Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)

Меля очень ценила уют, очень ценила комфорт. Ей совсем не нравилось, когда её этого комфорта лишали. А на даче ей было не особо комфортно. Она спала на полу на старом пыльном матрасе, каждое утро вставала рано, чтоб набрать воды из колодца и умыться, варила очень крепкий чай прямо на мангале в огромном железном чайнике. На ржавом велосипеде она ездила в магазин за три километра и покупала себе жвачку и шоколадки. Ела она дома или в придорожной шашлычной возле магазинчика. В доме был старый телевизор с жидкокристаллическим экраном. Ему было лет тридцать, но работал он превосходно. К нему была подключена антенна «Триколор ТВ», и старый телек принимал больше тысячи каналов. Были там и такие, где с утра до ночи крутили только автогонки, гонки на выживание, бои без правил, записи военных учений, выступления гадалок и шарлатанов, кровавые японские и американские хорроры. Меля смотрела это всё. Вечера она обычно проводила в мягком кожаном кресле сороковых годов, настолько огромном, что в него могли бы влезть три такие девушки, как она. Она просто сидела вечерами в кресле, ела чипсы, орешки или ещё что-то такое, пила колу или «Байкал» и смотрела кино. А потом отправлялась гулять на пруд и долго вглядывалась в его тёмные воды, прежде чем пойти домой, умыться и лечь спать. Она спала до самого утра беспробудным сном.

Так прошло лето. К осени Меля должна была вернуться в посёлок. И она вернулась.

Однако надолго она там не задержалась. Очень скоро ей потребовалась вернуться в Москву.

После того, как Меля вернулась в Москву, ей понадобилось где-то жить. Партия квартиру ей предоставить не могла, а потому она впервые за долгое время пошла к себе домой, – точнее, туда, где раньше был её дом.

Оказалось, отец её давно уже там не живёт. Он вообще к тому времени уже нигде не жил. Он умер от сердечного приступа и был где-то похоронен. Где именно, Меля даже не пыталась выяснить.

Родственники давно продали недвижимость пожилой семейной паре. Её купили муж и жена. Жена была активистка Компартии, а муж – преподаватель Бауманки.

Правда, он был вообще довольно разносторонней личностью: обладатель чёрного пояса по карате, амфетаминовый наркоман, фашист, диагностированный психопат и обладатель внушительной коллекции обрезов и прочего стреляющего хлама.

На старости лет он стал постоянно ругаться с женой и даже её пару раз избил. Она съехала от него на дачу, а квартиру хотела продать, но потом выяснилось, что изза сложной системы долевой собственности сделать она этого не сможет. В ближайшее время точно.

Принадлежащую себе комнату безумный муж запер на огромную железную дверь с мощным замком. Туда он стал носить вещи с помойки: разлагающихся мусор, диваны, полные клопов и так далее.

Жена ничего не могла с этим сделать. Квартира была оставлена.

После жена познакомилась с Алей Сойкиной. Та была была человеком крутым и важным. Она и решила заселить туда своих молодцов из ультраправого и ультралевого движа: для борьбы со злобным дедом.

Так и было сделано.

Ну, а поскольку суды между уже бывшими супругами продолжались больше десяти лет, на некоторое время правые и левые получили под текущей крышей совместный штаб.

Дошло до того, что даже на Гугл-картах эта квартира отмечалась теперь как «Штаб леваков». Правые на это обижались, но такое соседство терпели. Терпеть его согласилась и Меля.

«В конце концов, – рассуждала она, – не могут же эти леваки быт ненормальными людьми. У них же тоже есть дети, жены. Они тоже любят своих родителей. Только бы там не было этих феминисток. Фу, ненавижу их!».

С таким мыслями Меля и заселилась в некогда родную квартиру.

Алиса Сойкина была удивительным человеком. Она была старше многих из нас. Когда я с ней познакомился, ей было уже двадцать семь. Она активничала ещё в нулевые.

Прозвище своё она получила за первую акцию.

Родом Алиса была из небольшого городка на Юге России.

Так вот, когда ей было шестнадцать лет, она на каком-то местном муниципальном празднике бросилась со включённой на полную мощность бензопилой на мэра. Он в это момент читал заунывную речь перед горожанами.

Времена были либеральные, тем более, мэр не пострадал. Так что Сойкина получила тогда тридцать суток.

Она помнила Болотную, бессрочный протест, «Левый

Фронт» и нацболов в лучшие их годы. Она создала когда-то «Революционную пролетарскую партию».

На неё четыре раза заводила уголовное дело, но она всякий раз бежала от следствия и пряталась по сибирским деревням. Её так ни разу и не посадили.

Один раз она с товарищем ограбила банк на Китай– городе. Точнее, сначала они с товарищем зашли в один банк и попытались его ограбить, но не вышло. Потом они зашли в другой. Из кассы они вынесли тридцать тысяч евро. Товарищ убежал с деньгами, а вот Сойкину адержали. Во всех левых и правых пабликах тут же прошла инфа, что задержали её за ограбление банка. Она, однако, сумела сбежать из ОВД. Её соратники пробрались на территорию и выпилили решетки в её камере. Но это оказалось излишне: она просто незаметно вышла из камеры, после того, как мент забыл закрыть дверь. Затем Алиса добежала до своего товарища, они вместе поехали в Брянск, где в самом дорогом баре города устроили пенную вечеринку. Затем они побежали к украинской границе. Товарищ с остатками денег убежал за границу и получил политическое убежище, а сама она спряталась в Сибири.

Деньги разделили: часть отдали ВПД на покупку принтера и печать листовок, часть ультраправым, часть потратили сами.

Потом товарищей Алисы начали сажать. Кто-то успел сбежать а границу.

«Революционная пролетарская партия» прекратила своё существование.

Тогда Алиса вступила в КПРФ и стала медленно захватывать партию изнутри. Она стала набивать партию молодыми радикалами, толкать их в муниципальные депутаты и смещать партийное начальство.

Когда она поехала организовывать наблюдение на выборах в Ростове, – фээсбэшники отравили её там мышьяком.

С этим человеком Меля и вынуждена была теперь жить.

А заодно – и со всеми товарищами Сойкиной.

Именно там я и встретил Мелю.

 Глава двадцать третья. Куба.

Отношения со Зверевой развивались стремительно. Очень скоро она позвала меня к себе домой, в коммуну на Ломоносовский. Находилась она прямо рядом с университетом в одной из пятиэтажных хрущевок.

Как и говорила Соня, о встрече я с ней договорился в Джаббере, приехал без телефона и всю дорогу был в маске.

В отличии от Первомайки, квартира была чистая, ухоженная. Кроме Сони, жили здесь Кристина с братом, а также ещё два парня.

Один был Алексей Алексеев – это был программист из МГУ, выпускник эмгэушного физфака. Несмотря на то, что он закончил физфак, он был туп как пробка.

Видом он был несуразен: высокий, тощий, мордатый и с пивным животом. Лицо у него было продолговатое, как могла у лошади, и зубы у него были лошадиные.

Волосы жидкие, светло-пегие, вьющиеся.

Противный он был, мерзавец.

Хотя он был туп и ничего не понимал в гуманитарных науках, он считал себя великим социальным теоретиком. Однако он был слишком ленив для того, чтобы самому теоретизировать. Поэтому он нанимал талантливых студентов, чтобы они писали за него статьи, а о6 только подпись ставил.

Он состоял в КПРФ, любил Сталина, верил в ауру, космическую энергию души и прочее подобное, сидел на кетодиете и мечтал о том, чтобы жить вечно. Его манили Иде сингулярности, но идеи крепкой руки и государства-няньки манили его не меньше.

Работал он часов пять в неделю, так как был системным администратором в МГУ. За это он получал сто пятьдесят тысяч в месяц. Треть из них он отдавал Сонечке. Она же уговорила его снять квартиру вместе с ней, Кристиной с братом и ещё одним молодым человеком.

Этот ещё один звался Пауль Азюков. Он был родом из Татарстана. Там он платно окончил Казанский университет по исторической специальности, а потом приехал в Москву и поступил на платную же магистратуру МГУ.

Что интересно, своё образование он целиком оплачивал сам, а потому работал без остановки. В том числе он занимался тем, что писал статьи для Алексеева.

Пауль был татарским националистом, поклонником партии «Серых волков», любителем Штрассера, Рильке, Молера и тому подобных. Он был германист и германофил. Диплом бакалаврский защитил по германской теме, а магистерскую писал про мягкую силу Китая.

Внешность у него была невзрачная и не особо красивая: тонкое скуластое лицо землистого цвета, серые глаза, чёрные как смоль волосы, гитлерюгендовская стрижка.

Человек был начитанный, но совсем не умный и не добрый. Он был скучен, как полено. Разговаривать с ним было невозможно: он вечно уходил в какие-то мелкие детали, которые тут же забывались, и за которыми нельзя было ничего разглядеть.

С этими-то людьми и жила Соня.

Они мне не особо понравились. Это были не те люди, которые делают дело. Такие только болтать умеют. Ну, Алексеев точно прям был таким. Пауль получше, но он и работал много, и взгляды не те.

Короче, я хотел познакомиться с кем-то ещё.

Когда я зашёл в квартиру, разделся и прошёл на кухню, первое что предстало мне, так это следующая картина.

Соня в одних шлёпанцах стоит на кафельном полу, склонившись над столом. На столе лежит газетка, а на ней разложены полоски белого порошка. Соня втягивает их одну за другой, громко шмыгая.

Как выяснилось, это был фенибут. Соня могла сжирать его по пачке или больше в день. Обычно она измельчала таблетки в ступе и втягивала получившийся порошок носом.

По дому она обычно ходила голая или с минимумом одежды. Так ей было комфортнее.

Пока мы разговаривали с Алексеевым и Азюковым про политику, Соня говорила о ноотропах. Она подсадила на них всю компанию. Алексеев вообще их обожал и хавал горстями.

Я тактично отказался.

В один момент у нас с Алексеевым возник вопрос, должна ли сохраняться многопартийность при социализме.

Соня на это заметила: «Какая разница?! Править-то будем мы!».

Мы все нашли это утверждение очень здравым.

В целом я посещением коммуны остался доволен.

Через несколько дней мы снова встретились с Соней в Филёвском парке.

Мы встретились где-то в одиннадцать или двенадцать часов на перекрёстке Большой Филевской и улицы Барклая.

Было дождливое сентябрьское утро. Толстые капли дождя набрали на малахитовых листьях и тяжело обрушивались на новенькую собянинскую плитку, на глинистую, лишенную травы землю, оседали лужами под нашими ногами. Было душно и влажно. По лужам уныло и гулко проносились кроссоверы, поднимая грязные брызги воды, песка и керосина. Где-то вдалеке заунывно плакали лягушки.

Мы пошли по парку и разговорились.

Соня была в берцах, в чиносах, в старой красной куртке для осени. Она была прекрасна.

Я рассказал, что товарищу Данченко от деда досталась квартира. Дед переписал её него в 2014-м, когда ещё более-менее нормально чувствовал себя. Он же велел по его смерти квартиру продать, а деньги пустить на революцию.

Он заработал на эту квартиру в конце девяностых. Дед его был инженер-электрик. После того, как он бросил родной завод и переехал в Москву, он работал в Москве в одной строительной фирме. Ему удалось значительно удешевить проект какого-то крупного здания. И за это он получил премию – пять миллионов рублей. Доллар тогда был по шесть рублей. В результате дед купил квартиру в Кузьминках.

Теперь Данченко хотел бы её продать, но он не знал, как лучше это сделать: там прописаны были родители, и они считали квартиру своей. Нужно, чтоб они до поры до времени ни о чем не догадались.

Соня подумала и сказала, что она, конечно, поможет.

***

С Соней после этого я намучился немало. С продажей квартиры – ещё больше.

После той прогулки в парке Соня улетела в Киров договариваться с каким-то своим мужиком, чтоб он купил у Данченко квартиру с прописанными родственниками. Он предложил за неё три миллиона рублей и две квартиры в Кирове: одну старую и убитую, но в центре, другую новую, но на окраине.

Соня хотела скорее получить деньги и повезти их из Кирова в Москву на «Блаблакаре».

Важной проблемой было то, что мужик квартиру даже осмотреть не мог. Послал своего друга. По надуманному предлогу мы с Данченко и тем мужиком вошли как-то в квартиру.

Отец Данченко, старый артиллерийский полковник, считал эту квартиру своей. Он давно сдал её в аренду без согласия сына и поселил туда квартирантов.

Женщина, открывшая мне, была весьма удивлена и разгневана. Мужик, стоявший за моей спиной, успел заглянуть в квартиру, а потом позвонил своему дружбаны в Киров и сказал, что всё норм, надо брать.

В итоге мужик думал долго, но квартиру не купил. Соня к тому времени немного устала заниматься всеми документальными вопросами касательно продажи и познакомила меня с Русланом.

Руслан был интереснейшим человеком. Родом он был из Дагестана. Убеждённый коммунист, организатор марксистских кружков, юрист, бесплатно помогавший рабочим в трудовых спорах, опытный профсоюзник. Он пришёл в коммунистическое движение после Болотной в 2012-м.

Как-то раз он вместе со своим братом купил долю в квартире. В результате нарвался на обвинения в рейдерстве и в том, что он чёрный риелтор. Оказалось, его соседями по квартире были какие-то полоумные бабки, которые с ним постоянно судились. На «России 1», «России 24» и НТВ даже вышли репортажи про злобного чёрного риелтора Руслана.

Именно он больше года возился сначала со мной и Зверевой, а потом со мной и Егоровым, продавая мою квартиру. Поскольку там были прописаны родители, которые выписываться не хотели, продавалась квартира сложно.

Проблема была ещё и в том, что у Ромы не было на это имущество никаких документов. Так что мы с Русланом больше полугода восстанавливали договор куплипродажи и всё остальное.

Покупателя Руслан нашёл в лице своего брата. Тот был настоящим купчиком, ни в каком левом движении, конечно, не участвовал.

Жил он за счёт того, что покупал на аукционах квартиры по сниженной цене, а продавал их потом уже по ценам рыночным.

Вот ему-то Руслан и предложил втюхать эту квартиру.

Брат его был тот ещё скептик. Тем более, он знал, как иногда заканчиваются бизнес-проекты Руслана.

Как-то Руслан помогал профсоюзу таксистов. Там он познакомился с одним человеком, который работал за рулем. Тот пожаловался ему, что ему приходится каждый день брать машину в аренду и платить за неё две с половиной тысячи в день. Если бы он машину не арендовал, он заработал бы больше.

И Руслан решил купить ему машину. Мол, потом, когда денег заработаешь, отдашь. Можешь и не всё.

Автокредит Руслану не дали. Тогда он взял потребительский кредит на сто двадцать тысяч. Ещё двести примерно дал его брат в долг Руслану. За триста с лишним тысяч купили машину. Таксист говорил, что сам оплатит страховку, но за неё внёс только десять тысяч. Ещё пятьдесят Руслан взял в кредит.

Зарегистрировали машину на Руслана.

Через десять дней Таксист столкнулся на трассе с

Геленвагеном, где ехали какие-то бандиты из Чечни.

Короче, они мало того, что чуть таксиста не убили, так ещё и машину взяли на прицеп и увезли.

Руслан был очень опечален этим. Машина до сих пор числится в угоне, а Руслану так и приходят платежки по кредитам.

Таксист из поля зрения после этой истории пропал.

Короче, брат Руслана долго не хотел брать квартиру с родственниками. В итоге мы с большим трудом уломали его купить её за пять миллионов рублей, хотя её рыночная стоимость была около двенадцати.

Но в самый последний момент у нас случилась беда. Когда после целого года мучений мы уже готовы были подписать сделку, – у покупателя внезапно приключились форс-мажорные обстоятельства. Ему пришлось срочно отдать деньги на совсем другое дело, и в результате сделка была на грани срыва.

Дело в том, что брат Руслана внёс задатки сразу на три аукционные квартиры, и неожиданно для себя везде выиграл аукцион. В результате чтобы не потерять вложенные деньги он вынужден был купить сразу три квартиры с аукционов. Денег у него не осталось совсем.

Товарищи нервничали и очень ждали денег. Деньги уже были обещаны и распределены на нужды организации.

Планировалось приобрести оружие, автомобили, взрывчатку, дом в провинции, а также открыть какой-нибудь бизнес для поддержания нашей работы.

Тогда Руслан спас сделку. Он взял ипотеку и купил квартиру вместо своего брата.

Ипотека сжирала половину зарплаты, коммуналка – ещё пятую часть. Руслан надеялся, что он выселит родителей Ромы через суд и продаст квартиру, а деньги пустит на революцию вместе с нами. Но оказалось, что выселить их не получилось. Использовать квартиру – тоже.

Так что Руслан по факту просто взял огромный кредит на революцию.

Принял он это стоически, с юмором и даже почитал за честь.

Он был настоящим леваком коминтерновского типа, универсальным человеком, преданным защитником народа и непримиримым сторонником вооруженного восстания.

***

Однако все эти мучения с квартирой были ещё впереди. Пока же мы отлично проводили время с Сонечкой и чувствовали себя прекрасно.

Осенью 2016-го она уломала меня уехать вместе с ней на Кубу. Она регулярно каталась туда.

В те времена существовала так называемые Высшая латиноамериканская школа журналистики при Гаванском университете. Они регулярно приглашали молодых леваков со всего мира на свои обучающие семинары: на месяц, на полгода, на год.

Разумеется, всё это дело курировали кубинские спецслужбы. Попасть на такую программу можно было только через леваков, аффилированных с кубинским посольством.

Вот я и попал.

Помню, когда мы должны были ехать в аэропорт, Соня приехала ко мне домой прямо под окна на чёрном как смоль и вылизанном до зеркальной чистоты BMW седьмой серии.

Соня была божественна! На ней была тонкая норковая шуба за двести пятьдесят тысяч, застегнутая на ремень советского офицера, лаковые чёрные кожаные сапоги до колен на высоких каблуках, аккуратная чёрная шляпка с чёрной же вуалью и очень элегантные длинные чёрные перчатки из лайковой кожи, доходившие ей до локтей. Она выглядела точно как шпионка в нуарных фильмах.

Мы погрузили чемоданы в машину и поехали в аэропорт. Я помню, как кожаный салон переливался зелёным, голубым и фиолетовым кислотным светом, исходившим от встроенных в двери неоновых ламп.

В Гавану мы прилетели после нескольких пересадок.

Потом из Гаваны поехали на остров Хувентуд.

На Кубе мы пробыли месяц. Это было божественное время. Никогда не забуду его.

Денег у нас было достаточно и на поездку, и много на что ещё. Соня прямо перед этим провернула аферу с чьей-то квартирой: взяла её в аренду, потом выставила на продажу, взяла задаток в четыреста тысяч и сбежала.

Параллельно она выиграла московский хакатон (да, Соня ещё и в программировании смыслила, умела кодить и была хакершей). После этого ей удалось получить грант от мэра Москвы на разработку какой-то компьютерной карты распространения ковида в разных районах Москвы. Грант был на два миллиона рублей.

Разумеется, никакую карту она не сделала. Деньги потратили на поездку к кубинцам, на организацию коммуны, а также на дорогие рестораны. Очень уж Соня любила обедать в «Белуге», а ужинать в «Белом кролике».

***

После того, как я вернулся в Москву, мы решили создать тут новую коммуну. Сняли квартиру на Веерной улице, заселили туда людей. Всё было хорошо.

Правда, в итоге нас оттуда выставили очень интересным способом.

В Москву тогда приехал Михаил Горбатенко. Родом он был из Рязани. Родился в семье майора местной полиции. Учился в эмвэдэшном рязанском вузе на юрфаке. Учился заочно. Выгнали его оттуда за неуспеваемость.

Это уже многое говорит о Горбатенко как о человеке.

Он жил сначала на вписке у одних рязанских леваков, потом у других. С обеих вписок его выгнали за то, что он много бухал, торчал и ел чужую еду.

Он приехал в Москву, где представился организатором марксистских кружков. Жил в Башне. Два месяца он там ничего не делал, только ел и спал. Ну, и трындел ещё.

За жильё не покатил. У всех клянчило еду.

Его оттуда выгнали. Поскольку у него были хорошие отношения с Соней, она вселила его к нам на Веерную.

Горбач в первый же день нажрался прямо дома у Сони.

Она его пьяного привезла к нам. У нас он постоянно клянчил еду, деньги, наши вещи. Пытался продать нам фригу.

Коммуна наша распалась месяца через полтора. Однажды, когда никого не было дома, Горбач с одним другом Сони попёрся на концерт и там обожрался наркотой. Друг его с трудом доволок до коммуны. Притом именно доволок: до метро оттуда километров пять и ему Горбача пришлось тащить.

Дома никого не было, но товарищ просто оставил Мишу лежать на диване. Думал, оправится. Не оправился.

Новью он вскочил, разделся и стал драться со стенами.

Потом рукой разбил окно и хотел выпрыгнуть в него.

Соседи вызвали МЧС. Они выломали нам дверь.

Я обо всем узнал постфактум. Мы с другом приехали туда забрать наши вещи.

Вещи Горбатенко я сначала хотел выкинуть, но потом отнёс их в издательство, где они ждали, пока Мишу выпустят из больницы. Выпустили через месяц.

Он пришёл к нам и забрал вещи. Мне он сказал, что это я во всем виноват.

Глава двадцать четвёртая. Посёлок Счастья.

С Гелей я познакомился при весьма интересных обстоятельствах.

Параллельно с коммуной на Веерной появилась коммуна на Кунцевской. На Веерной жил я, на Кунцевской – Софья.

И если на Веерной было в целом пристойное место, то у Сонечки там был притон настоящий.

Помню, когда была годовщина смерти Либкнехта и Люксембург, Соня и её товарищи решили возложить цветы к немецкому посольству. Для этих целей я купил пятьдесят роз. Меня попросили передать их одной девушке из коммуны. Сама Соня принять их не могла. Я поехал.

До этого Соня не позволяла мне появляться там и не говорила, где коммуна находится. Сказала мне та девушка. Это была Геля.

Я приехал в коммуну. Было свежее морозное утро. А внутри был настоящий притон.

Исписанные бог знает какими надписями и психоделическими рисунками стены, грязные замусоренные полы, застланные дешевым серым линолеумом, протекающие трубы в ванной.

Меня встретила милая полная девушка с аккуратным носиком, пухлыми щёчками и горящими глазами маньяка-психопата. На ней были обтягивающие серые джинсы и хипстерский клетчатая рубашка.

– Геля, привет! – сказал я, отдавая розы.

Я думал сразу поехать, но Геля позвала меня пить чай. В результате я задержался на три с лишним часа.

Геля оказалась умнейшей собеседницей. Мы отлично провели время, разговаривая о политике и литературе.

Очень скоро этот человек присоединился к нашей борьбе.

Помню, я долго ждал её на Филёвской пойме, стоя под занесёнными снегом деревьями и глядя на мертвое фиолетовое небо. Когда она наконец приехал, мы долго гуляли по берегу в полной тишине и говорили о том, что было нам важно.

***

Ангелина с детства путешествовала по дорогам. Её отец бросил её, когда ей едва исполнилось три года. Бравый военный, весь будто сотканный из мышц, громко выругался, стукнул по столу, опустошив бокал водки, и ушёл, громко хлопнув дверью. Она запомнила его скуластое лицо и тёмные очки, казацкие усы и короткую с сединой бороду. Она помнила, как он брал её на руки во младенчестве, помнила запах махорки и удивительную силу, которая скрывалась в его мягких, вечно влажных руках. Она помнила его камуфляжную одежду и нечищенные кожаные берцы, в которых он отправился на войну.

Теперь он ушёл. Его больше не было.

Говорили, он погиб где-то на Кавказе, но это была неправда. Его два года держали в зиндане, а потом он сбежал, зарезав самодельным ножом часового. Теперь у него была новая семья, про которую Ангелина знала лишь то, что она существует.

Её мама была врачом. Она была единственным врачом во всём их крохотном посёлке.

Это был крохотный убогий посёлок на самой границе с Донбассом и фашизоидной Украиной. Он находился совсем недалеко от посёлка Пролетарский. Назывался посёлок – Счастье.

Она работала целыми днями и почти все ночи. Перед её кабинетом, где она принимала больных, вечно толпился народ: кроме жителей посёлка туда же в очередь приезжали и бабушки из соседних деревень и даже жители Донбасса. Кабинет был крохотный, как и сама больница. Это была очень убогая больница. Там не было ничего, кроме этого кабинета, котельной и коридора. Старая больница, советская, была давнымдавно заброшена и не действовала. Это было огромное жёлто-белое здание с картушем на окраине посёлка. Она почти развалилось. Деревянные перекрытия сгнили и рухнули, и теперь это были лишь три стены с пустыми дырами окон, стоявшие посреди огромного пустыря. Больницу никто так и не смог починить. Деньги на её ремонт выделялись четыре раза, но их все четыре раза без остатка разворовали.

Мама Гели работала без остановок. Бабушки постоянно хотели лечиться. Конец постоянно привозили смертельных больных и покойников. Она омывала их, бальзамировала, а за всё это ей не платили ни шиша. Зарплата была маленькая, а жить на неё было трудно. Собственный они давно продали и жили всей семьёй в крохотной убогой квартирке прямо над магазинчиком. Из-за этого в квартире всегда было много мышей. Они были толстые и белые и жили в муке. На кухне стоял огромный железный ящик с ней. Мукой оттуда никогда не пользовались, ведь там жили мыши. Старый толстый кот мышей не ловил. Ему было лень.

В детстве Геля была весёлой и милой девочкой. Она постоянно играла во дворе, что-то устраивала, говорила разные разности. Она рано выучилась читать и писать и с детства стала писать фантики по любимым мультикам в тетрадку.

А потом случилось страшное. Был ясный солнечный день. Геля каталась на качелях в пустынном дворе. Была страшная жара, и вокруг не было ни души. Бабушки дремали у себя в прохладных и мрачных квартирах. Зелёная листва растущих у дома деревьев надёжно скрывала двор от взглядов жильцов. Железные качели стояли в высокой траве. Именно туда и пробрался насильник.

Геля долго уверяла себя, что это был безымянный военный, дезертир. Но это был не он. Это был её собственный отец, вернувшийся с войны. Он приходил к матери ругаться из-за имущества. А теперь он вышел из квартиры, пошёл в сад и изнасиловал там свою дочь. Бедная Геля несколько часов беспомощно пролежал в траве, пока её нашёл сосед. Отца, конечно, никто не наказал.

После этого что-то переменилось. Геля стала какая-то мрачная, замкнутая. Она почти не с кем не разговаривала, а глаза у неё всегда теперь были точно у напуганной, встревоженной шумом кошки. Геля почти не играла и совсем перестала гулять. Даже мультики она теперь не смотрела. Целыми днями она сидела дома, молча глядя в одну точку на ободранной стене.

Так продолжалось четыре месяца. Потом Геля пошла в школу.

Учиться ей было трудно. Она ни на чём не могла сосредоточиться, всё валилось у неё из рук. Она была неаккуратная, и за это дети дразнили её. Правда, у Гели была железная воля. Она быстро стала лучшей ученицей в классе, хотя ей и было очень тяжело учиться, а одноклассники постоянно её задевали. Им нравилось доставлять боль тихой и замкнутой девочке.

Когда произошла та история с отцом, Геля лишилась сознания. Её нашли несколько часов спустя лежащей на солнцепёке. Она заболела. Мать сразу всё поняла, но соседям потом говорила, что девочка просто потеряла сознание от солнечного удара.

После этого она часто теряла сознание. Она могла отрубиться прямо посреди дня: на уроке или в прихожей. Некоторых это пугало, но со временем все привыкли. А потом начались галлюцинации.

Это случилось одним холодным ноябрьским утром. Природа уже умерла в том году. Над почерневшими нивами плыл холодный липкий туман. Улицы посёлка были пустые и огромные. По ним никто не ходил. Люди сидели дома и пили. На болоте не плакали лягушки. Всё умерло. Дорога из посёлка уходила в Даль. Но не в прекрасную степь, а в голубовато-белёсое нечто. Застрявшие навсегда в степи полугснившие тракторы издалека казалась сказочными недобрыми троллями.

Геля играла на детской площадке, уставленной ржавыми и поломанными горками, опасными для её жизни. Растрескавшиеся деревянные изваяния зайцев и медведей смотрели на неё своими мёртвыми глазницами. Тяжело дышала завалившаяся на бок карусель. Тихо поскрипывали жуткие железные качели. Их скрип смешивался с тихим жалобным завыванием ветра, и Геле казалось, что кто-то плачет там, в тумане. Она стояла на вытоптанной площадке мокрого песка и бросала мяч. На ней была потрёпанная куртка и натянутая почти до глаз шапка. Тут Гелю позвали.

Она обернулась, и увидела там девочку. Она была небольшой. Ей было, наверное, лет семь или восемь. Она была альбинос. У неё были продолговатые глаза алого цвета как у лабораторной крысы. Она вся была очень худая, и лицо у неё было худое. Вместо носа – две дырочки. У неё были гладкие длинные волосы цвета мела и высокий идеально чистый лоб. На ней было коричневое школьное платье, а ног не было вовсе. Она не стояла на земле, а будто бы парила над ней. Платье её ближе к низу растворялось в дымке тумана.

Геля почувствовала могильный холод. В воздухе нестерпимо запахло сыростью и тухлым мясом.

– Привет! – пропищала девочка.

Она говорила быстро. Её слова вырывались противным, одновременно хриплым, но при этом визгливым карканьем. Точнее, не вырывались. Геля не слышала, как она говорит. Точнее, она слышала, но иначе: слова незваной гостьи не сотрясали воздух, – они звучали у Гели в голове. Ей стало по-настоящему страшно.

– Я – Лита, – произнесло привидение.

– Что ты делаешь? – дрожащим голосом прошептала Геля, понимая, что никто, кроме неё, Литу не видит.

– Я – это ты, – сказала девочка. – Я сплю. И я должна проснуться. Твоё тело – это моё тело.

– Как ты должна проснуться? – спросила Ангелина.

– Тебе рано знать, – прошипело приведение. – Пойдём играть. К карьеру.

Тут Геле стало по-настоящему страшно.

За посёлком действительно находился карьер. Одна огромная яма посреди земли, наполовину засыпанная мусором. Когда-то там добывали песок, но это было много лет назад. Там регулярно находили трупы подростков, которые от такой жизни бросались с высоты в далеки гнилья, и алкашей, что случайно свалились туда по пьяни.

Она не пошла.

– Нет, – сказала она.

– Пойдём! – зашипела Лита, обнажая три ряда маленьких острых зубов, напоминавших рыболовные крючки.

– Нет! – настаивала Геля.

Лита схватила её за запястье своей холодной, тонкой ручонкой. Холод обжёг руку Гели.

– Я ещё вернусь, – сказала Лита. – Это моё тело.

Лита вернулась. Она возвращалась не раз и не два. Она возвращалась всякий раз, как Геле становилось тяжело и больно. А тяжело и больно ей становилось часто.

    Глава двадцать пятая. Город тысячи солнц.

Геля уехала из посёлка, как только ей представилась такая возможность.