Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

На самом деле это было совсем не так.

Запах вовсе не был отвратительным.

Как я уже сказал, аромат был именно странным. Ничего подобного я доселе не чувствовал. Этот запах возбудил во мне странное чувство тревоги. При этом, как ни странно, он показался мне на удивление приятным.

Да, именно приятным.

Мне вовсе не хотелось уйти оттуда. Напротив, я хотел остаться. Запах мне нравился.

Вам это, возможно, покажется странным.

Я вас понимаю. Мне это всё тоже показалось тогда странным. Я подумал, что это ненормально, когда такой странный запах тебе нравится. Однако же он мне нравился.

И знаете, что мне тогда пришло на ум?

Помните, в романе Хемингуэя «По ком звонит колокол» была сцена, где Пилар рассуждает про то, каков он, запах смерти?

Помню, после того, как я прочитал этот роман, мне всё хотелось почувствовать этот самый запах смерти. Хотелось узнать, каков же он всё-таки на самом деле.

Оно и понятно: одно дело – читать об этом в книге, совсем другое – ощутить самому.

Так вот, ближе к делу.

Я внезапно понял, что тот странный запах, который я ощутил, стоя на пороге мрачного подъезда, – это и был тот самый запах смерти.

Впрочем, я этого совсем не испугался. Вместо этого мне почему-то сделалось очень грустно. Грустно стало так, что просто ужас. Казалось, тоска навалилась на меня тяжёлой волной какой-то густой и липкой жидкости.

При этом во мне за секунду выросло неведомое доселе ощущение: казалось, будто из моей груди вынули что-то очень важное, и теперь внутри неё образовалась полость, которая всё расширяется и расширяется.

И притом ведь не сердце вырвали и не какие-то другие органы, нет!

Ощущения были такие, как будто из меня вытянули если не душу, то уж частицу этой души – точно. Казалось, какая-то маленькая, но очень значимая частица моих воспоминаний, моего характера – утеряна безвозвратно. И ведь не просто утеряна, а именно украдена, похищена какой-то неведомой силой, похищена молниеносно и незаметно.

От этого мне хотелось плакать, но я сдерживался. Однако же на душе у меня было очень-очень мрачно.

Мы зашли в подъезд. Душный воздух его весь был пронизан этим странным ароматом.

В подъезде было очень темно как в бочке и очень тесно.

Заходя внутрь, я успел увидеть, что всё пространство там заставлено старой, ещё советской мебелью, завалено старой одеждой, пыльными книгами, пожелтевшими от времени газетами и тому подобным хламом.

Я не успел рассмотреть эти нагромождения старья.

Едва мы зашли, подъездная дверь сразу же захлопнулась, и всё вокруг снова погрузилось в кромешную темноту.

Соня взяла меня за руку.

– Пойдём! – тихо прошептала она.

Она повела меня в глубину подъезда.

– Осторожно! Тут лестница! – сказала Барнаш.

Мы стали подниматься по ступенькам. Наши ботинки гулко ударялись о выскобленную до гладкости тысячами пар ног бетонную поверхность. Где-то капала сверху на камень вода.

Периодически я ударялся боками о какие-то выступы. Каждый раз, когда это происходило, Соня тяжело вздыхала.

Вокруг нас, как я понял, возвышались горы шлама. Вся лестница была им завалена.

Правда, о том, что это был за хлам, – я мог только гадать. В подъезде не было видно ни зги.

Поначалу я не мог понять, почему же всё-таки в подъезде так темно? В конце-концов, в подъезде должны быть окна! Когда мы подходили к дому, то я видел, что окна тут есть!

Однако очень скоро я догадался, в чём дело. Окна в подъезде действительно были. Просто они были завалены хламом так, что солнечный свет в помещение не проникал.

В определённый момент я внезапно поскользнулся и чуть было не грохнулся куда-то вниз.

– Осторожно! Перил на лестнице нет! – раздражённо сказала Соня.

Девушка помогла мне встать на ноги. Мы продолжили путь.

Наконец где-то наверху забрезжил свет. Скоро мы оказались на страшно захламлённой лестничной клетке, где, однако, можно было хоть что-то разглядеть.

Возле стены притаились два старых шкафа. Рядом с ними поблёскивал в полумраке своей лаковой поверхностью старый советский сервант. Сквозь его запылённые стёкла проглядывали фарфоровые чашки петербургского и чехословацкого производства, хрустальные бокалы и рюмки из Гусь-Хрустального, старые фаянсовые статуэтки, изображавшие милых, но почему-то очень грустных кошек.

Напротив шкафов высились огромные кипы макулатуры.

Старые номера журналов «Огонёк», «Юность», «Знание – сила», «Техника – молодёжи», «Работница». Большая часть этих номеров вышла ещё до Перестройки. Некоторые – во время последней. Также я заметил несколько номеров журнала «Птюч».

Пожелтевшие от времени газеты: «Правда», «Комсомольская правда», «Московский комсомолец», «Советская Россия», «ЗОЖ».

Советские издания классиков: Гюго, Мопассан, Дюма… Рядом с ними бульварные книжки девяностых годов: похабные дамские романы, кровавые детективы про ментов, не менее кровавая мистика, старые учебники по оккультизму (если судить по названиям, большая их часть посвящена гаданиям и приворотам).

К шкафам были приставлены ржавые велосипеды со спущенными шинами. Один – ещё советский, марки «Кама». Другие два были поновее. Выпущены годах в девяностых, не раньше. Впрочем, возможно, что не в девяностых, а в двухтысячных. Неважно.

Подоконник почти весь был заставлен старыми цветочными горшками, завален книгами и всякой периодикой. Лишь в самом его верху оставалось немного свободного от хлама места. В том углу виднелся участок запылённого, много лет не мывшегося окна. Сквозь это самое окно на лестничную клетку проникал с улицы грязный и тусклый желтоватый свет.

Мы поднялись выше и оказались на последней лестничной клетке. Дальше следовал чердак.

Здесь было мрачно, хотя и не так темно, как на нижних этажах. Проникавший сквозь то окно свет немного доходил и сюда.

Мы остановились перед устрашающего вида дверью. Снаружи она вся была обита старым, местами оборванным грязно-белёсым кожзамом.

Соня достала ключи и подошла к двери. Замок трижды громко лязгнул. Дверь отворилась.

Мы вошли внутрь.

Соня сняла куртку и повесила её на крючок возле одной двери. Затем она сняла свои ботинки, переобувшись в мохнатые домашние тапочки.

Я во всём последовал примеру девушки.

Квартира оказалась на удивление чистой и просторной, хотя на мой взгляд и мрачноватой.

В помещении было свежо. Сразу было ясно, что хозяйка любит проветривать.

Обои были старые. Поклеили их, вероятно, в начале девяностых. Возможно, что и раньше.

Рисунок был незамысловат: чередующиеся между собой белые и фиолетовые полосы, тянувшиеся от пола к потолку. Белые полоски были вдвое толще фиолетовых. На них де был нанесён повторявшийся во всех комнатах орнамент: маленький цветок ромашки на зелёном стебле.

Впрочем, это я сейчас вам говорю, что обои имели цвет белый и фиолетовый. На самом деле это было не совсем так.

Посмотрев на обои, я понял, что когда-то давно они и вправду были белыми и фиолетовыми. Но со временем цвета их изменились: белый стали светло-серым, а фиолетовые – голубыми.

На стенах висели написанные маслом на холсте картины в тяжёлых рамах.

Я захотел рассмотреть их получше, а потому начал приглядываться.

Боже, лучше бы я этого не делал!

Ощущение было такое, будто я внезапно увидел какой-то особенно противный скример.

Разумеется, кричать от ужаса я не стал.

Собственно, я на скримеры реагирую как-то странно. Я пугаюсь, но не кричу. Вместо этого я от страха цепенею, и при этом меня начинает колотить крупная дрожь.

Вот и тогда я самую малость оцепенел.

Содержание картин было настолько мрачным и жутким, что я просто не мог на эти самые картины смотреть. С того момента я старался делать всё, чтобы не замечать висящих на стенах изображений.

Впрочем, на некоторые из этих картин обратить внимание мне всё же пришлось. Но об этом – позже.

Паркет был в лучшем случае годов семидесятых.

Когда-то, возможно, это был хороший паркет.

Я так и представил, как он мог выглядеть раньше!

Гладкая зеркальная поверхность янтарного цвета. Аккуратно уложенные одна к другой дощечки.

Теперь, однако, на паркете не осталось и следа от прежнего лоска. Дощечки, из которых он был составлен, за минувшие годы совсем рассохлись и потемнели. Покрывавший их лак облез. Из янтарного пол сделался грязно-серым, из идеально гладкого – шершавым.

Во многих местах паркет разлезался. Кое-где дощечки его лежали не так, как полагалось. Видно было, что юная хозяйка укладывала их на место сама.

Окна были занавешены белыми кружевными шторами. Эти последние были сделаны из очень тонкой, почти прозрачной ткани, отлично пропускавшей солнечный свет. Такие шторы часто можно встретить в деревенских домах.

Потолок, по всей видимости, последний раз белили ещё при Брежневе. За прошедшие с тех пор годы из белого он превратился в грязно-серый. Огромными неровными пятнами расползались по нему колонии чёрной плесени. Покрывавшая его штукатурка растрескалась тысячами отвратительных мелких ссадин.

Должен сказать. Обычно когда побелка начинает осыпаться, она своим видом напоминает треснувшую от перегрева глину. Здесь же было не так. Тут опадающая штукатурка своим видом напоминала пропитавшийся влагой грязный сахар.

Мебель в квартире стояла старая. Многие предметы её были произведены ещё при советской власти. Мебели при этом было немного.

В гостиной стояли диван, журнальный столик и советский сервант. В серванте стояло десять чашек из тонкого костяного фарфора и две фаянсовые статуэтки, изображавшие играющих кошек. Больше в комнате не было ничего.

На кухне более всего бросалась в глаза огромная газовая плита, помещавшаяся прямо возле окна. Напротив неё стоял обеденный стол. Рядом с ним – две деревянные табуретки. Возле входа в помещение располагался огромный белый холодильник белорусского производства, почти совсем новый и абсолютно здесь неуместный.

В родительской спальне половину всего места занимала огромная продавленная кровать. Возле неё стояла единственная тумбочка. Напротив кровати высился ободранный шифоньер.

В комнате Сони мебели было побольше. У входа стоял маленький, почти игрушечный платяной шкаф, середину комнаты занимала железная кровать тридцатых годов (нет, серьёзно тридцатых годов!), по одну сторону от которой стояла тумбочка, а по другую были прибиты к стене три массивные книжные полки. Место возле окна занимал старый письменный стол с ящиками. Возле стола сиротливо торчала колченогая железная табуретка. Сидение табуретки было обтянуто коричневым кожзамом.

Аккуратными стопками лежали на письменном столе школьные учебники и тетради. Помещённые в гранёный стакан ручки и карандаши вонзали свои острия в прохладный воздух комнаты.

Книг на полках было относительно немного. Штук пятьдесят, не больше. В моём доме, для сравнения, было несколько тысяч книг.

Стоящие на полках фолианты имели довольно потрёпанный вид. В каждый том было всунуто десятка два закладок.

«По ту сторону добра и зла» Фридриха Ницше, «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо, «Воспоминания» Нестора Махно, «Моя борьба» Адольфа Гитлера, «Путешествие на край ночи» Луи-Фердинанда Селина, «Жюстина» Донасьена де Сада, «Цветы зла» Шарля Бодлера, «Повелитель мух» Уильяма Голдинга, «Очерки преступного мира» Варлама Шаламова.

Внимание привлекли «Дон Кихот» и «Стол лет одиночества» на испанском, а также «Ο Μέγας Ανατολικός» на греческом.

Учебные пособия по испанскому и английскому языкам.

Всякие сектантские брошюры, по большей части хаббардистские, но не только.

На самом краю нижней полки лежали один на другом два толстых и ещё не слишком зачитанных тома: «Девушка, которая играла с огнём» и «Девушка с татуировкой дракона» Стига Ларссона.

Книги выглядели довольно новыми, но в каждую из них уже было всунуто гигантское количество закладок.

Я оглядел комнату, стараясь обнаружить здесь что-то ещё. Что-то такое, чего мне так не хватало до полной картины.

Через пару секунд я обнаружил эту недостающую деталь.

На тумбочке возле железной сталинской кровати лежала заключительная часть этой трилогии, – «Девушка, которая взрывала воздушные замки».

Последняя книга была новее всех прочих. В неё было всунуто всего-навсего пять закладок, последняя из которых застряла где-то в середине тома.

Соня, конечно, заметила тот интерес, который я проявил к лежавшей на тумбочке книге.

– Ещё не дочитала, – сказала Соня, бросив косой взгляд на толстый том.

Я посмотрел ещё немного на тумбочку, а затем снова принялся разглядывать книжные полки.

Выстроившись в небольшой аккуратный ряд, на средней полке притаились три человеческих черепа.

Да, именно притаились.

Черепа стояли таким образом, что заметить их сразу было практически невозможно. Справа и слева от них стояли толстые фолианты, закрывавшие посетителю обзор. Черепа были задвинуты в самую глубину полки. Они плотно прижимались и к стене, и друг к другу.

Казалось, хозяйка специально поставила их так, чтобы они одновременно были у всех на виду, но при этом не сильно бросались в глаза.

Экземпляры были повреждённые. Нижние челюсти у всех трёх черепов отсутствовали, носовые кости были сломаны, а верхних зубов не хватало. В макушке одного из черепов зияла большая дыра. Сами кости имели не белый, как в кино, а серо-коричневый оттенок.

– Это ты их? – спросил я Барнаш, указывая пальцем на черепа.

– Что я их? – вопросом на вопрос ответила девушка, недовольно скрестив при этом руки на груди.

– Ну-у-у… – протянул я, не знаю, как лучше сформулировать. – Того? Ну, ты понимаешь.

– Нет, – облегчённо произнесла Соня, махнув рукой так, как это обычно делают для того, чтобы отогнать подлетевшую слишком близко муху. – На кладбище выкопала.

– Понятно, – сказал я, сгорая со стыда.

Да, в ту минуту мне вдруг стало очень стыдно. Стыдно так, что хоть сквозь землю провались.

Ведь я же задал Соне такой неучтивый вопрос! По факту я сказал девушке, что подозреваю её как минимум в трёх убийствах!

Ужас!

Надо было срочно это дело исправить.

Я хотел было попросить прощения, но подумал, что это будет выглядеть странно и не очень уместно. Поэтому я решил перевести разговор на другую тему.

В поисках этой другой темы я снова начал оглядывать комнату. Мой взгляд скользил по углам стенам, стараясь хоть за что-нибудь зацепиться.

И он зацепился.

На сей раз моё внимание привлекла возвышавшаяся напротив кровати голая стена.

Нет, не так!

По правде сказать, эта стена совсем не была голой. Она показалась мне голой в тот момент, когда я заходил в комнату.

Точнее, даже не так.

Когда я заходил, то мне показалось, что со стеной что-то не в порядке, но тогда я не придал этому особого значения.

Так вот, как только я посмотрел на ту стену повнимательнее, мне стало очень страшно.

Там висела солидных размеров репродукция знаменитой картины «The hands resist him». Репродукция была помещена в крепкую деревянную раму, снаружи выкрашенную ни то в очень уж тёмный коричневый, не то и вовсе в чёрный цвет.

– Соня, зачем же ты повесила эту картину здесь?! – дрожащим от испуга и удивления голосом спросил я.

– Как зачем? – совершенно спокойно, лишь с небольшим недоумением воскликнула Соня. – Чтобы смотреть на неё перед сном.

Я впал в абсолютное недоумение.

И тут необходимо сделать одно очень важное пояснение.

Знаете, пару лет назад в нашей стране появились такие кисейные барышни. Их ещё называют винишко-тян.

Эти юные особы очень любят надувать щёки. При этом они напускают на себя столько дешёвого, приторного, насквозь фальшивого пафоса, что на это всё просто смотреть невозможно!

И да, разумеется, такие девушки любят строить из себя английских леди.

Посмотрите на меня, какая я вся бесчувственная и холодная как лёд! Посмотрите, простолюдины, какая я вся выдержанная и неэмоциональная! Смотрите же, смерды, смотрите, какая я спокойная и величественная!

У-у-у, бойтесь меня, ничтожества!

У-у-у!

Разумеется, весь этот новомодный снобизм отвратителен.

Впрочем… Если немного подумать, то выражение «новомодный снобизм» – это тавтология.

Снобизм, как известно, никогда не выходил из моды. Более того, он из неё выйти не может, так как любая мода – это по сути своей снобизм, а всякий снобизм – лишь дань моде.

Так вот, вся эта позёрская дрянь не имела к Барнаш ну просто никакого отношения.

Этой девушке не нужно было строить из себя бесчувственную и холодную как лёд аристократку. Не нужно потому, что она такой аристократкой была на самом деле.

Она была совершенна.

Помню, однажды Денис Кутузов своими шуточками вывел Барнаш из себя.

Нет! Из себя-то он её как раз вывести не сумел. Просто он этими своими шуточками спровоцировал на себя агрессию.

Я превосходно помню, как это было.

Соня стояла возле окна и пялилась в экран телефона.

В пяти метрах от неё стояли Денис и Миша. Денис нагло рассказывал Стефанко всякие пошлости про наших девочек. В том числе, конечно, и про Барнаш.

Соня спокойно слушала всё это, слушала, а потом внезапно подняла глаза, ловким, хорошо отточенным движением руки убрала телефон в карман и спокойно зашагала по направлению к Денису.

При этом её лицо не выражало никаких эмоций. Его выражение было таким же спокойным, как и всегда. На нём не читалось вообще ничего.

Вот с таким-то выражением лица Соня подошла прямо к Денису. Подошла, а затем ни слова не говоря заехала ему кулаком прямо в скулу.

Кутузов тут же потерял равновесие и грохнулся на пол.

Соня подошла к нему ближе и принялась бить ногами.

Кутузов орал на всю школу, моля о том, чтобы его пощадили.

Барнаш не обращала на эти возгласы никакого внимания. Она долго колотила Дениса: сначала ногами, потом руками. Потом она решила, что с этой стороны уже достаточно, перевернула свою жертву так, чтоб та легла на брюхо, а затем принялась бить несчастного юношу уже по спине. Она снова била ногами, потом снова руками. Затем Барнаш уселась Денису на задницу, упёрлась ногами ему в бока и принялась что было силы дубасить парня кулаками по спине и голове.

Когда Денис перестал стонать, она поднялась, отряхнула от пыли свои старые джинсы и спокойно пошла к окну. Девушка снова прислонилась к подоконнику, достала телефон и продолжила в него пялиться.

За всё это время прелестное личико Сони ни разу не изменилось в своём выражении. Она зверски избивала Дениса, но лицо её при этом было таким же, как и в тот момент, когда она смотрела в телефон. На нём не было ну просто никаких эмоций.

Знаете, я сейчас хотел написать, что лицо на её лице читалось полное безразличие ко всему происходящему.

Но этого я решил не писать, потому что это было бы неправдой. Дело в том, что её лицо вообще ничего не выражало. И безразличия тоже.

На этом лице вообще ничего нельзя было усмотреть. Оно было как фарфоровое.

Впрочем, так было не всегда.

Действительно, когда Барнаш злилась, её лицо оставалось неподвижным. Но вот когда она смеялась, её рот кривился в жутковатой злодейской ухмылке, больше напоминавшей оскал.

Но смеялась Барнаш нечасто.

Кстати, Дениса после того избиения увезли на скорой. Всю следующую неделю он провёл в больнице.

А взгляд!..

Боже, какой у Сони был взгляд!

Конечно, когда я эту девушку увидел впервые, мне показалось, что взор у неё очень-очень добрый, милый и совершенно невинный. Как у маленькой кошки, которая пришла к человеку попросить о помощи.

Очень быстро я понял, что это совсем не так.

Я долго ещё пытался понять, что же всё-таки скрывается за теми удивительными голубыми глазами, какими взирает на мир эта милая девушка с никогда не меняющим своего выражения ангельским личиком.

Одно время мне казалось, что я разгадал секрет.

У неё был уставший, совершенно потухший взгляд. Одновременно с этим он был напряжён, будто его обладательница вечно с нетерпением ожидала, что же всё-таки будет дальше.

Так мне одно время казалось.

Очень скоро я понял, насколько по этому поводу заблуждался.

На самом-то деле взгляд у Барнаш вовсе не был ни усталым, ни потухшим, ни грустным, ни скучающим, ни даже ждущим чего-то.

Он просто не выражал ничего. Вот просто абсолютно ничего!

Знаете, есть люди, у которых все их мысли на лице написаны.

С этой девушкой всё обстояло ровно наоборот. По её лицу невозможно было понять, о чём она думает.

Да и вообще Соня обладала ну очень уж специфической красотой.

На вид она была – ну точно подросшая Мара Чаффи из «Деревни проклятых».

Да, признаюсь честно: всякий раз как я смотрел на Соню Барнаш, у меня в памяти сразу же всплывал роман Уиндема «Кукушки Мидвича», а также обе его экранизации. Очень уж Соня напоминала жутковатых девочек оттуда.

Однако вернёмся к делу.

Итак, мы занялись сексом. Легли в кровать и занялись сексом.

Постель была хороша.

Матрас был просто невероятно мягок. Старая перина. Бог знает, сколько ей было лет.

Постельное бельё тоже было не из нашего времени. Не хлопковое, а льняное, оно всё так и дышало свежестью.

Под толстым пуховым одеялом, мягким, но очень тяжёлым, – было так жарко, что я едва мог дышать. Огромная подушка, такая же массивная, как и одеяло, была нежнее девичьего жира.

Мне постоянно казалось, что как только я сделаю дело, Соня возьмёт эту подушку и задушит меня ей как Дездемону.

Она, однако, этого не сделала.

И слава богу!

Мы как следует покувыркались в тот день.

Секс был просто божественный.

В отличие от других наших девчонок, Соня не тратила времени на слова. Она сразу переходила к делу.

В постели Соня не разговаривала и не кричала, как другие девушки, нет!

Она жутко и громко выла. Выла так, как воют обычно лягушки-быки на болоте.

Это был страшный утробный стон, непрерывным потоком выливающийся из её чрева.

К утробному стону добавлялось жуткое пыхтение.

Пыхтела девушка так, будто только сто пробежала хорошую дистанцию на скорость.

Сердце у неё в груди бешено колотилось. Оно грохотало как мощный мотор, и его стук перебивал другие издаваемые ей звуки.

Я лежал на спине. Она забралась на меня сверху, больно уткнулась коленями мне в бока, а затем стала давить.

Давила Соня так, что мне казалось, она сейчас сломает мне тазовую кость. Я стонал от боли и просил её прекратить, но девушка мне будто не слышала. Лицо её оставалось таким же спокойным и равнодушным ко всему как всегда.

Барнаш упёрлась в меня ещё сильнее.

Стало нереально больно.

Я хотел дико завыть, но из моей груди вырвался лишь тихий, едва различимый стон.

Что вроде простого: «О-о-ой!».

Я попытался вырваться при помощи рук. Попытался подсунуть ладонь девушке под колено. Так, чтобы рука оказалось между моим боком и чужой ногой. Затем, как я думал, мне удастся отодвинуть от себя эти колени.

Что уж там!

Я даже руку под колено подсунуть не смог! Разжать впивающиеся в меня ноги было совершенно невозможно.

Я схватил Соню за ляжку. Под толстым слоем нежного как подтаявшее на солнце сливочное масло жира я без труда нащупал твёрдые как сталь мышцы.

Ощущения были такие, будто я попал в огромные тиски. И эти тиски теперь довольно быстро и совершенно неуклонно сжимаются...

Тут Барнаш резко и очень громко взвыла.

Взвыла так, что я чуть не обделался со страху. Такой, знаете, это был страшный вой. Не знаю даже, с чем его сравнить толком.

Вот так она страшно взвыла и тут же всем телом навалилась на меня.

Хотя нет. Не навалилась она на меня. Она на меня прыгнула.

Да, именно прыгнула!

Словно огромная белая лягушка она резко распрямила поджатые до того мясистые лапки.

Я увидел, как растягивается в воздухе её округлое, но в то же время очень проворное тело. В следующую же секунду она громко шлёпнулась прямо на мою голую грудь.

Я взвыл от боли.

Соня придавила всей своей массой.

В памяти почему-то всплыло выражение «жаба придавила».

Да уж, ещё как придавила…

Мне стало больно дышать.

Не трудно, а именно больно. Каждый вздох отдавал тупой пульсирующей болью в груди.

Во рту отчётливо проступал сначала лёгкий, а затем всё более резкий привкус крови.

Я мелко и резко заерзал на своём месте, тихонько застонал и заблеял. Попытался руками приподнять Барнаш над собой, чтобы она меня не задавила.

Куда уж!

Как я ни старался, девушка наваливалась на меня всё сильнее. С каждой секундой она прижималась ко мне всё плотней и плотней.

Наконец наши взгляды встретились, губы соприкоснулись. Она смотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Они были как два наполненных хрустальными слезами озера.

Девушка насквозь пронизывала меня своим одновременно очень живым, но при этом холодным, ко всему равнодушным взглядом.

Её личико было таким же спокойным, как и всегда. На нём не читалось никаких эмоций.

Барнаш крепко вцепилась в мои руки. Правую она ухватила за предплечье. Левую схватила за плечо.

Боже, до чего всё-таки была крепкая хватка у этой Сони!

Она вцепилась в меня так, что я не мог пошевелиться.

У Барнаш были толстые белые руки. Они не производили особого впечатления.

Но какая же огромная сила была заключена в этих руках!

Помню, когда Барнаш училась в седьмом классе, у неё появился парень. Соне тогда было четырнадцать лет. Парню – двадцать шесть.

Впрочем, парнем я этого человека называю только потому, что так его называла Соня.

А так-то это был натуральный русский мужик!

Суровый такой, – рост метр девяносто, вес больше ста килограммов. Короче, вы поняли.

Их отношения развивались стремительно и закончились внезапно.

Просто в один прекрасный день Соня сломала своему парню руку прямо во время близости.

Многие тогда не могли понять, как она это сделала.

А вот я сразу всё понял. К тому времени я уже имел некоторый опыт сексуальных контактов с Барнаш. А потому я прекрасно знал, что эта девушка очень любит хватать партнёра за руки и за ноги. Притом не просто хватать, но хватать со всей своей нечеловеческой силой.

Видимо, в тот раз она очень увлеклась и в пылу страсти сломала парню руку.

Говорят, он тогда плакал.

То ли от боли, то ли от обиды, то ли от того и другого сразу.

Да, в постели Соня была яростной и грубой, но при этом эмоционально холодной и абсолютно бесчувственной. Как животное.

Она была похожа огромную кошку, – пантеру или тигрицу, – безжалостно разрывающую свою добычу.

В роли добычи был партнёр.

Во всём этом, конечно, не было ни намёка на любовь.

Для Барнаш секс был простым физиологическим процессом. Эмоциональной составляющей она в нём вообще не находила.

Эта девушка никого и никогда не любила.

Однако вернёмся к делу.

Когда мы закончили, нам страшно захотелось есть.

Мы поднялись, заправили постель, а потом пошли на кухню.

Я сразу сел за стол. Соня начала рыться в холодильнике.

Только сейчас я заметил, что на кухонном столе стоит советский будильник тридцатых годов.

Я читал, что эти будильники звонили до того громко, что люди помещали их кухню, чтобы с утра пораньше не оглохнуть. Видимо, это было правдой.

Соня достала из холодильника целую кучу шоколадок, взяла из шкафа большую тарелку, села за стол прямо напротив меня и тут же начала лопать.

С огромным удовольствием я смотрел на круглое бледное личико Сони.

Эта девушка всегда смотрелась милой, но когда она начинала довольно лопать, то смотрелась милой вдвойне.

И тут мне опять стало страшно.

Я опять внезапно заметил то, чего не замечал раньше.

Прямо напротив обеденного стола на стене висела помещённая в плохонькую рамочку небольшая репродукция картины «Плачущий мальчик».

На сей раз я решил не спрашивать Соню про то, зачем она повесила эту жуть именно сюда.

Впрочем, на сей раз Барнаш сама заметила, что я пристально пялюсь на стену. Она тоже посмотрела в ту сторону, чтобы понять, что так привлекло моё внимание.

– Хорошая картинка, верно? – задумчиво и надменно сказала девушка. – У меня от неё аппетит так и разыгрывается… Я просто обычно на том стуле, где ты сейчас сидишь, сижу. Смотрю во время еды на неё…

Соня продолжила жевать. Я тоже взял шоколадку и начал грызть.

Некоторое время мы сидели молча. Просто сидели и жрали.

– Люди в наше время стали злонравны, – как бы между делом сказал я.

– Что правда, то правда, – кивнула головой Соня. – Нынче все уже позабыли про то, что значит быть настоящим человек. Ну, не все, конечно, но почти все. Бегут вечно, торопятся куда-то, ноженьки волочат…

– Про тебя в школе много всего говорят, – опять как бы невзначай сказал я.

– Всё это правда, – тут же перебила меня Барнаш, – так что расслабься.

– Как же мне расслабиться? – недоуменно спросил я.

– А не надо думать, как, – спокойно произнесла девушка. – Расслабься просто, и всё…

– Соня, – обратился я, – скажи, это правда, что ты убила своего отца?

– Нет, – ответила собеседница. – Я его не убивала, – тут она сделала паузу, тяжело вздохнула, а потом продолжила. – Его убила моя мама, для отца – жена. Он тогда пьяный, гнида, пришёл. Руки стал распускать. Она схватила кухонный нож – да и дынс его, дынс! Прямо на пороге кухни она его пару раз этим ножом кольнула. Он в дверном проходе лёжа умер. Вот прямо здесь, – тут она показала рукой на свободное пространство пола перед холодильником, как раз возле ведущей в кухню двери. – Я только тело ей расчленить помогла и вынести. В мешках для мусора мы его выносили. Огромные такие мншкм, чёрные. Это непросто было. Мне тогда шесть лет было.

– Ты помнишь отца? – спросил я.

– Ментом он был, – равнодушно ответила Соня. – Пьяница, алкаш хренов…

Потом его за пьянство со службы выкинули. Он сначала грузчиком работал, потом побираться стал. Всё по соседям ходил, на водку клянчил.

У матери просил.

Скандалы тут закатывал. Бил меня и мать. Мама рассказывала, он её как-то раз бутылкой изнасиловал.

Елдак у него не вставал, алкаш хренов...

Мне его жалко не было, когда мама его зарезала.

Она всегда мне говорила потом: не связывайся ты со всякими пидорасами, – огребёшь говна на свою голову, потом плакать будешь.

– Говорят, твоя мама хочет, чтобы ты работала в полиции, – удивлённо произнёс я.

– Хочет, – ответила Соня, слегка оживившись. – Она ничего не понимает в этой жизни.

Девушка замолчала и посмотрела на газовую плиту. Затем Барнаш тяжело вздохнула, встала со стула и пошла к окну. Она облокотилась на подоконник и поглядела в окно.

Окна здесь были старые. Они, похоже, были ровесниками этого дома. Хлипкие тонкие стёкла. Покрашенные в белый цвет деревянные рамы.

Стёкла запотевали от тёплого дыхания Сони.

– Не хочу быть ментом! – громко сказала она. – Не хочу быть ментом! – повторила девушка. – Хочу быть человеком!

Возможно, конечно, читатель сейчас прыснет смехом от того, что написано выше.

Но мне тогда было не до смеха.

Соня говорила это всё настолько серьёзным тоном, что расхохотаться было просто невозможно. В её словах не было ни тени иронии.

Впрочем, пафоса тоже не было. Вместо него была глубокая и при этом очень спокойная уверенность в правильности сказанного.

Эта девушка нисколько не сомневалась в собственных словах. Всё, что она говорила, – для неё самой казалось совершенно очевидным.