Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 34 страниц)

Он любил японскую и китайскую еду и порнографию, терпимо относился к проституции. Он уважал чужой выбор и любил, когда уважали его. Правда, его уважение всегда заключалось в безразличии. Он не был злым или гневным. У него не было времени на гнев и злобу.

Это был приятного вида мужчина лет тридцати пятисорока. У него было крепкое мускулистое тело, широкие скулы и короткая стрижка бобриком, как в американских сериалах пятидесятых. У него были голубовато-серые глаза. Не злые, но абсолютно безразличные. Он носил белые рубашки и серебристые гарусные часы, чёрные узкие туфли из крокодиловой кожи и кроссовки, джинсы Левайс и кожаные ремни. Он любил прокатиться на Порше и поесть в Макдаке, выпить колы и сходить в тренажёрный зал. Он был из поколения тех, кто выбрал Пепси. Точнее, даже не из этого поколения, а из следующего. Он закончил школу только в середине нулевых. Так что Пепси выбрали его старшие братья. А он лишь последовал их примеру.

Он любил китайскую еду и отдых на Бали, был атеистом и скептиком, слушал на досуге доклады с конференции

TED, читал блог Александра Панчина и книжки от «Альпина нон-фикшн». Он верил в позитивное мышление, бизнес-тренинги и зону комфорта. Он ценил медитацию и духовный рост, но был слишком занят, чтобы ими заниматься. Ему не нравилась власть в России. Он был уверен в том, что если она поменяется, у нас будет настоящее европейское государство с честным бизнесом, большими зарплатами и хорошей социальной сферой. Он любил вспоминать, как в молодости был наблюдателем «Голоса» и отправлял какие-то деньги в пользу конторы Навального. Но он был слишком умён и слишком осторожен, он очень ценил личный комфорт и не любил риск, не сулящий скорого обогащения. Так все его оппозиционные взгляды так и остались лишь взглядами. Его небольшое участие в политике быстро могло на нет после того, как Навального посадили. Примерно тогда же у Зверева появились жена и дочь, и ему окончательно стало не до того.

Георгий Зверев уважал Илона Маска, любил

Калифорнию (и ролл «Калифорнию»), обожал шведскую социал-демократию, немецкое порно, Нетфликс и «Альпину Паблишер».

Короче, Георгий Зверев был мерзкий и нудный буржуа. Это был средний буржуа, который мечтал стать крупным. Этим, пожалуй, мы могли бы и ограничиться при его описании.

Когда в жизни Зверева появилась Сонечка, он решил стать ответственным родителем. Ещё когда жена была беременна, он закупил кучу книжек по воспитанию, и начал усиленно их штудировать. Не будучи педагогом, он добился весьма интересных результатов.

Два месяца Зверев был занят педагогическим самообразованием. Этого ему хватило, чтобы прийти к определённым выводам. Популярные книги пугали комплексом вины и созависимостью, рассказывали про токсичные отношения и токсичных родителей, объясняли, как научить ребёнка быть мотивированным и выходить из зоны комфорта.

Георгий Зверев не был человеком озабоченным. Ему просто не хватало времени, чтобы быть озабоченным хоть чем-то, кроме своих денег. Бизнес занимал весь его разум, и там не оставалось места для постоянных размышлений о дочери. Тем не менее, он решил, что хочет вырастить здоровую девочку. Здоровую – то есть высоко мотивированную и настроенную на успех, не страдающую комплексом вины и вообще по возможности не страдающую, не склонную к самокопанию и созависимости, не стеснённую общественными условностями. Короче, он хотел, чтобы Соня не страдала ничем из того, о чём писали в популярных книжках. И он начал воплощать свои мечтания в жизнь. Точнее, хотел начать, но получилось как-то вяло. Он постоянно работал, а потому заниматься дочерью времени у него не было. Единственная книжная рекомендация, которую он смог выполнить, – это не стыдить дочь по любому поводу. Впрочем, и это он выполнял не потому, что очень хотел, а потому, что времени стыдить Соню у него не было. Мама же на воспитание дочери плевала с высокой колокольни. Она слишком была занята собой – своим творчеством, своими воспоминаниями, своими отношениями, своей жизнью. Она ездила по зарубежным курортам, много отдыхала, но всё равно вечно была уставшей. Она постоянно принимала антидепрессанты, пила алкоголь. Иногда Зверев устраивал в городской галерее выставки её картин. Она постоянно участвовала в тусовках местной элиты. Со временем мама всё больше уходила в себя, и на Соню особого внимания не обращала. Если девочка требовала к себе внимания, мама начинала истерить.

– Ты не понимаешь, как мне плохо?! – громко кричала она на Соню. – Ты видишь, что я не в ресурсе?! Иди поиграй сама!

Если у мамы было плохое настроение, она срывала свою злость на Сонечке. Если Соня что-то делала не так или просто лишний раз попадалась маме на глаза, когда та была не в настроении, – мама начинала обвинять во всём Соню. Она всякий раз придумывала новый запрет, который якобы нарушила дочь, чтобы только выругаться на неё. После этого она сразу же забывала то, за что ещё минуту назад отчитывала девочку. Так что большую часть времени маленькая Соня проводила со слугами.

Со слугами ей было проще. Для них она была хоть и маленькая, но госпожа. Им она могла приказывать. Ими она могла повелевать. Очень быстро она поняла, что со слугами можно обращаться не очень хорошо. В том числе постоянно винить их в собственных проблемах.

Потом Соня пошла в школу. Отец не собирался запихиваться дочь в крутую школу, и отдал её в самую обычную школу в Кургане. Он боялся, что в крутой школе его дочь потеряет свободу. Она будет жить в обстановке снобизма и муштры. Георгий Зверев считал, что это непроезжего.

«В простой школе она столкнётся с настоящей жизнью, – рассуждал он. – Это должно пойти ей на пользу.».

В семь лет Соня пошла в первый класс обычной курганской школы.

Глава седьмая. Большие надежды.

Родители очень любили милую Сонечку. Её вообще все вокруг любили. Когда она пошла в школу, её стали любить только больше. Она никогда не просыпалась от звонка будильника.

Было ранеее утро. На часах где-то восемь утра. В большую, размером со среднюю хрущёвку комнату Сони заходит служанка. В комнате тепло, но при этом не душно. Работает кондиционер. Тут не владел и не сухо. Отличная температура для того, чтобы спать. На роскошной кровати из чёрного лежит под шёлковым одеялом Сонечка. Кровать огромная – два метра в ширину. Спи как хочешь. По полу разбросаны игрушки. Няня нежно будит Сонечку, ласковым словом уговаривает её встать, нежно шепчет ей на ухо. Наконец, Соня встаёт. Служанка помогает ей умыться. Соня завтракает. Личный повар готовит ей самый вкусный и полезный завтрак. Потом служанка убирает со стола и помогает Соне одеться и собраться в школу. Как здорово ехать на папином Роллс-Ройсе по утреннему городу! За окном какие-то рабочие идут на свои смены. Они одеты в грязные спецовки. На головах у них каски, в зубах – папиросы, в руках – видавший виды инструмент, название которому Сонечка не знает. Утреннее солнце красит золотым и алым цветом кирпичные трубы заводов, бетонные заборы с колючей проволокой.

Казалось, есть в этой осенней утреней краске что-то революционное. И почему-то чувствовалось, что точно так же было и в Петрограде в 1917-м. Когда кирпичные трубы заводов плыли в холодной утренней дымке, окрашивались золотом и пурпуром восходящего Солнца, – рабочие точно так же шли на свои заводы. И так же дрожали папиросы у них в зубах. И так же двигались из небритые подбородки. И так же слышался мат и громкие крики. Только в руках у них был не инструмент, а винтовки и транспаранты, и на заводы они шли не чтобы работать, а чтобы брать власть.

Но Соня пока не знала ни про Ленина, ни про революцию. Она вообще пока очень мало знала. Она была маленькая девочка. Ей только-только исполнилось семь лет.

В школе все очень любили Сонечку. Учителя внимательно следили, чтобы другие дети не обидели её. Они следили не только за этим. Классная руководительница заботилась о том, чтобы другие дети говорили Сонечке только хорошее. Она и сама говорила ей только хорошее. Учительница внимательно следила, чтобы Сонечка никогда не скучала, не грустила, не огорчалась и уж точно никогда не плакала.

На других детей учительница забивала болт. На них она могла орать матом и прямо посылать куда подальше. Если какой-то ребёнок просил помощи с заданием, учительница говорила ему: «Попробуй сам!». Если какого-то мальчика или девочку обижали, и они жаловались, учительница говорила: «Вы сами виноваты! Вы из провоцируете чем-то! Не обращайте внимания!». И даже когда одну девочку другие девочки сильно избили за гаражами, чуть не выбили ей глаз, – учительница просто сказала родителям: «То, что происходит вне школы, меня не касается.».

Другое дело – любимая красавица Сонечка. Ей не нужно было даже спрашивать или просить о чём-то. Учительница всё время смотрела только на свою ненаглядную. После того, как учительница говорила задание, она с содроганием сердца смотрела на личико Сонечки и ловила мельчайшие изменения в нём. Если она видела, что Сонечка напрягает лоб или опускает глаза, надувает щёчки или смотрит куда-то в сторону, она тотчас же бежала к ней для того, чтобы помочь ей выполнить задание. Сонечке не нужно было просить о помощи, и совсем скоро она вообще перестала просить.

Учительница получала от отца Сони двадцать тысяч рублей в месяц за хорошее отношение к его дочери. Это было очень много. От государства учительница получала лишь тринадцать тысяч в месяц. Поэтому учительница всячески угождала Соне и потакала любым её капризам.

«Запомни раз и навсегда: ты никому и ничего не должна в этой жизни!» – говорил Сонечке её отец.

И Соня знала, что это так. Она никому и ничего не должна. Это ей все были должны. Она и не сомневалась в этом. Ей не говорили, что она должна хоть в чём-то сомневаться.

Сонечка знала, что она может даже не поднимать руку и не спрашивать ни о чём учительницу. Учительница сама подойдёт к ней, заметив едва уловимые изменения в прекрасном личике. А если можно не спрашивать и не говорить, – зачем тогда спрашивать и говорить? Это нелогично, думала Соня.

На уроках Сонечку спрашивали очень редко, а если спрашивали, то лишь о том, что она совершенно точно знала. Учительница специально говорила с Сонечкой на переменах для того, чтобы узнать, что она точно знает, чтобы потом об этом спросить. Но Сонечка хотела играть и бегать, и очень злилась, если учительница задёргивала её. Поэтому учительница всё вообще должна была догадываться, что Соня знает, а что нет. Часто она ошибалась, и тогда ей приходилось делать вид, что Соня ответила правильно, даже если она ответила неправильно.

Так, однажды на уроке окружающего мира Соня сказала, что рыбы – это земноводные. И учительница вынуждена была растянуть лицо в широкой улыбке и сказать: «Совершенно правильно, Сонечка! Пятёрка!».

То же самое было на математике. В начальной школе Соня так и не научилась делить в столбик, но ей всегда ставили только четыре и пять, чтоб она не расстраивалась. Она и не расстраивалась.

Единственный раз за всю начальную школу Соня расстроилась в четвёртом классе. Внезапно к ним на урок пришли с каким-то независимым тестированием. Федеральное министерство проверяло провинциальные школы, заслуженно ли те выставляют оценки. Соня написала тест очень плохо. Это была двойка.

– Боже, как же это так получилось? – схватился за голову отец, когда узнал об этом.

– Да я знала все ответы, – сказала Сонечка, не смотря папе в глаза, – но мальчик, который сидел со мной, мне постоянно мешал.

Отец знал, что надо делать. На следующий день родителей мальчика директриса вызвала в школу. Самого мальчика тоже пригласили. Четыре часа учительница и директриса угрожали родителям, обвиняли их сына во всяких проступках и так далее. Под конец к ним даже заехал отец Сони, который даже отложил дела, чтобы прочитать отдельную нотацию мальчику, а отдельную – его родителям. Только после этого Сонечка немного успокоилась и приободрилась.

Теперь всякий раз, когда у Сонечки были проблемы в школе, она обвиняла в этом других детей. Если она приходила растрёпанная, то говорила, что это мальчик растрепал ей волосы. Если она рвала где-то одежду, то говорила родителям, что это её же одноклассница ей эту одежду порвала.

Училась Сонечка хорошо. Учиться хорошо ей давалось легко. На уроках она могла говорить всё, что угодно, – ей всё равно ставили только четыре и пять. Дома она не обременяла себя уроками. За неё уроки делала служанка.

Да, Сонечки была своя собственная служанка. Именно служанка, – не няня, не гувернантка, а именно служанка. Она не воспитывала Сонечку. В этом родители не видели необходимости. Она лишь исполняла капризы своей маленькой госпожи.

Если Соня хотела, она пропускала школу. Врач с удовольствием выписывался ей справки о болезни, и тогда Сонечка могла неделями валяться дома в постели и ничего не делать. Соня привыкла к этому.

Время летело быстро, и скоро Соня перешла в среднюю школу. Расходы отца на образование дочери значительно выросли. Раньше отец Сони платил классной руководительнице, учительнице английского и учительнице рисования. Иногда он жертвовал деньги на школу, одаривал директора и завуча начальных классов.

Теперь же денег требовали учительницу литературы и математики, русского языка и географии, преподаватели истории и обществознания, природоведения и закона божьего, домоводства, физкультуры и ОБЖ. Также на горизонте уже виднелись стоящие с протянутой рукой преподаватели физики и химии, алгебры и геометрии.

Несмотря на такое отношение к учёбе, у Сони на редкость отлично складывались дела со спортом. Она занималась в клубе юного десантника (обучалтеё бывший сотрудник ГРУ, который был ей весьма доволен), в стрелковом клубе, во множестве других секций.

На вид Соня была абсолютно неспортивной девушкой. Пухлые, вечно румяные щечки, узкие маслянистые глаза, фигура – типичная skinny fat.

Внешность была обманчива. Соня с семи лет занималась спортом. Школьные годы она провела в усиленных тренировках: карате, плавание, стрельба, лыжи, бег, фехтование, легкая атлетика, конкур, спортивное ориентирование, пеший туризм, даже прыжки с парашютом. К восемнадцати годам у неё был чёрный пояс по карате, звание КМС по спортивному туризму и разряды по плаванию, бегу, стрельбе и фехтованию.

Также она не раз брала первые места на юношеских чемпионатах по офицерскому пятиборью и по десятиборью.

Впоследствии Соня не раз ездила на Кубу, проходила там диверсионно-террористическую подготовку. При этом Зверева презирала фитоняшек, фитине и особенно кросс-фит. Ему она предпочитала своё любимое офицерское пятиборье.

В Москве она продолжала заниматься спортом.

Примерно два-три часа в день она тратила на занятия.

Отец Сони был человек добрый и щедрый. Он не жалко денег на воспитание дочери, на спортивные секции, а потому платил всем учителям в достаточной мере. После перехода в среднюю школу для Сони мало что изменилось. Она по-прежнему жила хорошо, и все вокруг по-прежнему ей восхищались.

Отец со временем стал замечать, что с дочерью к него что-то не так. Соня не хотела с ним разговаривать, постоянно паясничала, говорила грубо с родителями и так далее. Она ничем не интересовалась и ничего не хотела делать. И тогда отец решил, что ей нужно некое развитие, а потому силой отдал её в музыкальную и художественную школы. Училась там Соня кое-как, на занятиях появлялась нечасто, домашние же работы за неё так и делала служанка или мама. Мама была не против. Вместе с Сонечкой она снова начала рисовать и даже как-то поздоровела.

Сонечкина мама к тому времени давно уже была в тяжёлой депрессии. Она мало выходила из дома, очень много ела, почти всё время смотрела сериалы и в целом чувствовала себя неважно. Она постоянно хандрила, жаловалась на своё состояние и просила, чтобы её не трогали. Только в теребление моменты, когда они с Сонечкой вместе садились рисовать, она ненадолго могла почувствовать себя живой. Но и тогда она ощущала какую-то незримую пропасть, разделявшую их с дочерью. Она смотрела в глаза Соне и видела, как та уводит взгляд в пол или куда-то в сторону, заговаривает на совершенно незначительную тему, спрашивает о чём-то отстранённом или наоборот предлагает сосредоточиться на рисунке. Она столько раз хотела заговорить с дочерью о чём-то важном, о чём-то понастоящему важном. Она хотела рассказать ей, как сильно она любит её, поведать о своей молодости, об ошибках прошлого, о том, как она осознала их со временем и о том, как из не допустить. Ей так хотелось пересказать дочери забавные ситуации из времён своей бурной тусовочной жизни, рассказать о людях, которые ей встретились, передать свой опыт, – глупый, неудачный, комичный, но всё же хоть какой-то опыт, поведать о том, что было пережито, выстрадано, вынесено. Но Сонечка не хотела об этом слушать. Точнее, сама она говорила, что хотела бы послушать, но каждый раз находила способ избежать этого: уходила в уборную, погружалась всецело в работу, переводила разговор на другую тему. Иногда она будто бы начинала слушать, глаза её становились живыми и вроде как даже интересующимися. Тогда мама начинала живо рассказывать, активно жестикулируя, но потом и это сходило на нет. Соня снова опускала взгляд, глаза её снова делались как стеклянные, губы длинен прижимались к зубам, а брови начинали подниматься. Соня теряла интерес к маме, к её рассказам, к её любви. И мама понимала, что дочь не хочет слушать её, но при этом и ругаться с ней не хочет. Это просто не её дело. Дочери это не интересно. Это всё рассказы из чужой, далёкой от неё жизни. И мама доя неё – чужой человек с тяжёлой искалеченной судьбой, человек, которого одно пожалеть, как бездомную собачку, но который, в отличии от собаки, никогда не получит помощи. И тогда мама тяжело вздыхала и продолжала рисовать. Иногда только на листы ватмана незаметно для Сони падали крохотные хрусталики слёз. Мама старалась нагибаться над бумагой как можно ниже, чтоб Соня не видела, как она плачет. Она не хотела, чтоб Соня жалела её.

Мама Сони со временем окончательно смирилась с таким положением. Она видела, что дочь воспринимает её чужим человеком. На всё вокруг Соня смотрела стеклянными, вечно уходящими от прямого контакта глазами. Мама столько раз пыталась поговорить с ней о важном: о жизни, о людях, об отношениях с ними, о долге, чести, о том, как не потерять всё это, как потеряла она. Но Соня всегда уклонялась от серьёзного разговора. Вместо великого соприкосновения душ получался душный бессмысленный трёп на заданную тему. Только так они и общались.

Со временем мама окончательно потеряла надежду хоть о чём-то поговорить нормально с Соней. Она поняла, что время уже упущено: дочь ей не доверяет, а возможно, что и презирает её. Очень скоро мама перестала лезть к дочери с разговорами о вечном и важном. Теперь она просто брала лист и садилась рисовать. В первый такой раз Соня ещё сидела рядом, кажется, пытаясь понять, что изменилось. Мама не говорила с ней, и Соня молчала, пристально глядя на лист бумаги. И мама подумала тогда: а вдруг случится чудо? Вдруг Соня сейчас обнимет и заговорит? Но чуда не произошло: Соня не обняла и не заговорила. Она посидела ещё минут пять, а потом сказала: «Мам, мне это, уроки там делать надо.». И она указала рукой на дверь.

– Да, доченька. – ответила мама, едва сдерживая слёзы, – Иди, милая, я сама справлюсь. Поделай уроки или отдохни. Всё как хочешь.

И мама посмотрела на неё добрыми глазами стареющей на глазах женщины.

– Я уроки поделаю, – сказала Соня, опуская глаза вниз, к полу.

Она выбежала из комнаты. Через минуту мама услышала, как в комнате Сони включился телевизор. Показывали молодёжный сериал из скетчей. Это был её любимый сериал. Мама сделала вид, что не замечает, и продолжила рисовать. Слёзы ручьями текли по её щекам.

В тринадцать лет Соня решила вступить в комсомол.

Как, наверное, это глупо звучит.

Соня происходила из очень богатой семьи. Её семья была одной из богатейших не только в Кургане, но и во всей местности. Отцу принадлежали многие предприятия и в Челябинской области, и в Оренбургской, и в Тюменской. К тому времени к семейному бизнесу Зверевым приросли несколько заводов и несколько фабрик, десятки шахт, лесозаготовки, агрохозяйства и тому подобное. Семья Зверевых богатела год от года, и конца этому видно не было.

Но кому когда богатство мешало вступить в комсомол? Были две другие проблемы посерьёзнее. Соня была ещё маленькой девочкой. Ей не было даже четырнадцати лет. Тем более, не было в Кургане комсомола. Точнее, единого комсомола там не было. Вместо этого там было сразу три молодёжных организации при трёх разных коммунистических партиях. Это были молодёжки КПРФ, РКРП и «Коммунистов России».

Сначала Соня вступила в комсомол при РКРП. Родители её этому никак не препятствовали. Они знали, что дочку они в случае чего отмажут, а так она хоть делом занято будет.

«Это, конечно, не вполне безопасно, – расседлал про себя Георгий Зверев, – но, возможно, хоть как-то отвлечёт её от наркоманских тусовок и прочего. Пусть она хотя бы делом занимается.».

И Соня стала заниматься делом. Теперь она всё свободное время посвящала активизм: партсобрания, первички, голосования, мандаты, митинги, шествия, акции, маёвки, агитрейды, кружки и так далее. Всё это поглощало свободное время Сони целиком, не оставляя ни минуты для размышлений.

Отец Сони смотрел на это всё с изрядной долей скепсиса. Он родился за несколько лет до крушения Советского Союза, и совсем не помнил, каково это было там жить. Но зато он прекрасно помнил своё детство, пришедшееся на девяностые и начало нулевых. Он помнил первые марсы и сникерсы, помнил рекламу про новое поколение, которое выбирает пепси. Сам он, конечно, не застал других времён. Но в детстве он знал старых бабушек и дедушек, которые заканчивали школу в те времена, когда в каждом классе ещё висел портрет Сталина. Они помнили Войну и Великие стройки, голодомор и репрессии. Он помнил этих людей, каждое седьмое ноября и первое мая выходящих на праздничные демонстрации, чтобы снова и снова прорываться через полицейское оцепление и получать дубинками от ОМОНа. Он знал когда-то этих людей и боялся их. Конечно, он никому в жизни не признался бы, что боялся этих стариков. Он даже самому себе боялся признаться в этом. Себе он говорил, что просто не понимает их, что между ними огромная культурная дистанция, и только. Мы все очень разные, мы друг друга не понимаем, мы из разных поколений и всё такое. Он врал. И он иногда смутно догадывался, что он врёт даже себе. Однако же правда от этого не становилась ложью.

На самом деле он боялся. Он до чёртиков боялся этих стариков и старушек. Он помнил, как дела надевали свои старые пыльные кепки, коричневые куртки с китайского рынка, запачканные опилками из дачной мастерской штаны и дырявые ботинки. Они душились тройным одеколоном, брали транспаранты и шли на свои демонстрации. Он помнил их, помнил, как они из года в год выходили на площадь каждое седьмое ноября. Полицейские дубасили их, а они шли. Он знал этих людей, общался с ними. Его дед сам был из них. Его бабушка была из них. Она тоже надевала берет и старую куртку и шла на демонстрацию. Он говорил когда-то в детстве со своим делом о всяком. Дед рассказывал ему про Великие стройки, Войну, репрессии, голод. Он рассказывал дела про своих друзей, про ту жизнь, которой они Дили, пересказывал программы, которые показывали на MTV. И он знал, что дедушка не одобрял всё это. Дедушка был против. Многие вещи вызывали у него лишь недоуменное цоканье.

В детстве Гоша мечтал стать бизнесменом. Его дедушка в детстве мечтал умереть за Родину. Мечта Гоши сбылась, места деда – дед. Дед знал, что внук не реализует его мечту, и грустил из-за этого. А Гоша боялся. Он слушал рассказы дела, и ему было страшно. Он сам не понимал, отчего трясутся его колени. Ни тогда не понимал, ни позже. Ему было страшно оттого, что он внезапно сталкивался с людьми, которые думали не так, как думал, с людьми, которые думали обратно ему. Он, мальчик эпохи MTV и сникерсов, внезапно сталкивался с людьми, которым были не интересны ни деньги, ни тачки, ни цыпочки. Эти суровые люди спокойно и грозно смотрели и на те ужасы, что им пришлось пережить, и на те, что им пережить придётся. Они верили в силы своей Родины, своего народа, в торжество свободы, разума и справедливости, они ценили и любили жизнь, но готовы были пожертвовать ею в тяжёлой борьбе. Самим своим существованием, одним только своим суровым взглядом эти люди посягали на всё, во что верил и что любил маленький мальчик Гоша. И этот страх перед ними Георгий Зверев перенёс во взрослую жизнь. Он останется с ним до конца, этот страх. Иначе не будет.

Со временем, правда, ситуация стала меняться. Девяностые остались позади. Вслед за ними миновали и нулевые. Старики начали умирать. Всё меньше людей собиралось на первомайские демонстрации. В определённый момент он думал уже, что страх пощади, что всё это осталось в прошлом. Но тут случилось нежданное – его дочь сама вступила в комсомол при РКРП, и старые образцы детства внезапно ожили.

Он старался не думать об этом, и у него получалось. Если он думал, ему становилось как-то очень уж неуютно. Правда, иногда обстоятельства сами заставляли его думать. «Вырастет – поумнеет, – успокаивал себя он. – Пусть хотя бы делом занимается.». Он обманывал себя. И он знал, что себя обманывает.

   Глава восьмая. Провинциальные политики.

Курган был очень красный город. Красным его называли не только потому, что здесь было много коммунистов. Ещё его называли красным оттого, что здесь всё контролировалось агентами Федеральной службы. Агенты были практически везде. Регион был неспокойный. Здесь было много бандитов, наркоторговцев, коммунистов и ультраправых. Для того, чтобы их контролировать, Федеральная служба вербовала новых и новых агентов. Коммунистов и других оппозиционеров жестоко преследовали. Убийства из-за угла, бесследные исчезновения людей средь бела дня, зверские пытки в каком-то ни то подвале, ни то справе далеко за пределами города и постоянная слежка – всё это было нормой тогдашней общественной жизни Кургана. Курган был город красный. Опасно было быть коммунистом в городе.

Но Сонечки это всё пока не касалось. Она бегала по партийным собраниям, знакомилась со старыми коммунистами, слушала их рассказы о жизни и борьбе, ходила намитинговаться, пикеты, различные мелкие шествия, читала то, что просили читать, отвечала на вопросы по прочитанному на кружках и всюду норовила всеми командовать и всех поучать. Тогда у неё это ещё не получалось.

Комсомольцы в Кургане занимались бог знает чем.

Поначалу никто из начальства даже не знал, куда, на какое направление работы следует распределить Сонечку. Вместе с товарищами она раздавала листовки и газеты в людных местах, клеила стикеры на водосточные трубы и двери подъездов. Вместе с ещё двумя мальчиками и одной девочкой она ходила по домам, где жили старые немощные коммунисты. Ребята приносили им продукты, убирались в домах, мыли посуду, гуляли со стариками по двору. Соня с товарищами сажала деревья по весне и выходила на субботники.

– Если вы хотите подумать над ценностью чего-либо, – пафосно говорила Соня на собраниях, – подумайте, что будет, если все будут делать так. Если все будут помогать пенсионерам, клеить стикеры и салату деревья, как моя первичка, то жить на планете определённо станет лучше.

Соня считала, что всё в жизни просто. Она никогда не сталкивалась с трудностями, а потому даже представить себе не могла, чтобы хоть что-то в этой жизни было трудно.

«Если человек говорит, что ему трудно, – рассуждала она, – это просто отмазка, а на самом деле он просто ленивый и тупой или долбоёб!».

Но такая жизнь быстро наскучила Сонечке. Она привыкла, что всё в этой жизни бывает легко и просто. Она старалась добиться результата быстро. Если кто-то предлагал ей идею, она сразу же бросала всё и бежала её реализовывать. Если у неё хватало сил, и идея сразу реализовывалась, Соня считала её вполне годной. Но если Соня увязала в мелких трудностях, и реализация затеи начинала затягиваться, Соня быстро охладевала к этим начинаниям и говорила о них как о чём-то глупом и незначительном.

Соня считала себя очень успешной девушкой. Успешной она себя считала потому, что у неё всё получалось. Если она бралась за какое-то дело, и не могла сразу же добиться в нём успеха, она тотчас же бросала его. Ей хотелось быть успешной, а любой неуспех она объясняла тем, что затея бредовая.

Когда Соня стала взрослеть, помощь пенсионерам и раздачи листовок перестали её привлекать. Она забыла об этом своём увлечении, и стала думать о другом. К тому времени она уже перезнакомилась со всеми леваками и анархистами, которые были в городе. Она успела узнать про акции прямого действия, про нацболов, вывешивание баннеров, городскую герилью и тому подобные штуки. Тем более, для всего этого тогда был как раз подходящий момент. В Кургане начали строить ядерный комбинат. Его возводила крупная государственная компания. Теперь недалеко от города планировали добывать уран, а в самом городе его перерабатывать. Предполагалось, что радиация отравит половину Курганской области и много что ещё. Река Тобол должна была стать совсем радиоактивной на всём протяжении. Уран должны были добывать прямо совсем на границах города. Но при этом качество жизни в городе должно было упасть. Правда, богачи надеялись получить со всего этого какие-то деньги.

Некоторые чиновники даже робко намекали, что часть этих денег будет пущена на образование и другие нужные вещи: содержание полиции и ремонт дорог. Коммунисты были против строительства ядерного комбината, и поэтому когда строительство началось, их начали прессовать ещё сильнее, чем раньше. В конце концов их запрессовали в ноль.

Когда стало понятно, что комбинат точно построят, коммунисты в Кургане решили организоваться как надо. Собрались люди из всех старых сталинистами партий, граждане СССР, леваки и анархисты, просто какие-то шизы. Они все стали собираться в местной молодёжной библиотеке, где был клуб. Там они проводили свои собрания. Рядом было кафе, где можно было пожрать и даже побурчать. Там они собирались. Потом туда пришли сотрудники ФСБ и всех разогнали. После этого люди оттуда стали собираться на квартирах друг у друга, в парках, на лавочках, за городом в лесах и ещё бог знает где. Самая большая группа собиралась в подсобке одного местного музея. Он располагался в старом деревянном доме. Подсобка была крошечная, но туда набивалось до сорока человек. На стенах там висели красные знамёна, а на покрытом бархатом строк стоял самовар, из которого все пили чай во время собраний. В углу ещё на одном столе стоял здоровенный медный бюст Дзержинского. Хранительницей музея была бабушка. Много лет она посвятила работе в РКРП. Она была очень стара. Она родилась за годы до развала СССР, и успела даже побыть в комсомоле до того, как страна развалилась. Эта старая мудрая женщина считала себя гражданской СССР и собирала вокруг себя толпы последователей. На собраниях в подсобке коммунисты обсуждали, как они будут бороться против строительства комбината. Соня Зверева постоянно появлялась на этих посиделках.