканты – это творческие личности. Индивидуалисты. Нельзя просто так взять и позвонить другой группе. Да и кто приедет на замену? Никто не согласится… никто. – Дариуш взял канцелярский нож, выдвинул лезвие и затем аккуратным, но быстрым движением разрезал поперек сигарету. Отложил нож, поднес к себе сигарету и принялся ее нюхать. Странная привычка. – Похоже, придется сегодня закрываться раньше. Очень жаль.

Повезло, что смена прошла без драк. Я так накрутил себя за вечер, что вполне мог избить кого‑нибудь пуще нужного, а там и до увольнения было бы недалеко.

Домой пошел пешком. По пути думал и никак не мог понять, что меня так тревожит. Стал копаться в мыслях, объясняя самому себе, что Роза, в общем‑то, не должна отвлекать меня. Любить приятно, но все эти интриги, терзания – не для меня. Джош, наверное, стал бы переживать, страдая от первой большой влюбленности, но я‑то взрослый человек, в отличие от Джоша, и мне такое неинтересно. Я это давно прошел, ведь так?

Я не Джош. Не Джош…

Я встал на месте. А ведь и правда. Какие еще любовные переживания? Я уже давно не мальчик, а все равно молодое сердце дает о себе знать. Юность вносила свои коррективы в мое поведение, тело Джошуа с его гормонами, бурной кровью и бешеным метаболизмом уже успело изменить меня. Я даже этого не заметил. Влюбился в девушку, которая мне в прошло‑будущей жизни в дочери бы годилась.

Что со мной происходит вообще? На волосах появилась седина. Тело старело. Но душа при этом словно становилась моложе.

Да уж, я не специалист по переселениям в чужие тела. Интересно, я один такой? Есть ли шанс, что я встречу хотя бы еще одного такого человека, который столкнулся с аналогичной… скажем так, ситуацией. Может, у Криса спросить, вдруг он уже встречал таких? Когда я рассказал ему о своем случае, он даже не удивился, сразу нашел рациональный ответ, словно готовил его заранее.

Меня закинуло на сорок лет назад во времени, чтобы я дважды, если не трижды, спас Розу от смерти, и навряд ли это совпадение, так что да, меня тянуло к ней, и это была даже не любовь или симпатия, а нечто вроде гравитации. Кто‑то назвал бы это судьбой, но я по‑прежнему сомневался в существовании высоких материй.

А ведь Роза была бы неплохим выбором для женской роли в нашем с Марти фильме. Сыграла бы мою жену, пускай и вымышленную.

Погруженный в мысли, я свернул не туда и попал на Сорок вторую улицу вместо Сорок третьей. Она вся блестела и сияла миллионом порочных огней, завлекая туристов и зевак на сеансы, на которых пуритане вполне могли умереть от инфаркта. Где‑то там, в вестибюлях, ожидали клиентов проститутки.

Сложно представить, что своеобразная культура, сложившаяся вокруг грайндахусов, уже меняет мировую культуру, переворачивая с ног на голову любые представления о насилии в кино. Прямо сейчас открывается дверь бесчисленным боевикам предстоящей эпохи. Без ерунды, вроде той, что снимал Реджи, не было бы и «Коммандо» или «Робокопа». И я в самом центре этой индустрии.

Я вклинился в оживленную толпу и вспомнил свой первый день в этом месте: как меня толкнули на землю, как я избил какого‑то пушера, как на меня пошел амбал с пистолетом и как я убежал от него в «Империю». И где‑то там сидит, не пуская на бесконечные сеансы безбилетников, черный Клинт Иствуд. Который вполне смог бы сыграть главаря черной банды в нашем с Марти фильме.

– Где кинотеатр «Империя»? – спросил я у первого встречного.

– Империя у тебя внутри, чувак, – ответил он и ударил ладонью меня по груди. – Внутренняя империя!

Я пошел дальше, оглядываясь на вывески. Найти нужный мне кинодворец оказалось не так уж и просто: пять километров улицы заволокло не пойми откуда взявшимся дымом, и он весь наполнился свечением неоновых огней. Побродив минут двадцать и поспрашивав людей, я остановился, тяжело выдохнул и решил положиться на интуицию. Она подсказала мне, что надо перейти на другую сторону улицы. Я перебежал дорогу, вклинился в толпу и вынырнул из людского потока перед знакомой бронированной кабинкой, внутри которой сидел кассир – возможно, тот самый, мимо которого я проскочил, не заплатив за билет.

У входа стоял черный вышибала‑билетер, ради которого я и искал «Империю». Видимо, он вышел перекурить.

– Привет, – сказал я ему.

– Привет, – сухо ответил он и затянулся сигаретой. В его огромных пальцах она напоминала зубочистку.

– Помнишь меня?

Он пригляделся, прищурился так сильно, что кожа его лица стянулась к складкам у карих глаз, даже усы приподнялись.

– Честно? Впервые тебя вижу. Мы знакомы?

– Да, я тот мормон, помнишь? «Мистер Целибат».

Вышибала постоял молча пару секунд, кинул под ноги окурок и затоптал его в тротуарную плитку.

– Будь я проклят, это же в натуре ты! Ха! – он протянул мне руку, и я пожал ее. Чуть пальцы мне не отдавил. – Я тебя не узнал с этой прической и в этом прикиде, взгляд совсем другой. Ну и ну. Ты что, больше не фанатик?

– Я работаю под прикрытием. Мормонское задание – внедрится к голливудским саентологам.

– Правда, что ли? – он улыбнулся.

– Нет. Я просто завязал с этой темой, теперь у меня новое увлечение, я снимаю кино. И я ищу человека на второстепенную роль. Вот, вспомнил о тебе.

– Надо же. И что за фильм?

– Фильм про мстящего ветерана, вроде «Раскатов грома». Парень возвращается с войны, у него убивают жену, и он начинает мстить. Бьет всех направо и налево.

– Звучит как полное фуфло, – вышибала зевнул во весь рот, так широко раскрыв пасть, что я увидел вставные коронки. – Заманало, домой уже охота. Извини.

– Да ничего страшного. Главное не содержание, а подача. У нас будет крутой экшен: много драк, даже погоня от копов.

– Хм, наверное, еще и черных бьют? – он поднял бровь.

А вот это проблема. Черных у нас и правда бьют. Не хотелось бы, чтобы он отказался от роли из‑за расовой гордости.

– В этом фильме достанется вообще всем. Черным, китайцам и даже рыжим, а в конце белого парня расстреливает полиция.

– И кто этот парень? Ты, небось?

– Да.

– И ты меня побьешь?

– Мы пока еще не решили. У тебя будет своя собственная банда, я их всех побью, – неуверенно проговорил я. – А потом тебе…

– Да не парься, я тебя разыгрываю, – черный Иствуд по‑дружески толкнул меня в плечо, – мне вообще дела нет, кого вы там бьете, черных, белых, да хоть мать Терезу. Ты лучше скажи мне, сколько заплатите?

– Мы энтузиасты, делаем короткий метр. Денег нет.

– Ну тогда и Майкла Флетчера не будет, – он показал ладонями на свое лицо. – Может показаться, мне очень интересно кино, раз я работаю в кинотеатре, но правда в том, что мне вообще все равно. Я ненавижу это место, ненавижу этот город и особенно сильно я ненавижу этот район. Ты знаешь, сколько тупого дерьма с экрана я слышу каждый день? Уже уши болят, серьезно. Поверь мне, приятель, я видел или хотя бы слышал каждый долбаный фильм, который крутят в этой помойке, и я больше не верю ни в кино, ни в зрителя, ни в кого. Энтузиазмом меня не проберешь. Меня тут держат только деньги. Еще бесят ниггеры, приходят и достают меня: «Включи Джо Шафта». Я что, похож на киномеханика? Скажи мне, я похож?

– Не похож.

– Вот и мне так кажется, а они все равно лезут. Они думают, раз я черный, то я на их стороне, но Майкл сам по себе, понимаешь? Вот эти стайные разборки, кто за кого, у кого какая кожа, кто из какого гетто – мне это неинтересно. И я не буду идти разбираться с механиком ради сраного «Шафта»! Да кому он вообще нужен, этому старью уже десять лет! Десять! А они все наяривают на него, словно он вышел вчера. И говорят еще: «о, это же 'Шафт», ниггерский фильм, взявший «Оскар». Вот поэтому большинство не воспринимает нас, черных, всерьез. Вот поэтому…

Майкл яростно сплюнул. Он вдруг решил исповедоваться бывшему мормону, так ему уже все осточертело. Крис как‑то мне объяснял, что в Нью‑Йорке подобное встречается сплошь и рядом: город слишком быстрый и тесный, люди многое держат в себе и в какой‑то момент взрываются, выплескивая эмоции на незнакомцев. Иногда это происходит в метро: сидишь, никого не трогаешь, и вдруг на тебя изливает всю душу человек на соседнем кресле. Поэтому этот феномен журналисты называют «Сабвей‑терапией».

Как бы то ни было, раз Майкл мне открылся, этим надо пользоваться – подсадить его на крючок и взять в фильм. Слишком уж у него характерная внешность, наше кино сильно проиграет, если босса черной банды будет играть другой актер – особенно, если его подыщет бездарь Реджи.

– Хочешь, напишем тебе роль так, что ты побьешь фанатов «Шафта?» Или чувака, который будет одет, как Шафт.

Майкл задумался, подняв голову и уставившись в ночное небо. Он почесал подбородок.

– Это – и еще 100 долларов, – наконец сказал он.

– Слушай, 100 долларов – это без отдельно написанной под тебя сцены. Тут либо сцена, либо деньги, старина, извини. Что тебе важнее?

Майкл снова задумался. Он глубоко и медленно вдохнул, затем так же методично выдохнул, не зная, что же ему выбрать.

– Всего один съемочный день, – начал я. – Буквально пара часов твоего личного времени. Ты дашь нам одну сцену, а я тебе – вторую. Все увидят, как ты бьешь Шафта.

– Понимаешь, Мистер Больше‑не‑целибат. Это в любом случае будет понарошку. Это всего лишь игра. А Шафта я хочу избить по‑настоящему. Но как можно избить вымышленного человека? Вот в чем дело… В этом нет никакого смысла!

– Для этого и нужен наш фильм. Мы внедрим тебя в мир кино. В мир, где обитает Шафт. Надерешь ему задницу на пленке. Да, это всего лишь игра, но на экране эта драка станет настоящей. Эмоции получатся живые, понимаешь?

– Звучит, как какая‑то психологическая херь. Типа, мой экранный двойник бьет Шафта, который воплотил в себе все те пороки, которые не дают черным жить спокойно, но они этого не понимают и превозносят его… А потом…

Майкл осекся.

– Слушай, я понял, – продолжил он после короткой паузы. – Теперь я знаю, в чем дело. Я не ненавижу Шафта. Шафт – это просто образ. Я ненавижу черных!

– Ого… – я кивнул. – Рад, что помог тебе разобраться в себе.

– Мне стало легче, спасибо, Джош, – он облегченно выдохнул и блаженно улыбнулся. – Но теперь мне не хочется избивать Шафта. Я освободился от своей ненависти. Так что я согласен сняться за 50 баксов. Так уж и быть.

– От тебя потребуется буквально пара реплик. 20 баксов.

– 30.

– 25.

– Договорились. Когда ты сможешь?

– В воскресенье. Двадцатого июня. В субботу накануне приходи сюда, договоримся конкретнее.

Мы скрепили договор рукопожатием.

Что ж, искусство требует жертв. Как правило, жертвы выражаются в денежном эквиваленте. Мартин потратит свои кровные на пленку, а я – на актера второго плана.

* * *

Дверные петли привычно скрипнули, и я вошел в номер. Крис лежал на диване, уставившись в экран. На животе он держал видеомагнитофон, от которого шли провода к телевизору.

Я встал как вкопанный, не веря своим глазам. Ждал, пока мормон как‑нибудь торопливо уберет магнитофон, выключит телевизор, встанет, начнет сочинять свои нелепые оправдания и отговорки. Но он демонстративно не замечал меня. Глаза на его застывшем от обиды лице блестели, отражая свет экрана.

– Крис…

Крис молчал.

Я снял куртку, повесил на стул. Поставил на стол пакет с консервами, которые купил по пути домой. Вытащил пачку молока и убрал ее в морозильную камеру. Помню, что когда открывал холодильник в самый первый раз, в нем лежала банка «Пепси», и с тех пор Крис стоически отказывался от этого напитка – по крайней мере, при мне.

Моя рука вынырнула из пакета с белой баночкой «Пепси». Я подошел к мормончику и без слов предложил ему газировку. Ноль реакции. Тогда я поднес ее прямо к его лицу, перекрыв вид на телевизор.

– Не мешай смотреть, – грубо сказал Кристофер.

– Больше не притворяешься? – помягче спросил я.

Крис раздраженно выдохнул, щелкнул по кнопке паузы на магнитофоне. На экране, единожды дернувшись, замер Брюс Ли с ногой, занесенной в прыжке. Затем мормон деликатно поднял видик, почти что не дыша, встал на ноги и поставил его рядом с телевизором.

– Крис. Ну, это… – я замялся. Понимал, что не прав, что надо извинится, но почему‑то не мог. Язык не поворачивался. Ни то горделивость заиграла, ни то характер проявился не там, где он нужен. – Ты же любишь «Пепси»?

Кристофер развернулся и широким взмахом ладони выбил банку из моей руки. Она улетела куда‑то прочь – ее приземления я не услышал, потому что в следующую же секунду Крис взорвался:

– Ты! – он толкнул меня обеими руками, но я не сдвинулся с места. – Ты разрушил мою жизнь!

Я молча посмотрел ему в глаза, настолько тяжелым взглядом, насколько мог. Он принял вызов и не отвернулся. Моя бессловесная угроза только раззадорила его.

– Я помогал тебе, помогал каждый день! Терпел твои издевки! Я ходил по улице и проповедовал один, рисковал каждый день, слышишь? Каждый день!

Вспомнилась одна из тех мормонских книжек про правила жизни для миссионера, которую я читал перед нашим первым завтраком. Там было «правило шепота», которое обязывало миссионеров работать парами – для их же безопасности. Криса и правда могли убить или покалечить. Мало ли психов на улице. Мне вдруг стало стыдно – и это меня разозлило. Я сжал челюсти.

– Я покрывал тебя! Врал ради тебя! И как ты мне отплатил? Ты просто разрушил мою жизнь! Ты избил людей из общины, поднял руку на сына старейшины!

– Слушай, Крис, да он сам на меня накинулся, – я развел руками и шагнул навстречу. – Я просто…

– А хотя, послушай, мне насрать на этого парня, ясно? Насрать! – Крис толкнул меня сильнее прежнего, и я отступил назад. Он все так же смотрел мне в глаза, мы не моргали, выдерживая взгляды друг друга. – Да хоть бы ты ему руки оторвал, вообще все равно! Но ты приплел к этому делу меня! Слышишь⁈

– Да слышу я тебя! Хватит орать!

– Хочу и ору!

Меня бесили орущие соседи, и теперь я сам стал тем, кого ненавидел. Вот мы стоим и орем. У меня даже есть револьвер, можно выстрелить в стену пару раз, как это любят делать местные жители.

– Они потом на меня наехали! Мне теперь вообще, типа, полная жопа, ясно⁈ Я не смогу вернуться домой, к родителям, к семье, ты понимаешь это? Они напишут письмо, вычеркнут меня из семейного древа, а дальше только в ад! Хотя, откуда тебе знать, ты же теперь даже не Джошуа, а хер пойми кто! Тебе даже не интересно, есть ли у тебя родители!

– Эй, вообще‑то мне интересно!

– Да? А чего не спрашивал, а⁈

– Да как‑то не знаю! Может, потому что ты бы мне все равно не поверил⁈

– Во что не поверил⁈ Что ты с катушек слетел? Что ты русский трюкач из будущего⁈

– В то, что у меня амнезия, и я ничего не помню! Я не знал тебя до той встречи в кинотеатре, куда ты дрочить пришел! И про родителей я ничего не помню! Я, типа, не знал, как спросить!

– Я не дрочил!

– Да ну, рассказывай! Я про тебя все знаю!

– ДА НИХРЕНА ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ!

Кристофер, ни то рыча, ни то воя, отвернулся – и сразу же полетел к выходу. Я на мгновение двинулся, чтобы остановить его, но в голову опять ударила гордость. Я вроде как виноват, но не мог показать слабину. Признать себя неправым.

Пока я колебался, мормон вылетел в коридор и захлопнул за собой дверь с такой силой, что со стены сорвались карты, которые я пригвоздил к старым обоям.

Я сел на диван, схватившись за голову. Ладно, наверное, это к лучшему. Сейчас Крис слегка выпустит пар и вернется домой. И все будет, как прежде.

На глаза попалась банка «Пепси» – она лежала прямо у моих ног. Я наклонился, поднял ее. Вскрыл крышку, вдавив язычок, и тут же мне в лицо ударил фонтан сахарной газировки. Я выронил ее из рук, чувствуя, как одежда прилипает к телу. Банка звякнула о пол, из нее вытекла шипящая черная лужа.

Выругавшись, я упал на спинку дивана и уставился в потолок. В голове стоял шум из‑за взвинченных нервов и бьющегося сердца.

Когда я успокоился, соседи наверху в очередной раз врубили рок. Заиграла песня, название которой я не знал, но я уже слышал ее в мультфильме «Тяжелый металл», который, кстати, выйдет только в следующем году.

Уроды сверху принялись прыгать, и с потолка посыпалась крошка.

Задолбали, как же они меня задолбали…

Я закрыл глаза.

Глава 9
Está cabrón

В глотке пересохло, воздух как‑то неудачно вошел мне в нос, и я поперхнулся, закашлялся – и проснулся. Из узких окон отеля лился красный свет зари.

Вчера я уснул прямо тут, сидя на диване, залитый пепси‑колой, и проспал до самого утра. Повернул голову и дернулся от испуга – передо мной висел, застыв в воздухе, Брюс Ли. Кассета все еще стояла на паузе.

Я встал, посмотрел на настенные часы. Пять утра.

– Крис, ты тут? – громко спросил я. – Эй?

Первым делом я заглянул в ванную комнату, но увидел только свое мутное отражение в вечно грязном зеркале. Походил по квартире, недоверчиво посмотрел на все укромные места и углы, в которых мог бы притаиться спящий мормон, но никого не нашел.

Я вышел наружу, прошелся по коридору. У лифтов стоял, одетый в ночной халат и тапочки, Лерой.

– Эй, привет, как дела? – спросил он. Голос у него был сиплый, уставший.

– Привет. Ты всегда так рано встаешь?

– Летом я плохо сплю. Худшее время года. Жарко, курить хочется.

– Смотрю, сегодня ты без сигарет?

– Да… Жена сказала, либо она, либо табак. Дышать уже не может, говорит, воняет сильно. Задыхается. Боится заболеть раком легких, когда дышит рядом.

– И ты бросил?

– Нет. Я решил сделать перерыв.

Он вдруг достал из кармана совершенно новую пачку сигарет и быстрым движением всего двух пальцев сорвал прозрачный целлофан.

– И перерыв как раз закончился, – он поднес пачку к лицу, а когда опустил ее, в губах уже лежала новая сигарета. – Будешь?

– Нет. Друга моего не видел? Такой парень в белой рубашке.

– Мормона‑то? Видел вчера. Он прошел мимо, даже не кивнул, и попер на лестницу. С тех пор не видел.

– Ясно. Ну, бывай, Лерой. А про рак легких тебе жена правильно говорит.

– Да нет никакого рака легких. Его выдумали корпорации, которые продают виски. Слышал об этом?

– Нет.

– Почитай, это интересно. Сигареты – это полезно. Если уж выбирать, то лучше курево, чем алкоголь. В конец концов, сколько народу умерло из‑за пьяниц? Люди пьют виски, а потом режут собственных жен. А я – просто курю и никого не трогаю. Никакого вреда.

Мне вспомнился фильм «Здесь курят» про парня, который помогал табачным компаниям богатеть, выдумывал факты о целительных свойствах сигарет, хотя он знал, что курение убивает.

Мы попрощались, я побрел обратно в номер. Помылся, переоделся, зачесал волосы назад. Сел за стол, достал консервы из пакета, содержимое которого так никто и не разобрал. Купил самое популярное и дешевое. Тунец «Морская курица», готовые супы «От Кэмпбелла» – кремовый с грибами и томатный. Овощи «Del Monte» – там внутри горох с кукурузой. И еще «SPAM», культовый в некотором роде – я его видел в куче фильмов, но даже не представлял себе, что это вообще такое.

Я оторвал от крышки ключик, вставил в зазор рядом с ним и принялся крутить его, пока слой тонкого металла не свернулся в рулон. Внутри я увидел спресованное розовое мясо, утопающее в желе. Пахло специями. Рот наполнился слюной.

Воткнул в мясо ложку, и она встала столбом. Достал пачку белого хлеба, уже нарезанного на заводе. Шлепнул ложкой на хлеб мясной кусок, попробовал размазать, как масло, но не вышло – розовый комок свинины только продавил ломоть хлеба, и тот рассыпался крошками на и так грязный стол.

Я принялся есть. Ложка соленого «Спама», ломоть сладкого хлеба, и так по кругу. Изредка продавливал это хрючево холодным молоком прямо из пачки.

Сегодня уже четверг. Завтра, в ночь с пятницы на субботу, в клубе я буду драться, и там вариантов нет, надо побеждать, иначе фильма не будет, и все было зря. Надо сходить на тренировку – последнюю, чтобы тело успело отдохнуть.

А до того – нужно поискать Кристофера.

Закончив с завтраком, я посидел немного в полной тишине, погруженный в свои мысли. В какой‑то момент соседи начали просыпаться: сквозь тонкие стены просачивались неразборчивые голоса, музыка с радио и гул сливных труб. Я оглянулся на часы – шесть утра.

Крис, наверное, ушел в загул и скоро вернется – пьяный, побитый, пахнущий дешевыми духами. Либо же валяется где‑нибудь мертвый.

Мне стало не по себе.

Я вышел из номера и запер дверь, надеясь, что Крис не потерял ключи – если он вообще жив, конечно. Спустился по лестнице, преодолев тринадцать этажей вниз (надеялся найти на одной из ступеней спящего мормона), подошел к стойке администратора. Лэ не спал, провожая уходящих на работу людей прищуренным взглядом. Заметив меня, он улыбнулся, махнул рукой и сказал что‑то, но я как не знал китайско‑вьетнамский, так и не знал. Только кивнул ему.

На улице я огляделся и пошел в первое пришедшее на ум место – топлесс‑бар «Фламинго». Город просыпался, а здешние гуляки, наоборот, засыпали – у входа лежали вдребезги пьяные мужчины в мятых рубашках. На фонарный столб блевала крошечная девушка в мини‑юбке и на каблуках, высота которых превышала размер ее головы.

Я попробовал толкнуть дверь – уже закрыто. Спрашивать о Кристофере у пьяниц на тротуаре смысла я не видел, поэтому пошел дальше.

Может, Крис всю ночь проторчал в грайндхаусе? Если да, то в каком из них – на «Двойке» больше десятка кинодворцов. Не буду же я искать его в каждом из них.

Или буду?

В тесном, переполненном автобусе я прокатился до самого начала Сорок второй улицы. Несколько раз водитель бил по тормозам, когда на выделенную полосу выскакивали автомобили, и все пассажиры, охая и ахая, едва не валились с ног. Несколько раз потная и тучная женщина, похожая на Вупи Голдберг, ткнулась в меня своими сиськами, от которых разило удушливым запахом самых дешевых в мире духов.

Я вышел со стороны перекрестка Таймс‑сквер. Не дожидаясь зеленого света, я шагнул на асфальт и прошел сквозь автомобильную пробку, огибая одну машину за другой. Все они стояли в бесконечном, уходящем к горизонту заторе, и так было каждое утро.

Я подошел к кабинке с полусонным кассиром. Тот сидел на высоком барном стуле, уложив морщинистое, уставшее лицо на кулак.

– Билет будете брать на час, два или три? – уныло спросил он.

– Я ищу человека. Такой парень с белыми волосами, в белой рубашке, черном галстуке. С бейджем. Мормон.

Кассир лишь покачал головой. Следующий кассир послал меня. Третий отказался рассказывать без билета, и когда я потратил доллар, он сказал, что ничего не знает. Четвертый пожал плечами. Пятый закатил глаза. Шестой сочувствующе ответил, что не знает, и посоветовал обратиться к парням из народной дружины, которая патрулирует улицу – найти их можно по бело‑желтым нашивкам. Седьмой крепко спал, пуская слюни на бронированное стекло, и я не смог до него достучаться. В восьмой кабинке вообще никого не было. В девятой кассир сказал, что только что сменил ночного напарника, поэтому он не в курсе. В десятой кабинке кассир пил пиво и плакал. Когда я спросил про Кристофера, он многозначительно посмотрел на меня покрасневшими глазами и спросил, собираюсь ли я покупать билет. Из жалости я купил его и пошел дальше. В одиннадцатой сидела женщина, скрытая в полумраке табачного облака. Она чадила, как паровоз.

– Да, был тут такой, – прокряхтела она прокуренным голосом. – Ушел часа три или четыре назад, наверное.

– А куда пошел?

– Направо.

Я повернул голову направо.

– Точнее, налево, – поправила она.

– Так направо или налево?

– Ну, от тебя – налево, а от меня направо.

– Покажи пальцем.

Она указала влево. А так как я сделал полный круг по всей аллее кинотеатров и вернулся к Таймс‑сквер, то, ее палец как раз указывал на перекресток нескольких дорог, с которого я и начал свои поиски.

Я положил смятый доллар у окошка и пошел к перекрестку. Впереди из знакомых мне заведений – только «Золотой доллар».

На небоскребе Уан‑Таймс‑Сквер бегала строчка быстрых новостей, не особо мне интересных, и пока я шел, между заголовками промелькнуло время: «В Нью‑Йорке – 8 AM», то есть восемь утра.

Спустя примерно минут двадцать я добрел до «Доллара», который тоже, конечно, был уже закрыт. Я зашел со знакомого черного хода и столкнулся со старухой‑уборщицей. Она замахнулась на меня шваброй, крича по‑испански. Из кухни вышел еще один уборщик, мускулистый, но невысокий мужчина с наглым взглядом, напоминающий героя Аль Пачино из «Лица со шрамом». Он крикнул что‑то, экспрессивно взмахнув рукой.

– Relájate, abuela, – вырвалось из моего рта. Что я сейчас сказал? Мозг словно переключился в новый режим. Как в тот раз, когда я перешел с русского на английский.

– ¿Me captas? «О, говоришь по‑испански?» – спросила бабуля.

– «Получается, говорю», – удивленно ответил я… снова по‑испански. Атмосфера резко стало непринужденной, и посудомойщик вернулся на кухню.

– «Ты похож на грабителя. Не думай, что я дам ограбить своего начальника лишь потому, что ты один из нас», – уборщица поставила швабру в угол.

– «Я ищу друга. Не знаю, он, наверное, был этой ночью здесь».

– «Бармен еще здесь, спроси у него».

Я кивнул, прошел в основной зал. За стойкой прибирался мужчина, заканчивая последние приготовления перед уходом домой – протирал огромное зеркало под полками с алкоголем. Этого человека я прежде не встречал.

– Ты кто такой? – спросил он, даже не повернувшись ко мне – увидел меня в отражении.

– Не бери в голову. Я ищу мормона – белая рубашка, белые волосы, черный галстук, бейджик с именем Кристофер. Приходил сегодня?

– Приходил. Выпил немного и ушел.

– Когда ушел? Какие‑то проблемы были?

– Не было. Спокойно выпил пару бутылок пива и ушел, не знаю куда.

Вернувшись на улицу, я сел на лестницу и закрыл глаза. Немного клонило в сон. Что ж, теперь я знаю, что еще несколько часов назад Крис был в порядке, и это немного меня успокоило.

А еще я знаю испанский. Видимо, проснулась какая‑то часть мозга Джошуа, которая за это отвечала или типа того. Кристофер упоминал, что мормоны перед миссией изучают второй язык – и видимо, это был он.

А это значит, что Джошуа совершенно точно не учил русский язык, и теория Криса, объясняющая это знание, оказалась несостоятельной.

На метро я доехал до Чайнатауна. Спустился в привычный уже подвал, снял обувь и футболку. Вскоре началась тренировка все с теми же мастерами. Ничему новому сегодня они не учили – меня заставили продемонстрировать выученные ранее движения и навыки, проверяли дыхание, расположение ног, скорость и четкость движений. Я словно попал на экзамен, не хватало только, чтобы в конце мне выдали желтый пояс по каратэ – следующий после белого. Гоняли беспощадно.

– Как ты собираешься побеждать? Ты двигаешься, как ленивый мул! Даже скорее как переполненная газом корова, готовая взорваться, – кричал на меня мастер с занесенной кверху палкой. Он меня ей не бил, но я был готов и к такому повороту событий. – Плохо, плохо.

– Ну спасибо, блин.

Я вымотался сильнее, чем за все тренировки до этого вместе взятые. Из меня вылилось целое ведро пота. По пути на работу я купил бутылку воды и пил ее всю дорогу, мучаясь от жажды. Пьер, привычно стоявший на входе, перегородил мне путь.

– Джош, – сказал он, протянув мне руку. Мы поздоровались. – У тебя проблемы.

– В чем дело?

– Карим хочет тебя видеть. Он взбешен, давно его таким не видел. Не спорь с ним и не оправдывайся, он это не любит. Тебе ясно?

– Спасибо за совет, – я кивнул. – Можно войти?

– Да. Но будь готов к тому, что скоро ты выйдешь обратно. Скорее всего навсегда.

Я вошел в клуб. Времени до открытия оставалось немного, минут двадцать. Заведение еще молчало, а свет работал в полную силу, заливая зал. Я миновал бар, прошел мимо танцпола и толкнул дверь, ведущую к директору.