Текст книги "Киноманьяк. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

Соавторы: Дмитрий Досужий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

Глава 20
Фильм одного дубля

Съемки шли с фантастической скоростью. Реджи снимал свой фильм без перерывов на выходные.

Уже во второй съемочный день мой герой убил Самсона – а так как актера уволили, сцену снимали со спины. Несостоявшегося протагониста сыграл проходивший мимо качок. Я «сломал» ему шею одним резким движением, а потом ему дали двадцатку долларов и отправили восвояси, хотя на мой взгляд он идеально подходил на эту роль.

Реджи нашел замену Самсону нашел меньше чем за сутки. Новым Самсоном стал приятный в общении парень по имени Квентин, едва достигший совершеннолетия. И если прошлого Самсона я мутузил бы с удовольствием, то в сторону этого мне даже чихнуть было страшно – казалось, дунешь в его сторону, и он упадет. Я не обсуждал это с Реджи – все-таки я никто и звать меня никак, и с советами к режиссеру лезть не собирался. Странный выбор. Впрочем, прошлый Самсон тоже выглядел неубедительно. Оставалось надеяться, что это творческий замысел такой.

Сюжет развивался стремительно. Уже в пятницу мы записали пару диалогов с младшим Самсоном и даже немного подрались – или, точнее, помахались. Его удары больше напоминали пощечины, он бил широкими замахами, постоянно подпрыгивал с задранной кверху ногой, а от моих прямых хуков уворачивался почему-то перекатами. Когда он в очередной раз укатился от моего удара, я еле удержался, чтобы не пнуть черного колобка под задницу.

Квентин играл так, словно мы снимали фильм не в Гарленде, а в Азии. Как выяснилось на одном из перерывов, парень занимался акробатикой и любил фильмы про каратэ. Я же играл непробиваемого увальня, вроде того русского боксера из третьего «Рокки». Боевая хореография не складывалась, но всех это, кажется, устраивало. Я то и дело пытался объяснить Квентину, как ему лучше встать, показывал приемы, чтобы наш экранный дуэт получился более убедительным. Он постоянно кивал, соглашался, а потом шел к Реджи, и тот разрешал ему играть как прежде.

– Послушай, друг, – сказал Реджи. – Ты же не Клинт Иствуд, верно? Не надо лезть в мой фильм. И пойми меня правильно: я плачу тебе за актерскую игру, и только. А я честный бизнесмен. Будешь ставить трюки, давать советы – и тогда мне придется тебе еще и за постановку платить.

– Реджи, я готов делать это бесплатно, лишь бы кино было хорошее, – я говорил совершенно искренне.

– Люблю тебя за это, Джош! – он улыбнулся и похлопал меня по плечу. – За твое чувство юмора! Но не бывает бесплатных обедов.

– То есть? Ты нас и так не кормишь.

– Неужели в Юте и поговорки другие? Ну, задаром ничего не делается, вот что я имел в виду.

Это был не первый раз, когда я не раскусил американскую пословицу. Язык я понимал в совершенстве, но вот знание местной культуры от мозга Джошуа ко мне не передалось.

Всю неделю я ходил невыспавшийся. Приходилось вставать сильно раньше обычного, в районе девяти утра. Как назло, все мои рабочие смены в баре проходили сложно, я возвращался домой поздно, изнуренный и уставший. Пяти-шести часов сна на ветхом матрасе мне не хватало, и я дремал в автобусах и вагонах метро.

Реджи нравилось разнообразие локаций, поэтому каждый день он старался находить новое место для съемок. По утрам я изучал карты, наскоряк доедая бобы, приготовленные Кристофером, и затем уходил, никогда не уверенный до конца в правильности маршрута. Топографическим кретинизмом я не страдал, а потому всегда приходил в нужное место и к нужному времени, хоть и понимал, что за парочку опозданий никто меня из актерского состава не выпрет.

Фильм мне не нравился. Ерунда получалась. Без творческого запала, без четкого видения, без цепляющих моментов. И хотя мне платили по сто баксов за каждую смену, эти деньги я принимал с некоторым отвращением и скрепя сердце, чувствуя себя так, словно не заслуживаю ни цента. Если говорить откровенно, то зарплату за съемочные дни тут вообще никто не заслуживал.

– Слушай, Реджи, а откуда деньги? – спросил я у него однажды. Я искренне не понимал, как у такого халтурщика может быть спонсор.

– За былые заслуги, – ответил он. – Ты разве не смотрел «Черного Рокки»?

– Нет, – я лишь пожал плечами. – Смотрел только обычного «Рокки».

– Я снимал ремейк, ориентированный на расовую справедливость. Черный молодой боксер из гетто против белого чемпиона. Посмотри, очень хороший фильм получился. Кассовый хит!

– А вкратце можешь объяснить, о чем фильм был? – смотреть «Черного Рокки» я не собирался ни за что на свете. А раз я не видел его в прошлой жизни и даже не слышал о нем, значит, это фуфло не прошло проверку временем и не попало на носители, исчезнув навсегда.

– В моем фильм боксер все-таки смог взять чемпионский титул, но расисты не позволили черному стать лучшим боксером Америки, и его убила толпа белых расистов, прямо-таки растерзала на улице.

– А как же справедливость? В конце им даже никто не отомстил?

– Мой Рокки очень крутой, поэтому он из последних сил, перед смертью, встал и всех их избил, а потом упал без чувств, и дальше – титры под торжественную музыку. Ушел непобежденным.

В общем, деньги у Реджи водились с избытком. Но он лукавил: свои десятки тысяч долларов он сколотил не на кассовых хитах, а потогонкой. Я поспрашивал на площадке, и его постоянный оператор признался, что за прошлый год они сняли целых восемь фильмов и пустили их в прокат. «Черный Самсон» был уже третьей лентой этого года – и первой, снятой вне жанра межрассового порно.

Реджи редко светился в титрах под своим именем. В каждом из его так называемых шедевров были указаны псевдонимы, и ни один киновед на свете не смог бы выявить, что эти фильмы сняты одним человеком. Отношение Реджи к своей работе говорило само за себя.

В тот вечер, в баре, когда Реджи рассказывал мне о своем видении «социально-ориентированного боевика», мне казалось, что он – большой энтузиаст, человек с горящим сердцем, несправедливо обделенный продюсерским вниманием. Жаль, но я ошибся. Дальше лозунгов Реджи не продвинулся.

И тем не менее, в своем бизнесе он хорошо разбирался, раз доходы позволяли ему оплачивать счета, набивать живот – и продолжать в том же темпе.

Первые дни были, пожалуй, самыми скучными. Фильм снимался в хронологическом порядке – это позволяло импровизировать и сочинять на ходу. У Реджи в голове была только финальная сцена, а как к ней придет сюжет, он сам не знал. На третий съемочный день, в субботу, он заспойлерил мне концовку.

– Белый Ублюдок умирает в конце. Весь фильм он издевается над черными, но в конце его убьет Самсон младший.

– Да, я видел сценарий, – напомнил я, причесывая слегка отросшие, жесткие волосы на бок. – Одно не понимаю, ты назвал фильм в честь актера, которого потом уволил?

– Тот ниггер думал, что весь мир будет вертеться вокруг него. У него какое-то другое имя, но он помешался на моем сценарии и стал всем говорить, что его зовут Самсон. Впрочем, это уже не моя проблема. В любом случае, по сюжету это был Самсон старший, а мстить тебе будет Самсон младший. Ты понимаешь метафору?

– Нет, – ответил я, немного подумав.

– Я хочу сказать, что система может сломить одного черного, но на замену ему придет следующий. Идея справедливости будет жить, пока последний расист не умрет, – после этих слов он приложил ладонь к груди.

– Глубокомысленно, – я одобрительно кивнул.

– Короче, готовься к смерти. С такими темпами ты умрешь уже на неделе. Думаю, в среду.

Я чуть не выронил расческу из рук.

– Что, уже? А потом…

– Да, уже. А как ты думал? Время – деньги. Тебе нужно сыграть не просто умирающего белого. Своей смертью тебе нужно показать, как уходит эпоха. Эпоха угнетения. Ты понимаешь? Сделаешь это для меня?

Мне вдруг показалось, что ста долларов за съемочный день маловато. Теперь от меня требовалось играть не просто какого-то расиста, а олицетворение всего мирового расизма.

– Постараюсь, – только и оставалось сказать мне.

После этого разговора я весь день размышлял над характером своего персонажа. Я чувствовал, что могу играть лучше, могу показать сильный образ, и это стало действовать мне на нервы. Какой смысл стараться, если никому нет дела, даже режиссеру плевать на качество его собственной картины? Навряд ли кто-то оценит по достоинству мои старания, даже если я прыгну выше головы.

И все-таки я решил, что стоит приложить отдельные усилия, словно я играю в настоящем кино. Это сейчас меня снимают для унылого блексплотейшена, но я мечу в высшую лигу. В Голливуде нужен опыт, убедительные навыки, и раз меня попросили выложиться на полную – я это сделаю без всяких скидок на никчемность самого фильма.

После съемок я пошел на работу, и в ту субботнюю ночь на сцену впервые вернулись «Слипстрим Эмоушен». Стоило мне вновь увидеть и, главное, услышать Розу, как все те сильные чувства вернулись. Меня влекло к ней.

Они выступали час, и это время я провел в напряжении. Мне хотелось выпасть из реальности, снять бейджик и выбросить рацию. И слушать, просто слушать голос Розы, смотреть на ее прикрытые глаза, наслаждаться приливом тепла в своей груди. Но вместо этого я нервно ходил по ресторану, зная, что в любой момент рация может передать сигнал об очередном дебошире. И вскоре он объявился. Перепивший рабочий с ближайших доков. От него несло гудзонским канализационным дерьмом, куревом и виски одновременно. И еще он был черным.

Звучала особенно холодная, печальная песня Розы, чей голос звучал по всему ресторану. Синтезатор выдавал звуки, напоминавшие звон колокола. И в момент очередного удара, когда я вмазал негру по лицу, а он пнул меня под ребра, что-то щелкнуло в моей голове – и я понял, какие эмоции мне нужно поддерживать и что вложить в свой образ, чтобы сыграть роль правильно.

Реджи снимал свой фильм при естественном освещении, но для уличных съемок разрешение он не получил (и не собирался), поэтому играли мы постоянно в каких-то подворотнях и во дворах черных кварталов, где я был единственным белым. Все мои партнеры по фильму тоже были черными, и это хорошо сработало бы на идею ленты, если бы Реджи по-настоящему решил вложить в нее хоть толику таланта. Например, можно было бы назвать это кинопародией на роман «Я – легенда», где последний человек на планете каждый день сражался с вурдалаками и мутантами. Книгу я не читал, но смотрел ее экранизацию с Уиллом Смитом. Точно помню, что по роману выходила еще целая куча фильмов чуть ли не каждое десятилетие, начиная с семидесятых.

В понедельник мы снимали очередную погоню, где я преследовал Самсона. В этот раз он убегал от меня на крыше того ресторана, где я уже отметелил половину всех друзей и знакомых Реджи. Я носился за младшим Самсоном по кругу, а тот пинал всякий мусор мне под ноги. В какой-то момент по задумке режиссера Квентин должен был метнуть в меня мусорный бак. Он подбежал к баку, схватил его, поднял над головой – и тут же рухнул на спину, не выдержав ноши.

После этого мы досняли сцену, в которой я поднял с пола кирпич и бросил его как бы в Самсона. Как объяснил Реджи, на монтаже это будет выглядеть так, словно протагонист поднял мусорный бак, но упал из-за прилетевшего в него кирпича. И что так будет даже лучше, чем задумывалось изначально.

Затем Реджи вдруг осознал, что в его фильме слишком мало драк, и он стал снимать их для первого акта, хотя по сюжету мы уже ушли далеко вперед. Мы приехали на новое место, которое сразу же напомнило мне площадку из второй «Матрицы», где Нео дрался с миллионом Агентов Смитов. Кирпичный нейборхуд со внутренним двором, окруженным домами со всех четырех сторон.

Заморачиваться с постановкой никто не хотел, да и постановщика у нас не было, поэтому всем как обычно предложили импровизировать. Но толпа статистов, где каждому заплатили по пять баксов, попросту не знала, что им делать. Они молча пялились на меня, переглядывались друг с другом и пытались поговорить с Рейджи, но тот только торопливо махал рукой, сидя перед камерой на складном высоком стуле.

– Кидайтесь на него и бейте, но не бейте в полную силу, а так, чтобы кулаки немного не долетали. В общем, бейте на расстоянии. Когда он будет вас бить, падайте или отступайте.

И хотя Рейджи не хотел, чтобы я вмешивался в его творческий процесс, я все-таки вмешался. Объяснил им, где и кому нужно встать, какую дистанцию держать и в какой очередности атаковать, а потом еще и немного замотивировал:

– Парни, мы снимаем фильм про последнего расиста на Земле. Каждый из вас должен представить, что я – тот самый белый урод, который поднасрал вам в жизни.

Этот язык статисты сразу поняли. Когда раздался стук кинохлопушки, начался первый дубль драки. Задумывалось, что по одному дублю уйдет на каждого моего противника – Реджи, восседая на стуле, выкрикивал оператору, где тому встать для нужного ракурса, и тот бегал по площадке с двумя помощниками, которые таскали для него тяжеленную камеру.

Поначалу все шло как надо. Ракурсы подбирались такие, чтобы скрыть отсутствие физического контакта – чуть сбоку или из-за спины. Выглядела драка, наверное, нелепо: толпа негров бьет по очереди, но у меня не было времени поставить хорошую хореографию, да и такой задачи передо мной не ставили.

Но я старался вложить в каждый удар правильную эмоцию. В первые дни я играл напыщенного и высокомерного ублюдка, которому принадлежит весь мир, а теперь, зная замысел, пытался показать отчаянье и ненависть загнанного в угол идеалиста, чье время ушло. Дома я потратил кучу времени у зеркала, подбирая нужное выражение лица, и теперь повторял его.

Звукооператор держал длинную удочку, с кончика которой свисал микрофон, и он постоянно ловил фразы вроде «Я вам не дамся, обезьяны» и «Мне не нужен мир, в котором не будет белых».

И вот одна из этих фраз задела очередного статиста, и он ударил меня в лицо по-настоящему – я отскочил в самый последний момент. Меня поразила резкая вспышка гнева, и я ударил его в ответ. Мужик получил локтем в подбородок, его ноги подогнулись, и он упал без чувств.

– Да твою мать! – закричал Реджи.

Я уже приготовился, что на меня опять накинется полрайона, но статисты всерьез испугались. Мужика оттащили к ближайшей лавочке и досняли эпизод, теперь без драк вообще: сначала я бил в камеру, а затем камера снимала, как с ног валятся негры, падая и ломая под собой реквизит. За эти каскадерские трюки, если их так можно назвать, им должны были доплатить, но не доплатили. Людей подобрали буквально на улице, в актерском профсоюзе они не состояли и дополнительные деньги не просили, да они и не знали, что им полагается надбавка.

В предпоследний день мы сняли еще одну массовую драку, на этот раз людей было меньше, но это были более-менее настоящие актеры, которых Реджи снимал для других своих фильмов. С ними я провел отличный съемочный день. Мне дали бутафорный нож, которым я махал перед ними, а затем нож сменился на настоящий, и им я проколол один и тот же манекен несколько раз. На монтажной склейке вышло бы, что я заколол пять человек. Для последнего кадра лежащим на земле актерам залили одежду самым обычным томатным бульоном из ближайшего «Волмарта» – сцену сняли в отдалении, чтобы в глаза не бросалась дешевизна крови.

Наступила, наконец, среда. Очень быстро, за пять минут, на пленку попала кульминация – последняя драка Самсона и Белого Ублюдка. В этот раз Квентин смог подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы показать убедительный удар ногой, как в фильмах с Брюсом Ли. Мы сняли отдельным дублем, как его ботинок прилетает мне в лицо. Следующая сцена: я прыгаю спиной назад, выбиваю окно из сахарного стекла, которое тут же осыпается мелкой крошкой, и падаю на заранее подготовленный матрас, который в кадр, конечно, не попал. Реджи сказал, что этот момент покажут в замедленной съемке.

Небольшой перерыв на кофе я провел в компании режиссера. Он решил оставить изначально придуманный им эпизод, где Белого Ублюдка убивает его собственный револьвер. Самсон должен был ударить меня ногой по вооруженной руке, револьвер бы подскочил, и Ублюдок случайно застрелился бы. Но я предложил ему свое видение. Озвучил мысль, которая пришла ко мне накануне перед сном:

– Я думаю, Белый Ублюдок должен застрелиться сам, когда поймет, что проигрывает.

– Почему это? – спросил Реджи. Но стоило мне открыть рот, как он вдохновенно перебил меня. – А-а-а… Я понял. Белый мир покончит с собой сам, когда поймет, что черная эпоха грядет. Гениально. А фильм переименуем. Не «Черный Самсон», а вот так – «Последний белый», – он проговорил это, проведя рукой по воздуху, словно прочитал название с афиши. – Отличная идея, так держать!

Финальная сцена прошла обыденно и даже поспешно, без фанфар, поздравлений – и нормальной подготовки. Меня за пару минут загримировали в избитого человека, я вышел в центр площадки, окруженный статистами, ко мне вышел младший Самсон.

– Я не боюсь тебя! – пискляво прокричал он. – Бросай оружие, Ублюдок. Все кончено!

Я театрально огляделся по сторонам и приложил пластиковый револьвер к виску.

– Живите сами на своей Планете Обезьян, – прорычал я.

Стукнула хлопушка, снято. Никаких спецэффектов Реджи не предусмотрел, поэтому для следующей сцены я просто улегся на полу в драматической позе с пистолетом у головы. Выстрел произошел за кадром. Пока я устраивался, оператор снял момент гибели Ублюдка – камера в рапиде приблизилась к удивленному лицу Самсона. Звук выстрела появится уже на монтаже.

А потом сняли и меня, распластавшегося на земле. Когда я услышал заветное «Снято», встал, отряхнулся, отдал муляж пистолета Реджи, а взамен получил от него стандартные сто долларов за съемочный день.

– Хорошо получилось. Быстрые, комфортные съемки без лишних мучений, – сказал он. – Я позвоню тебе, когда фильм уйдет в прокат, сходишь, посмотришь.

– И когда это будет?

– Не знаю. Ну, может, месяц. Может больше. Может меньше. Как монтаж пойдет. Как ощущения вообще? Твой первый фильм!

Ощущения у меня были странные. Как будто бы ничего не произошло. Я надеялся на длительные съемки, которые станут новым этапом моей жизни. Но продакшен продлился меньше недели, пролетел как один день. И все прошло так заурядно, безыдейно, быстро… Как будто бы ничего и не было.

– Если честно, я ничего не чувствую.

– Вот как? Настоящий профессионал! Никаких сантиментов. Уже готовишься к следующему фильму?

– Нет, ничего на примете больше нет.

– Надо же. Я буду тебя рекомендовать всем друзьям в нашей кинобратии. Один мой приятель – белый, кстати – готовится к новому фильму. Я дам ему твой номер…

– Слушай, у меня нет телефона.

– Вот черт! Тогда давай так, ты сам мне звони с общественного, и я тебе скажу, как идут дела. Договорились?

Мы договорились. Реджи дал мне свою визитку с номером телефона, я взглянул на эту картонную карточку и наконец-то узнал его фамилию – звали его Реджи Гудман. Попрощался с людьми из съемочной группы, которые так и остались для меня случайными и безымянными знакомыми. Пожал руку Квентину и еще паре актеров, а затем ушел.

Заработанные деньги не грели, проделанная работа вместо гордости вызывала стыд. Одно только обещание Реджи не давало мне окончательно поникнуть духом.

Время шло к вечеру, и я медленно побрел на работу, ощущая пустоту внутри.

Глава 21
Полсекунды задержки

Прошло три дня, и пожалуй эти три дня были самыми сложными в моей новой жизни. Даже сложнее, чем та неделя, пока я чередовал съемки в блэксплотейшне с работой в клубе. Потому что мне приходилось ждать. Кто-то ведь сказал, что самое сложное в жизни – это ждать и догонять. Умный был человек.

Три дня я звонил Реджи с телефона-автомата на углу Сорок третьей, два раза в день, утром и вечером. Утром трубку обычно никто не брал, вечером брала женщина, говорила «Реджи нет дома» и заканчивала звонок еще до того, как я успевал сказать хоть что-то.

Так-то жизнь продолжалась. Я просыпался, ел фасоль, смотрел на карты Нью-Йорка, прибитые к стене. Ходил на смены, возвращался, ложился, слушал, как наверху шумят соседи, засыпал, просыпался снова.

Крис по утрам уходил на миссию. Один раз он снова вернулся с синяками, и я предложил опять сходить с ним. Он отказался, опять сказал, что апостолы страдали за веру, но в этот раз уговорить его я не смог. Я даже сказал, что апостолов потом канонизировали, а вот его навряд ли станут. Он никак не отреагировал.

Я подумал о том, чтобы уехать уже наконец в Лос-Анджелес. Деньги у меня были, около тысячи долларов, если считать, что доллары со съемок я так и не тронул, ну и со смен откладывал, сколько мог. Правда теперь мне приходилось скидываться на еду, но по крайней мере номер Крис по-прежнему оплачивал сам. А точнее его ему оплачивала миссия.

Если рвануть на автобусе, то этого хватит. И даже на первый месяц там тоже. Но придется искать работу уже на месте и пытаться пробиться в кино.

Но ехать прямо сейчас казалось неправильным. Рейджи обещал порекомендовать меня кому-то. Вот я и ждал – ехать с двумя дешевыми фильмами в портфолио все-таки лучше, чем с одним. Будет что показать агентам и продюсерам.

В пятницу я в очередной раз позвонил, и мне опять не ответили. Было время уже ехать на работу, но я решил подняться наверх и взять забытую куртку. И оказалось, что лифт не работает. Он не сломался, скорее всего, потому что я только что на нем спускался, скорее всего кто-то просто решил перевезти вещи и заблокировал его для разгрузки на своем этаже.

Я поднялся наверх пешком за дурацкой курткой. Под конец я даже почувствовал наслаждение – молодое тело было хорошо готово к этому, так что никаких проблем, даже боли в коленях не было. Вниз спустился почти бегом.

На улице оказалось душно и настолько жарко, что даже асфальт под ногами стал размякать. И я, оставляя после себя следы на битуме, отправился на работу.

Очередная пятничная смена. Люди приходили в «Дариуш» с наполненной за неделю усталостью и желанием как-то ее выплеснуть. Алкоголь, громкая музыка и приглушенный свет помогали им это сделать, а моей работой было не дать их отдыху зайти слишком далеко.

В девять вечера я разнял двух парней у барной стойки – один обвинил другого в том, что он смотрит на его девушку. Причем эта самая девушка визжала больше всех, говорила, что она – не вещь этого парня, и что на нее может смотреть кто угодно. Сама она больше поглядывала на меня.

В десять я вытащил за шиворот парня, который пытался пронести в клуб что-то, что я принял за оружие – поддерживал пальто, чтобы это что-то не упало. Но эта оказалась бутылка виски, он просто хотел сэкономить на баре. Я забрал ее, и он ушел обиженный.

Потом была драка, но уже на улице, Пьер вызвал подкрепление. Трое пытались прорваться без очереди, и мы их избили. И я понял, что эта работа помогает выплеснуть злость и мне самому.

Вернулся я домой уже сильно после полуночи, увидел спящего Криса, тихонько разделся, разложил стулья и сразу же уснул. А утром проснулся и отправился на улицу, чтобы опять позвонить Реджи.

– Джош! – тут же послышался голос в трубке. – Это ты каждый день звонил? Моя старуха уже подумала, что мы нарвались на телефонного маньяка.

– Это я, – ответил я, в душе почувствовав что-то странное – он все-таки ответил. – Ну так что там? Ты обещал прослушивание.

– Есть одно, специально для тебя, – сказал режиссер. – Есть парень, его зовут Джеймс, он белый. Джеймс Гликенхаус. Он собирается снимать кино, нормальное. Ну относительно. В общем, ему нужен крупный белый парень, который умеет двигаться. Я показал ему несколько записей с моих съемок, и он хочет тебя посмотреть.

– Когда? – спросил я.

– Сегодня в два. Записывай адрес.

Я осмотрелся, подумал, не выдернуть ли мне листок из телефонного справочника с желтыми страницами, лежащего в будке – от него все равно осталось немного. Меня остановило то, что у меня не было ни ручки, на карандаша.

– Я запомню.

Он продиктовал, и я, подумав немного, сказал:

– Спасибо, Реджи.

– Не за что. Я сейчас монтирую, скоро пойдет в прокат. Фильм выходит отличным, благодаря тебе. Это я твой должник.

– Считай, что мы сочлись, – ответил я и повесил трубку.

Прослушивание. Не помню я никакого Гликенхауса в будущем, но это все-таки белый режиссер, так что шансы на то, что он снимает что-то получше дешевого боевика с черными, гораздо выше. Поэтому я отправился наверх, обратно в номер, побрился, причесался. Оставшиеся часы меня буквально трясло, а потом я отправился на место.

Адрес привел меня в Мидтаун. Я ждал офисного здания или чего-то подобного, но это оказался просто жилой дом. Фамилия «Гликенхаус» нашлась на домофоне, так что я позвонил, и мне тут же открыли, ничего не спросив. Я поднялся на этаж, постучал в дверь.

Гликенхаус оказался молодым белым мужчиной с круглым лицом и выдающимися залысинами. Он посмотрел на меня и спросил:

– Джошуа Клейтон?

– Да, – кивнул я. Мы пожали друг другу руки.

– Джеймс Гликенхаус. Можно просто Джеймс. Проходи, садись.

Я вошел и сел на диван. Квартира была вовсе не похожа на жилище Мартина – не было ни пленки, ни монтажного стола. Обычное жилое помещение, достаточно приличное.

Он закрыл дверь, посмотрел на меня оценивающе, после чего сказал:

– Реджи говорит, ты умеешь двигаться.

– Умею, – кивнул я.

– И драться?

– И драться умею.

– А актерский опыт? Где снимался?

– «Последний белый» Реджи Гудмана. Больше ничего.

Он кивнул, после чего сел в кресло напротив меня и сказал:

– Встань. Пройдись к стене и обратно.

Я прошелся расслабленной уверенной походной. Никаких указаний толком он не давал, просто сказал пройтись, вот и я не думал о том, как иду – шел естественно.

– Хорошо, – сказал он снова. – Теперь скажи что-нибудь, любую реплику. Сыграй злость.

Я подумал секунду, вспомнил три дня, которые я ждал звонка, и которые ничего не происходило. Повернулся к нему и проговорил:

– Я ждал. Каждый день шел к гребаному телефону на углу и набирал один и тот же номер. Но никто не брал трубку, а я все равно ждал. Потому что делать мне попросту больше нечего.

Он кивнул, мол, нормально. Потом снова посмотрел на меня и сказал:

– Я видел, как ты двигаешься, Реджи показывал съемки. Это хорошо, но мне нужен актер, а не каскадер. Человек, которого любит камера, и который хорошо смотрится, даже когда ему не надо махать руками и ногами. Понимаешь разницу?

Еще бы я не понимал. Именно в этом и была моя проблема в прошлом. Я мог сделать тройное сальто и раскидать пятерых человек, но все равно смотрелся чужеродно.

– Понимаю, – кивнул я.

– Тогда покажи мне сцену, – он огляделся, взял лист бумаги, после чего протянул мне. – Ты – ветеран Вьетнама, и на тебя и твоего друга наехали какие-то бандиты. Прочитай.

Я прочитал – стандартный диалог, жесткий, с давлением, паузы отмечены. А после него должна была идти драка, двое на толпу. В общем-то ничего сложного.

Я пожалел, что сегодня надел кожанку, а не армейскую куртку, она подошла бы гораздо лучше. Придала бы мне в этой роли веса и уверенности. Но увы, не то надел.

– Готов? – спросил он.

– Да, – кивнул я.

– Тогда начинай.

Я встал, расправил плечи, посмотрел на лист еще раз. Более-менее запомнил, так что отложил его в сторону. Сыграть ветерана, человека, который видел войну и который не нашел места в мирной жизни. Он не должен искать драки, но и не уходит от него. Мы не похожи, потому что драки я как раз-таки искал.

И я начал:

– Слушай, приятель, нам с тобой делить нечего. Мы просто идем домой, – я сделал паузу, посмотрел в угол комнаты, где должен был стоять тот самый бандит. – Но если ты сделаешь еще один шаг, я не могу обещать, что сдержусь.

Сделал еще паузу, потом добавил тише, так, будто говорю про себя.

– Я прошел через Вьетнам, и как ко мне относятся дома? Терпеть такого не буду.

Гликенхаус смотрел на меня. Я продолжил, уже быстрее.

– Пусть твои люди разойдутся. Я прошу по-хорошему, в последний раз. Потом будем говорить по-другому.

Я остановился – в общем-то это был весь мой текст на странице. Гликенхаус откинулся в кресле, потер подбородок и сказал:

– Еще раз, но без угрозы в финале. Просто покажи ее телом.

Я повторил, сделал шаг вперед, слегка наклонив голову, будто хотел боднуть собеседника. Джеймс помолчал немного, после чего сказал:

– Садись.

Мне не осталось ничего другого, кроме как сесть.

– Слушай, Джош, – проговорил он. – Ты – интересный парень, правда. Двигаешься хорошо, голос есть, лицо работает. Но видно, что ты думаешь, что делать. У тебя есть небольшие задержки перед репликой. Ты думаешь, как делать правильно, и делаешь это, но на полсекунды позже, чем нужно. Из-за этого получается фальшиво.

Я слушал. Ну в общем-то тут и так все было понятно, можно уходить. Но он продолжил:

– Я не критикую, просто говорю, что вижу. Ты – сырой материал, хороший, но сырой. Камера почувствует эти задержки, в монтаже не убрать. Неестественность останется, зритель это почувствует, так что…

– Понятно, – кивнул я.

– Ты с педагогом занимался? – спросил он.

– Нет, – я покачал головой.

– А стоит, – он сунул руку в карман, вытащил из нее визитницу, достал две карточки и протянул мне одну за другой. – Вот тут контакт педагога – позвони, и за пару месяцев тебя подтянут. В этот фильм ты уже не попадешь, мы начнем снимать скоро, но я не планирую останавливаться. Через месяц-два, когда будет, что показать, позвони мне.

Я взял карточки, не глядя засунул их в карман.

– Есть еще один вариант, – сказал он. – Другая работа. Деньги хорошие платят, ты крепко сложен, и если у тебя нормальный агрегат, то будет зарабатывать неплохо. Заодно и попрактикуешься.

Ну в общем-то ничего неожиданного – меня звали сниматься в порнухе. Сталлоне снимался в порно, в «Итальянском жеребце», как его переименовали уже после выхода «Рокки», хотя его первое название было «Вечеринка у Китти и Стада». И ничего, потом стал и Рокки, и Рэмбо.

Значит прецедент есть. Но я – не Сталлоне. И он сделал это от нужды, у него не было денег и было нечего есть. У меня есть деньги, и есть работа. Это не нужда, это просто нетерпение.

– Я пойду, – сказал я.

– Пойдем, провожу, – Джеймс поднялся.

Мы вместе дошли до двери, пожали друг другу руки, и я вышел на улицу. И пошел пешком в сторону станции метро, чтобы доехать до дома.

Провалился. Простое и понятное, но очень точное слово – провалился на прослушивании. Не катастрофа на самом деле, и точно не конец карьеры. Это первый провал, потом будут еще наверняка.

Но, блин, все равно обидно. Гликенхаус сказал – полсекунды задержки. Это вполне честно, я сам ее чувствовал, когда читал диалоги. Голова ищет, как сделать это лучше, а тело уже должно действовать. Классы… Может, реально пойти на курсы? Сейчас не нужно театральное, просто месяц или два походить, пройти занятия, порепетировать и поделать домашние задания. Совмещать это с работой вышибалы будет, конечно, не так уж и просто, но возможно.