Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 34 страниц)

Мы как следует умылись и вымыли руки. Прошли в гостиную.

– Я щас, – махнул рукой Миша, – переоденусь в домашнее и приду.

Он скрылся за дверью.

Закрывать за собой дверь Миша не стал. Он предпочёл оставить её распахнутой настежь.

Я сел на диван и принялся разглядывать комнату.

Озером свежей растёкшейся патоки под ногами сверкал натёртый воском паркет. Вдоль стен возвышались громады новенькой, очевидно, совсем недавно привезённой из «Икеи» мебели.

Справа от входной двери стоял мягкий, обитый снаружи гладкой бежевой тканью диван. На нём я, собственно, сидел.

Перед диваном стоял прикидывавшийся деревянным журнальный столик из ДСП. Столик был кремового цвета.

Пространство между окном диваном занимал невысокий, сварганенный из серого пластика книжный шкаф. Полки его были заставлены плоскими коробками с пиратскими DVD-дисками внутри.

Я встал с дивана и подошёл к шкафу. Захотелось получше изучить его содержимое.

Кое-как склеенные из дешёвого картона коробки были покрыты уродливыми, вопиюще безвкусными картинками.

Боже, какая это была мерзость!

Вспоминать, честно говоря, противно.

Всё это выглядело какой-то злобной пародией на поп-арт, притом что этот последний сам по себе является пародией на подлинное искусство.

Казалось, будто все эти омерзительные картинки нарисованы рукой очень талантливого, но при этом глубоко больного психически младшеклассника.

Кислотно-яркие, никогда не встречающиеся в жизни цвета, до невозможности ярко вычерченные толстыми чёрными линиями контуры, полное отсутствие светотени, искривлённая, неумело прорисованная линейная перспектива, чудовищные извращения всяких пропорций.

Вопиющая нереалистичность изображения удивительным образом сочеталась с грубым натурализмом изображаемых сцен.

Выписанные во всей их беспредельной мерзости чудовищные сцены извращённого секса. Картины реальных или же выдуманных, никогда не существовавших на самом деле чудовищных пыток. Изображения совершённых с воистину нечеловеческим зверством убийств. Выслеживающие и пожирающие людей фантастические твари, – гости из потустороннего мира. Эти последние были настолько уродливы, что один их внешний вид вызывал острое желание крепко зажмурить глаза и громко кричать. Одного взгляда на них было достаточно для того, чтобы сердце заколотилось изо всех сил, а по спине оживлённым потоком забегали мурашки.

От переливов кислотно-ярких цветовых пятен у меня заболели глаза.

«Надо же, какие предпочитает смотреть Миша, – подумал я. – А ведь по нему и не скажешь!».

Больше всего здесь было эротических и порнографических кинокартин по большей части самого низкого пошиба.

Здесь была порнография со всего света!

Призванные удовлетворять самым извращённым, самым чудовищным вкусам немецкие и скандинавские киноленты, главные роли в которых исполняли развратные европейские студенты и печально известные на весь мир украинские проститутки.

Снятые за копейки какими-то ушлыми студентами любительские порнофильмы из Соединённых Штатов.

Невероятные по своей чудовищной грубости картины испанского, итальянского, греческого производства.

Были здесь также порнографические фильмы, главные роли в которых исполняли дети.

Полупрофессиональные, снятые на хорошую камеру по всем правилам, прилично смонтированные, но лишённые всяческих изысков киноленты из Бразилии и Сальвадора. Низкопробные любительские видеозаписи из Тайланда, Камбоджи, с Филлипинских островов. Домашние записи из Европы и Соединённых Штатов.

Были здесь и фильмы отечественного производства. Коробки с ними были помечены соответствующей маркировкой: «Blue Orchid».

Но Миша хранил дома не одну только порнуху (пусть даже и детскую).

Немало места в шкафу занимали жестокие, изобилующие поставленными со всей возможной достоверностью кровавыми сценами, каждым своим кадром прославлявшие тупость и жадность, утверждавшие культ денег и грубой силы боевики.

По большей части это были забытые теперь малобюджетные американские фильмы семидесятых, восьмидесятых и девяностых годов. Но попадались среди них также китайские, гонгконгские, филлипинские, латиноамериканские поделки.

Дальше следовали разнообразные, но в основном тоже низкопробные фильмы ужасов. По большей части это были слэшеры и фильмы про зомби, но были здесь и азиатские хорроры, и психологические ужастики из Европы и Америки, и много чего ещё в том же духе.

Я взял в руки одну из разноцветных коробок.

«Атака куриных зомби» – гласила сделанная каким-то особо вычурным шрифтом надпись на упаковке.

С минуту я разглядывал причудливый рисунок на упаковке. Затем положил коробку на место.

Я отошёл от шкафа и приблизился к окну.

На узком подоконнике стояли два горшка: один с кактусом и один с геранью. Сам подоконник сделан из пластмассы. Он весь был белым, как молоко, и гладким, как зеркало.

В белоснежных пластиковых рамах красовались вымытые до чистоты кристалла стёкла. Сквозь них виднелись скрючившиеся под тяжестью нападавшего на них снега чёрные ветви росших возле мишиного дома деревьев.

Я посмотрел в окно.

Ничего особенного за ним видно не было.

Окна мишиной гостиной выходили во двор.

Снегопад к тому времени уже закончился. Висевшие над городом белые тучи стремительно расползались. На из месте будто из небытия возникало переливающееся тонким, едва заметным красноватым отливом синее как агат небо.

Весь двор утопал в мягкой и хрупкой белизне.

Я отпер окно.

Воздух за ним был холоден, чист и прозрачен.

В нём царила удивительная, ничем не нарушаемая в тот момент тишина и какая-то мертвенная неподвижность.

Ветра не было. Воздух, казалось, не шевелился вовсе. Вслед за ним недвижимыми стояли деревья. Ветви их будто окаменели.

Ветер не завывал в оголённых кронах, не вздымал он в небо тучи хрупких, лежащих теперь аккуратным ковром неопровежимыми снежинок.

Кругом была тишина и какое-то потустороннее мистическое спокойствие.

Это странное оцепенение всей окружающей природы было неведомо неумолимо а потому таким величественным. Оно казалось вечным, неумолимы. Оно будто подхватывало тебя прохладной волной, мягкой и приятной, но в то же время такой могучей, что любое сопротивление ей бесполезно, – и уносило куда-то очень далеко, в царство глубокий тоски, чёрной, сонливой и томительно душной, как июльская ночь в Москве.

И казалось, будто расползающийся по стеклу подобно плесени голубой иней опутал собой всё вокруг, подчинил природу своей воле и какой-то могучей, неведомой человеку силой заковал всё вокруг в один огромный, прозрачный, будто капля, и совершенно неразрушимый кристалл.

Вот, о чём я подумал, когда впервые посмотрел на мишин двор из окна.

Таково было моё первое впечатление.

Я оторвал взгляд от окна. Посмотрел в подоконник. Полюбовался немного на плававшее в его зеркальной поверхности собственное отражение и снова посмотрел во двор.

Когда я впервые взглянул на этот двор, то испытал довольно странное чувство. Это был нетерпеливый, будто бы разрывающий грудь восторг. Но это был восторг, смешанный со вроде бы беспричинной тревогой, не слишком сильной, но столь глубокой и уверенной, что не испугаться её было бы невозможно.

Помимо тревоги к восторгу примешивалось и другое чувство. Это была чёрная, лишающая всякого желания жить тоска.

Теперь, когда я смотрел на двор во второй раз, это неведомое доселе мне чувство смешанного со страхом и грустью восторга несколько притупилось. Однако же полностью оно так до сих пор и не прошло.

Итак, я смотрел на двор.

Это был небольшой, со всех сторон окружённый домами заросший двор.

Он весь был засажен могучими, значительно превосходившими ростом окружавшие его дома деревьями. Их крепкие толстые ветви хаотично разбегались в стороны от исполинских стволов, причудливо переплетались между собой, упирались в кирпичные стены и застеклённые окна.

Выстроившиеся вокруг плотным кольцом мрачные невысокие дома отбрасывали на двор свои густые, медленно ползшие по снегу тени. Свежие сугробы ярко переливались алмазным сиянием, купаясь в последних лучах умиравшего на западе в кроваво-красной дымке яркого зимнего солнца.

Двор был мрачен и тесен, как старый, набитый всяким хламом чулан на заброшенной даче.

И в то же время это место дышало какой-то особой, совершенно неведомой мне жизнью.

Двор казался живым. Мне даже на секунду показалось, будто я ощущаю его могучее, исполненное какого-то особого значительного спокойствия дыхание.

Этот двор был удивительным местом.

Я стал разглядывать его в деталях.

Автомобилей было мало.

Моё внимание привлекли старый «Москвич» белого цвета и красный «Жигуль».

Сейчас я назвал этот самый «Москвич» белым.

Тут я выразился не совсем точно.

Вернее было бы сказать, что машина когда-то была белой. Но к тому времени, когда я увидел её стоящей в мишином дворе тем зимним вечером, от былого её цвета осталась только глумливая тень.

За прошедшие годы некогда чистая как утренний снег белая краска потускнела, загрязнилась и вот теперь начала отслаиваться. Местами она набухала отвратительными пузырями. Со временем они лопались, и в тех местах, где это происходило, превратившаяся в белёсую труху краска опадала мерзкими струпьями, обнажая грязные рваные раны постепенно сжиравшей автомобиль ржавчины.

Когда-то эта машина была белой. Теперь она стала грязно-серой.

Впрочем, рассмотреть все эти метаморфозы было не так уж просто. Крыша «Москвича» была наглухо завалена огромным количеством нападавшего за плследние сутки снега. Снег толстым слоем лежал на капоте, полностью скрывал от моих глаз багажник.

На дверях его тоже было немало.

Однако де снегопад прекратился. Новый снег на двери не лип, а старый постепенно опадал с вертикальной поверхности, обнажая все дефекты этого старого автомобиля.

Но всё же я не смог рассмотреть тогда этот «Москвич» во всех деталях.

Сделать это мне удалось много позже. Это было уже в летний период.

Но об этом я расскажу потом.

Упомянутый мною выше красный «Жигуль», стоявший тогда в мишином дворе, тоже не был в действительности красным. Во всяком случае на тот момент.

Когда-то, разумеется, этот автомобиль и вправду был окрашен в благородный цвет алого знамени. Но к тому времени, когда я впервые увидел его тем вечером, он уже давно потерял свой первоначальный цвет.

За прошедшие с момента нанесения годы краска выцвела. Из красного «Жигуль» стал бледно-розовым.

«Всё тленно в этом мире!» – промелькнула в голове грустная мысль.

Я тяжело вздохнул.

На душе стало как-то совсем уж тоскливо.

«Так, – подумал я, – если я так и буду дальше смотреть на этот двор, то я совсем расстроюсь. Депрессивный он, этот двор, какой-то. Не надо так много на него смотреть!».

Я отвернулся от окна и посмотрел на шкафы.

Да, именно на шкафы, ибо в мишиной гостиной стояло пять шкафов.

С одним из них я вас уже познакомил. Скажем теперь пару слов об оставшихся четырёх.

Аккуратно выстроившись вдоль стены, напротив мягкого бежевого дивана стояли четыре высоких шкафа.

Тот из них, что стоял к окну ближе других, весь был забит книгами.

Следующий за ним шкаф также был заставлен старенькими фолиантами. Самая нижняя из всех его полок была заметно глубже и выше, чем все верхние.

Всё пространство этой полки занимал относительно небольшой плоский телевизор. Его изящный, чёрный как смоль и гладкий как кожа младенца корпус переливался в золотом свете старенькой люстры распадавшимся на множество оттенков благородным антрацитным блеском.

За украшенным телевизором шкафом стоял старый, но от этого ничуть не терявший в своих достоинствах советский сервант. Он весь так и переливался имитировавшими натуральную древесину лакированными панелями из ДСП.

Стеклянные дверцы были вымыты до полной прозрачности.

Казалось, в серванте и вовсе никаких стёкол не было, и только воздух свободно гулял между полками.

На самом деле, конечно, стёкла в серванте были. Сквозь них проглядывали причудливые нагромождения фарфоровой, фаянсовой, хрустальной и даже серебряной посуды.

Последний из этих четырёх шкафов был платяным. Про него я не смог бы сказать ничего особенного.

Обычный грубо сколоченный из ДСП шифоньер. Куплен он был, скорее всего, даже не в «Икее», а на каком-нибудь строительном рынке.

Как и все остальные шкафы в этом ряду, этот старательно и неумело прикидывался, что произведен из настоящего тёмного дерева какой-то очень благородной на вид текстуры.

Я вплотную подошёл к заваленному одними книгами шкафу. Это был тот самый шкаф, что ближе всех прочих стоял к окну.

Внимательно и с большим интересом я начал изучать содержимое его полок.

«Так, посмотрим, что там этот Миша на досуге читает!» – думал я, нетерпеливо потирая руки от удовольствия.

Я взял в руки первую попавшуюся мне книгу. Это был «Ребёнок Розмари» Айры Левина. Издание 1993 года.

Я немного повертел книгу в руках.

Я внимательно разглядывал небольшой фолиант. Разглядывал так, будто хотел купить его или украсть.

На самом деле ничего подобного у меня и в мыслях не было. Я не хотел покупать этот том. Не хотел я также его и красть. Мне просто нравилось разглядывать старую книгу. Это доставляло мне удовольствие. От него мои ладони намокали, а пальцы начинали дрожать. Сердце колотилось быстрее обычного.

Я знаю, что это удовольствие недоступно большинству моих современников.

Надеюсь, никто на это моё утверждение не обидится.

Увы, но в наше циничное время даже среди образованных людей отыщется не такое большое количество тех, кто способен испытывать удовольствие от общения со старинной книгой.

Я раскрыл книгу. Перелистал несколько страниц. Начал было читать, но тут же бросил это занятие.

Я захлопнул книгу и поставил её на место.

«Да, интересные книги читает Миша…» – внезапно подумалось мне.

Рассмотреть как следует остальные книги мишиной библиотеки я не успел. Но кое-что мне увидеть всё-таки удалось.

Пусть бегло, лишь в общих чертах, но я всё же успел разглядеть, из каких фолиантов состояла мишина библиотека.

На полках шкафа стояли напечатанные на тонкой серой бумаге дешёвые книжки в плохоньких, изрядно помятых, потрёпанных временем кричаще-безвкусных обложках.

Такие вот потрёпанные бульварные книжки всегда неодолимо тянули меня к себе.

Не знаю, почему. Просто тянули, и всё тут.

Тянут они меня к себе и сейчас.

Сколько себя помню, такие книжечки мне безумно нравились. Только увижу такую книгу, – сразу хочется её взять, повертеть в руках. Затем раскрыть, услышать тихий, едва слышный глухой треск корешка, вдохнуть запах пожелтевшей от времени газетной бумаги и начать читать. И прочитать всё от корки до корки, ни на секунду не останавливаясь.

Эти книжки очаровывали меня так же, как и руины брошенных нерадивыми хозяевами старых советских зданий.

Казалось, от этих книг, так же, как и от заросших крапивой и бурьяном груд битого кирпича, – исходил совершенно непередаваемый, опьяняющий своей приторной сладостью густой запах тлена.

Казалось, эти потрёпанные бульварные книжки были наделены каким-то особым нездоровым обаянием.

Они тянули меня к себя. Тянули неодолимо.

Я не мог противиться им. Да и не хотел.

Итак, упиваясь одним только их видом, я разглядывал выстроившиеся перед моими глазами точно солдаты на парад книги.

На полках было собрано всё, что нужно.

Кровавые сборники грошовых ужасов, – собранные под кричащими обложками коллекции леденящих душу историй о злодеяниях нечистой силы, о психопатах и серийных убийцах. Жестокие уличные детективы про бандитов и ментов. Дешёвые эротические романы. Толстые порнографические журналы. Копеечные учебные пособия по колдовству. Всякая лженаучная литература: сочинения конспирологов, псевдоисторические трактаты… Среди последних стояла там и знаменитая книга Жака Бержье.

Миша, оказывается, читал «Утро магов».

Вот так стоял перед книжным шкафом, упоённо разглядывая его содержимое.

В комнату вошёл Миша.

Знаете, когда он вошёл у меня были странные чувства.

С одной стороны, я знал, что он непременно войдёт. В конце концов, он сам говорил, что вернётся через пару минут. Его и не было всего-то минут пять, не больше.

С другой стороны, он вошёл в комнату очень некстати. Он застал меня в тот самый момент, когда я предавался общению с книгами. С чужими книгами.

Для меня это было почти то же самое, как если бы он застукал меня в туалете. Я был немного смущён. Именно поэтому мне показалось тогда, что Стефанко вошёл в комнату как-то внезапно.

Во всяком случае, я точно не ожидал, что он явится туда именно в тот момент.

Я знал, конечно, что он скоро вернётся, но до последнего надеялся, что это случится хоть на двадцать секунд позже.

Но нет! Стефанко явился в самый неподходящий момент!

Я резко оторвал свой взгляд от книжных полок и посмотрел на Мишу.

Он был прекрасен.

Стефанко молча стоял в дверном проёме. В руках он держал большую тарелку богемского фарфора. Её кайма была горела ярким пламенем насыщенного алого цвета. На тарелке лежали два огромных куска торта тирамису. В один из них была воткнута небольшая, вся потемневшая от времени серебряная ложка.

Круглое лицо Миши светилось блаженной улыбкой. На пухлых щеках проступали милые ямочки. Оттопыренные в стороны, чуть красные после пребывания на холодном воздухе уши при свете электрических ламп просвечивали тысячами мелких прожилок.

На Мише была огромная, подобранная явно не по размеру тёмно-зелёная футболка.

Одета она была навыпуск. Её длинные полы спускались до самых ляжек. Из-под них немного выглядывали штанины кротких физкультурных шортов.

Сама футболка висела на Мише точно балахон. Худые нетренированные руки Стефика утопали в широченных рукавах.

Как я уже сказал, на Мише были короткие физкультурные шорты. Цвета они были тёмно-синего. Пошиты они были из толстой, мягкой и гладкой на ощупь ткани.

На ногах у Стефика красовались серые резиновые шлёпанцы.

Мише они бвли маловаты. Прелестным ножкам в такой обувке было тесно.

Возможно, из-за темноты, возмодно, ещё из-за чего-то, но носков на Мише не было. Шлёпанцы были надеты прямо на босу ногу.

Ноги у Миши были просто чудо!

Я стоял и сладострастно любовался ими.

Они были такие длинные, красивые. Волосы на них не росли. Кожа гладкая, как у молодой девушки, и ещё чуть смуглая.

Стефик регулярно посещал солярий.

Только тогда я заметил одну свойственную Мише физиологическую особенность.

У него были очень худые, тонкие как две палки икры ног. А вот ляжки, наоборот, были толстые, заплывшие жиром.

– Я вернулся, – радостно выпалил Миша и тут де направился к дивану.

Он поставил тарелку с тортом на журнальный столик, а сам плюхнулся на диван.

Миша разместился на той стороне софы, что была ближе к двери.

– Что, книжки смотришь? – насмешливо спросил он, протягивая руку за пультом от телевизора.

Пульт лежал на другом, противоположном от того, где сидел Миша, краю дивана.

– Да, смотрю тут всякое, – ответил я, глядя не на Мишу, а как бы в пространство комнаты. – Интересные ты, Мишутка, книги читаешь, – я резко повернулся в сторону дивана и посмотрел прямо на своего собеседника.

Я хотел заглянуть Мише прямо в глаза.

Из этого намерения ничего не вышло. Миша смотрел не на меня, а на пульт, до которого никак не мог дотянуться.

Мальчишка кряхтел, тянул к сверкавшему зеркальной чернотой предмету свои пухлые ладошки, но достать его никак не мог.

Внезапно он поднял глаза, сам посмотрел мне в лицо и тут же деланно-жалобным голосом простонал:

– Ма-а-ара-а-ат, подай пульт, пожалуйста!

Я молча приблизился к дивану, взял пульт и тут же передал его Мише.

– Merci! – жеманно произнёс Стефик.

Он схватил своими цепкими как мышиные лапки руками драгоценный прибор. Ещё пара секунд, и он включил бы телевизор. Однако же в дело вмешался я.

– Ты, я вижу, кино любишь, – как бы невзначай заметил я.

– Обожаю, – ответил Миша, медленно опуская пульт. – Боевики там, комедии… – прикрывая рот холёной ладонью, он смачно и протяжно зевнул. После этого Стефик окончательно положил напоминавшее кусок хорошего каменного угля устройство на диван, повернулся ко мне лицом, хитровато сощурился и каким-то наполовину заговорщическим тоном произнёс. – Порнушку ещё.

– Да, – ехидно воскликнул на это я, – в этом ты большой специалист, как я вижу.

– Что правда, то правда, – гордо ответил он. – Люблю я это дело. Порнуха – дело хорошее. Современному человеку без порнухи жить никак нельзя.

Я тяжело вздохнул и обнял Стефика за плечи.

Обнял я его ненавязчиво и как-то по-дружески, без ужимок.

Я не прижимал Мишу к себе, не сдавливал его худенькое тело. Так, просто положил руку ему на плечи. Не было в этом той панибратской силы, какую любят демонстрировать своими объятиями старые друзья. Не было и обычной для педерастов жеманности.

– Что это ты такое говоришь, Мишутка? – несколько огорчённо сказал я. – Ты что же, занимаешься прямо тут онанизмом? Смотришь детское порно… Миша, это ужасно, неужели ты не понимаешь?.. – я посмотрел на него полными грусти глазами.

– Да расслабься, – отмахнулся холёной ладошкой Стефанко, – всё норм. Ну скажи, чем мне тут ещё заниматься, кроме этого?

– Читать! – тут же выпалил я.

– Так я и читаю, – спокойно ответил Миша. – В туалете. И не только там. Я и здесь читаю, и в комнате. Ты видел, сколько у меня книг? Это я всё прочитал. Многие книжки перечитывал по четыре раза.

– Хорошо, что ты читаешь, – сказал на это я, – но почему только это? Я смотрел твою библиотеку: мистика у тебя здесь, детективы, эротика… Как тебе русская классическая литература? Или модернистская?

– Классику мы, Марат, в школе проходим, – неторопливо ответил Миша. Он скинул шлёпанцы и вальяжно вытянул ноги на стол. – А это – для души. Для отдохновения, так сказать, читаю. Так, тупо поржать или побояться. Или подрочить.

– И больше ничего? – как-то без особой надежды, не глядя уже на Мишу промямлил я.

– А чего ещё в жизни надо? – удивлённо спросил Стефанко.

– Ну, я не знаю… – начал было я, но меня тут же оборвали.

– Марат, давай уже телевизор включим! – захныкал Миша, указывая рукой на черневший в глубине шкафа экран. – Там «Воронины» давно начались!

– Ну, включай, коли так, – вяло ответил я.

Миша включил телек. На плазменном экране появились набившие оскомину Вера и Костя.

– Другое дело! – громко воскликнул Стефанко. Он взял со стола тарелку с тирамису, принялся есть. – А ты не стесняйся, Марат! Раздевайся, проходи на кухню. Возьми там себе погрызть чего-нибудь. Чувствуй себя как дома.

Я встал и пошёл на кухню.

Кухня у Миши была под стать всей квартире.

Вся такая чистая, светлая. И хотя она была невелика, тесной её назвать язык не поворачивался. А ещё она была очень уютной.

Сквозь украшенный печатными изображениями цветов и листьев тканевый абажур от старых ламп накаливания лился тёплый, казалось, вполне осязаемый на ощупь тягучий свет. На коричневых дверцах сделанных из настоящего дерева кухонных шкафчиков обманчиво сверкали вычищенные до блеска латунные ручки, казавшиеся тогда золотыми. Под нависавшими со стен единой громадой шкафами располагалась дурно, совершенно непохоже изображающая мрамор пластмассовая плита кухонного стола. Начищенные до блеска металлические конфорки газовой плиты сверкали холодным блеском. Напротив плиты стоял большой круглый обеденный стол, весь жёлтый, точно Солнце. Он был окружен четырьмя деревянными стульями с высокими спинками и мягкими сидушками.

Под ногами поблёскивал вычищенный до зеркального блеска пол. На кухне он был выложен изразцовой плиткой. Плитка была рельефная. Снаружи её покрывал толстый слой стекловидной глазури.

Ступать по такому полу было очень приятно. Гладкие бугорки сверкающей поверхности нежно перетекали под ногами. Казалось, будто ходишь по воде. Правда, ноги при этом оставались сухими.

Я открыл один из кухонных шкафчиков.

Шкаф был доверху заполнен едой.

На толстых деревянных полках расположились несколько запечатанных коробок с шоколадными конфетами, дюжина шоколадных плиток и прозрачный полиэтиленовый пакет с шоколадными батончиками.

«Да, – подумал я, – в семье Стефанко, видимо, любят шоколад».

Я поднял глаза. На верхней полке лежали несколько не начатых ещё пачек картофельных чипсов.

«И не только шоколад!» – подумал я.

Что бы мне тут такого взять?» – начал рассуждать я, разглядывая содержимое шкафа.

Немного пораскинув мозгами, я стащил пакет с шоколадными батончиками и две плитки шоколада. Затем достал из другого шкафа фарфоровую тарелочку.

Взяв это хозяйство в руки, я уже было собрался уходить. Даже к двери успел подойти.

Думал, всё, сейчас из кухни выйду, к Мише пойду в комнату.

Но тут случилось неожиданное. Я посмотрел на холодильник.

Холодильник у Миши был новый. Это был гигантских размеров рефрижератор цвета металлик.

Немного поглядев на это чудо техники, я взялся за прохладную, ослепительно сверкавшую в свете ламп хромированную ручку. Потянул немного. Холодильник открылся.

В ярком свете белевших из его глубины лампочек на меня смотрели прозрачные коробки с эклерами. Рядом с ними на фарфоровых блюдах стояли начатые торты. Подле них стояли пузатые баночки с йогуртами и молочными десертами. Рядом с ними виднелись сложенные аккуратными пирамидками бруски глазированных сырков. На дверцах холодильника размещались начатые и новые бутылки с различными лимонадами.

«Да, в мишином доме любят поесть!» – подумал я.

Не особо промучившись с выбором, я взял коробку с эклерами, закрыл холодильник и пошёл в гостиную.

Миша продолжал смотреть телевизор.

Я понял это ещё до того, как вошёл в комнату. Ещё когда я только подходил к ней, мне всё было понятно.

Я стоял в коридоре и смотрел. Из дверного проема то и дело вырывались яркие вспышки зловеще-голубоватого свечения. Ослепляющие отблески работавшего во всю мощь экрана быстротечно вспыхивали на чистой, покрытой белыми виниловыми обоями стене.

То и дело озарявшие стену всполохи телевизионного экрана сопровождались оглушительными взрывами закадрового хохота. За глухой дробью записанных когда-то на плёнку смешков следовали долгие приступы звонкого мишиного хихиканья.

Я стоял в трёх метрах от дверей гостиной. Просто стоял.

Точнее, не совсем просто. Я смотрел на мерцавшую призрачной безжизненной синевой стену, слушал доносившиеся до моих ушей звуки и не решался войти.

Заходить в комнату не было ни малейшего желания.

Казалось, что-то такое склизкое, липкое, тягучее и дурнопахнущее заполнило собой комнату, разлилось по гладкому полу, пропитало ткань дивана, отравило воздух. Как будто отвратительное, вылезшее из неведомой бездны чудовище опутало своими щупальцами комнату.

Я стоял в коридоре, и мне чудилось тогда, будто не просто голубоватый свет пляшет по виниловым обоям, но что отблески адского пламени гуляют по стене. И казалось, будто не звуки работающего телевизора доносятся из комнаты, но что это горящие в аду грешники стонут о своих мучениях.

И на душе тогда мне стало страшно и тошно.

Я вошёл в комнату.

Свет был выключен, шторы задёрнуты. За окном к тому времени уже окончательно наступили сумерки. Приближалась ночь.

В комнате было темно.

Лишь холодный синеватый свет работающего телевизора немного рассеивал кромешную темноту.

Миша смотрел телевизор.

– Марат, это ты? – спросил он, на секунду повернувшись в сторону двери. – Заходи скорее!

Стефик уже успел включить «Ворониных». Теперь он смотрел какой-то дико страшный фильм ужасов ни то японского, ни то корейского производства.

Я сел на диван. Захваченную на кухне снедь разложил на журнальном столике. Принялся есть.

Миша сожрал торт и принялся хавать принесённые мною с кухни эклеры.

Я откинулся на мягкие подушки дивана и принялся разглядывать комнату. Теперь она уже не казалась мне такой уютной.

Мрачное, пронизанное тусклым холодным светом работающего телевизора помещение. Грозно нависающие над тобой громады шкафов. Тёмные совсем не освещённые углы, в которых, кажется, прячется что-то недоброе.

И ещё этот фильм ужасов на экране! Все эти потрескивания, нагнетающая обстановку музыка…

Да, неприятным местом оказалась эта мишина квартира. А ведь поначалу она мне показалась милой.

Мишина квартира была странным местом.

После того дня, про который я вам сейчас рассказываю, я бывал там ещё не раз.

К Мише я заходил регулярно. В его жилище я наведывался раз в две или недели. Так продолжалось всё время, пока я учился в 737-й школе. Потом, когда я перевёлся в 1497-б, заходить к Стефанко я стал реже. Я появлялся у него раз в месяц или полтора.

Знаете, впоследствии я часто думал про то, как живёт Миша, про то, как устроено всё у него дома.

И знаете, что?

Мне часто приходило на ум одно парадоксальное на первый взгляд сравнение. Как только я думал про квартиру Миши, в моей голове тут же всплывали мрачные образы жилища Сони Барнаш.

Не знаю наверняка, почему, но мне казалось, что эти два дома удивительно похожи.

Конечно, отличия между ними были грандиозными.

И всё же мне почему-то казалось, что между этими двумя квартирами есть нечто общее. Это было нечто такое, что трудно передать словами.

Понимаете, мне казалось, будто квартира Сони когда-то давно была такой же, как мишина. Такой же милой, тёплой, уютной. Такой же ухоженной.

Но потом что-то изменилось. Сказать, что именно, я не мог, но это было что-то очень важное. Казалось, будто кто-то отнял у дома душу.

Сначала, когда я только начал задумываться об этом, мне это виделось так.

Сначала всё было хорошо. Но потом что-то резко, в один момент изменилось.

Это случилось давно. Может, пятнадцать или двадцать лет назад.

В этой квартире что-то произошло. Нечто ужасное. Такое, из-за чего жизнь владельцев этого дома в один момент навечно переменилась.

Привычный уклад разрушился, и квартира пришла в упадок.

Так я думал сначала.

Потом я стал рассуждать иначе.

Кричащие отличия касались не только квартир. Они начинались прямо с порога здания, с подъездной двери.

Когда я заходил в подъезд мишиного дома, я не чувствовал решительно ничего. Это был самый обыкновенный подъезд. Ничего особенного.

В доме Сони всё было иначе.

И ещё. Что касается других квартир.

Что в доме Миши, что в доме Барнаш, я не видел других квартир, кроме квартир двух своих знакомых. Но мне, честно говоря, всегда казалось, что другие квартиры в этих домах страшно похожи на те, где мне довелось побывать.

Мне казалось, в доме Сони все квартиры такие же, как у неё.

Так я думал. Так думаю и сейчас.

Вспомнил сейчас, что меня поразило во время первого своего визита к Барнаш.

Как вы помните, Соня провожала меня до метро. Мы вышли из дома на улицу. Прошли примерно сто метров, не оборачиваясь. И тут я обернулся.

Случилось это так.

У меня расстегнулся ботинок. Мы остановились. Я нагнулся для того, чтобы застегнуть обувь. Потом встал и случайно посмотрел на дом, из которого мы только что вышли.