Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

Они думают, что находятся над схваткой. На самом деле они просто в ужасе бегут от любой схватки.

Эти люди – просто трусливые сволочи. Они боятся всего на свете, а больше всего боятся ответственности.

Всё это, наверное, при других обстоятельствах было бы очень.

Но увы!

Цинизм – это мощный яд. И он травит не только своих носителей, но и всех вокруг.

Понимаете, если человек с благородными помыслами попадает в общество циников, – то это трагедия.

Такого человека ждёт одно из трёх.

Первый вариант развития событий чудовищно типичен и встречается довольно часто. Человек видит, что любые высокие порывы души подвергаются всеобщему осмеянию. Со временем он ожесточается, теряет веру людей, а потом и сам становится циником.

Второй вариант лишь немногим превосходит первый. Человеку всё видит, в людях разочаровывается, но жестоким не становится. Такой человек обречён страдать. Нередко эти страдания оканчиваются самоубийством.

Наконец, есть третий вариант. Человек ожесточается, но в людях до конца не разочаровывается. Такой товарищ имеет все шансы стать подрывным элементом.

Да, наше общество, к сожалению, сейчас отравлено цинизмом по самое не балуйся.

Впрочем, оно и хорошо.

Дело в том, что практика последнего времени хорошо показала: общество законченных циников совершенно беззащитно перед любыми внешними угрозами.

Наши интеллектуалы гордятся тем, что у них нет никакого мнения, тем, что они ни к чему не относятся серьёзно и высмеивают всё подряд.

Однако же они совершенно позабыли, что в мире есть и другие люди.

У этих людей есть вполне конкретное мнение хотя бы по некоторым вопросам. Они относятся к большинству вещей вполне серьёзно и не понимают постмодернистского юмора.

И эти люди живут не только на Ближнем Востоке или в Латинской Америке.

Такие встречаются и у нас. Даже в Москве они есть. И даже в Москве их довольно много.

Отравленное цинизмом общество таким людям противостоять не может. И поэтому оно позорно капитулирует.

Помню, однажды я спросил у Аввакумовой: в чём секрет сногсшибательного успеха всей их рабовладельческой корпорации?

Юлька посмотрела на меня уставшими, немного недовольными глазами. Затем она перевела взгляд чуть в сторону и немного улыбнулась. Не знаю точно, чему или кому. Потом она снова повернулась ко мне и, наконец, произнесла: «Если бы общество относилось к нам серьёзно, – не вышло бы нихуя!».

Вернёмся же теперь к делу.

Всё то, что мне сказала тогда Юлька, – это никакой не манямир.

Я уже говорил, что это слово мне не нравится. Не нравится оно мне потому, что оно искажает суть дела.

Вот перед нами человек, который хочет возродить рабство и сословные привилегии.

Разумеется, всё это ни капельки не смешно. Это страшно.

Но вот какой-нибудь пошляк скажет: «А, манямир!». И серьёзное дело тут же обратится в шутку.

Дескать, подумаешь, кто там о чём мечтает. В этом ничего опасного нет. Это не страшно, а смешно.

И пошляки смеются.

А потом те, над кем они смеялись, начинают воплощать свои идеи в жизнь. Рано или поздно это приводит к человеческим жертвам.

И что же делают пошляки, когда в конечном итоге случается трагедия?

Пожимают плечами, разумеется!

Мы, дескать, ни при чём! Мы и не знали-то толком! Думали – манямир, а оказалось…

Нам давно уже пора признать, что всякий манямир – это опасное антиобщественное явление.

Знаете, это страшно: осознавать, что в нашем обществе живет огромное количество людей, у которых в голове – злобный мракобесный бред.

Когда таких людей много, – они начинают влиять на жизнь всего общества. Примеров тому мы видели уже достаточно. Достаточно будет вспомнить конспирологов всех мастей и особенно тех из них, кто противится вакцинации. Вред от этих гадов огромен.

На этом, конечно, проблемы не заканчиваются.

Следует помнить, что любой так называемый манямир остаётся таковым лишь до того момента, пока у его носителя не появляется в руках оружие.

А ведь Юлька-то с оружием никогда не расставалась…

И всё, что было ей в тот вечер сказано, – было сказано вполне серьёзно.

Да, Юлька всегда отличилась жёсткостью и прямотой суждений. Это Солнцева любила нанизывать одну на другую всякие риторические красивости, придавая своим суждениям (подчас совершенно чудовищным) более-менее удобную для восприятия форму. Юлька же просто направляла на собеседника клокочущий мутный поток своего сознания. Она говорила всё именно так, как думала. И это было прекрасно.

Впрочем, даже высказанная Аввакумовой программа оказалась недостаточно радикальной для наших господ и рабов первой категории.

Да и была ли это программа?

Скорее всего нет. Юлька сама не считала эту речь программной. Скорее уж это были её собственные мысли вслух. Однако же мысли весьма характерные для того общественного слоя, к которому их носительница принадлежала…

Впрочем, и тут всё было несколько сложнее.

Конечно, после того проведённого с Юлькой вечера я целую неделю пытался прийти в себя, – до такой степени высказанные Юлькой идеи и конкретные предложения поразили меня своей дикостью. Честно говоря, всё никак не мог примириться с мыслью, что Аввакумова это говорила всерьёз.

Вскоре, однако, это странное ощущение полной ошарашенности стало ослабевать, а затем и вовсе прошло. Наверное, прошло бы ещё совсем немного времени, и я бы окончательно свыкся с мыслью о том, что моя одноклассница… Честно говоря, даже не знаю, как её и назвать-то толком.

Короче, я почти уже примирился с тем, что Юлька придерживается таких вот необычных политических взглядов. Очень правых взглядов.

И вот тут-то в моей жизни состоялся ещё один разговор.

Этот последний разорвал мне мозг окончательно.

Да, не спорю: юлькина речь привела меня в состояние шока и тихого ужаса. Но вот последующая беседа со Светой Солнцевой заставила меня пережить нечто куда более серьёзное.

А произошло всё это таким образом.

С того момента, как я выслушал юлькину речь, прошёл месяц. Июль закончился. Начался август.

В один из августовских дней я зашёл домой к Свете Солнцевой. Зашёл, разумеется, по тому же делу, по которому за месяц до этого заходил к Аввакумовой.

Так вот, пришёл я домой к Солнцевой.

Хозяйка встретила меня радушно. Сразу провела в гостиную и усадила есть.

За едой мы, понятное дело, разговорились. Стали обсуждать всякое.

Тут я про юлькину речь и вспомнил. Решил узнать, что по этому поводу Света думает.

Ну, я ей и пересказал всё, что за месяц до того услыхал от Аввакумовой.

Всё время, пока я говорил, Света внимательно слушала. Смотрела она при этом не на меня, а куда-то в пространство. Переодически она кивала головой и повторяла: «Та-а-ак…».

После того, как я закончил пересказ юлькиной речи, Света ещё некоторое время продолжала молчать, по-прежнему глядя в пространство. По выражению её лица было видно, что она обдумывает услышанное, хотя и не слишком напряжённо.

Так прошло ещё минуты две-три.

Наконец, по-прежнему не глядя на меня и обращаясь, разумеется, не ко мне, а скорее ко вселенной, Света Солнцева произнесла снисходительно-надменным фальцетом: «Да-а-а… Это как раз в духе Аввакумовой...».

После этого она вновь замолчала на пару секунд, а потом произнесла:

– Я всё поняла. Это всё действительно очень похоже на Аввакумову, – тут она снова замолчала, потом перевела взгляд на меня, уставилась мне прямо в глаза и продолжила всё тем же снобским тоном. – Так ты хочешь знать, что по поводу всего этого думаю я, верно?

Я кивнул головой.

– Хорошо, – равнодушно произнесла Света, устраиваясь поудобнее на диване. – Честно говоря, Юлька на мой взгляд слишком уж прямолинейна. К тому же она всё ещё не смогла изжить этого своего увлечения стройными на первый взгляд политическими программами.

Понимаешь, существует два основных подхода к политике.

Первый подход – это подход демократический. Он широко известен.

Собственно, многие люди думают, что этот способ здесь вообще единственный, а других кроме него нет вообще. Это, конечно, не так.

Что подразумевает демократический подход?

Политика существует для того, чтобы разные группы людей могли отстаивать свои интересы. При этом, однако, она здесь (хотя бы формально) считается делом высокоидейным.

Оно и понятно, ведь свои интересы люди оформляют в политические доктрины. Затем на основании этих доктрин они объединяются в партии. Во главе каждой партии стоят профессиональные политики.

Понятно, разумеется, что на самом деле всё иначе, но в теории также предполагается, что лидеры партий – честные люди, которые свято верят в то, о чём говорят.

Политические партии ведут между собой борьбу.

Главная цель в этой борьбе – добиться наибольшей поддержки народа.

Чаще всего речь здесь идёт о парламентском противостоянии, где нужно заманить к себе как можно больше избирателей.

Впрочем, следующая демократическому принципу партия может находиться в подполье.

Строго говоря, это патология, но такое бывает.

Поэтому означенные партии стремятся из подполья выбраться.

Чаще всего они стараются приобрести народную поддержку, а потом с её помощью добиться легализации.

Бывают, однако, среди них и те, кто готов действовать более решительными методами.

Таковы, для примера, многие социалистические организации. Стратегия таких партий очень проста. Она состоит в том, чтобы привлечь на свою сторону как можно больше людей, а затем совершить с их помощью революцию.

Если главная цель для демократов – это поддержка народа, то основной из метод – это политическая агитация.

Что бы демократы ни делали, они это делают для того, чтобы люди их полюбили.

Чаще всего, конечно, агитация ограничивается выпуском всякой печатной продукции. Но иногда демократы ,особенно социалисты и анархисты) могут переходить к открытому террору.

Впрочем, террор для них – не военное средство, а просто ещё один способ агитации. Bonjour, propagande par le fait!

Однако же есть и другой подход к политике. Это подход аристократический, феодальный.

Сущность его проста.

Политика – это безыдейная борьба пауков в банке. Все политические идеи – просто сказочки для дураков. Народ во всём этом вообще не участвует. Всю политику делают мощные законспирированные организации и влиятельные люди, действующие либо кулуарными методами, либо чисто военными.

Захват власти происходит в соответствии с этими принципами.

Сначала создаётся тайная организация хорошо подготовленных и чётко осознающих свои интересы людей. Эти люди так или иначе подчиняют себе других людей, – тех, кто стоит во главе государства.

Вот, собственно, и всё!

Как ты понимаешь, народ во всём этом вообще никак не участвует.

Поставленные цели достигаются здесь соответствующими методами. Основные среди них – интрига, обман, подкуп, провокация, заговор, переворот, террор.

При этом террор здесь применяется совсем не ради агитации. Он используется либо для того, чтобы запугать врага, либо для того, чтоб этого врага физически уничтожить.

При таком ведении дел агитация, как ты понимаешь, вообще не нужна.

Кого агитировать-то?

Твои люди и без того знают, за что сражаются, а народ и агитировать бесполезно. Он тебя всё равно не поддержит.

Но всё так, прелюдия. Теперь к делу.

Понимаешь, если ты держишься в политике демократического принципа, – тебе необходима программа.

А как ты иначе будешь завлекать к себе народ?

Да, без программы тут никуда.

Более того, демократический принцип (в идеале, разумеется) предполагает, что в случае прихода к власти ты эту программу должен худо-бедно реализовывать.

Конечно, можно забить на свои обещания, но это часто выходит боком. Если ты будешь постоянно обманывать людей, то рано или поздно потеряешь их поддержку. А вместе с ней и власть.

Поэтому хоть что-то из своей программы тебе сделать всё же придётся. Ну, уж по крайней мере попытаться сделать.

Да и вообще демократический подход предполагает, что у политика есть взгляды, которые он должен отстаивать.

Но это, разумеется, в теории. Как бывает на практике, ты и сам превосходно знаешь.

Аристократический подход смотрит на это иначе.

Говорить правду здесь – категорически не требуется.

Напротив, тебе необходимо постоянно лагать всем подряд. Говорить ты должен одно, думать – другое, а делать – третье.

Итак, с этим всё понятно.

Вот и отлично.

Наконец, cher ami, мы добрались до сути того, что я хотела тебе сказать.

Понимаешь, мы с Аввакумовой смотрим на политику аристократически.

Свои планы мы держим в тайне. Ничего дельного мы не скажем.

Напротив, для ублажения твоих ушей мы будем молоть всякий вздор, не имеющий ничего общего с реальностью.

Этим, собственно, Юлька в тот вечер и занималась.

Впрочем, как по мне, Аввакумова в подобных делах явно перегибает палку.

Кое-что она сказала верно: мы действительно хотим, чтобы Россия раком стояла, а мы её в жопу трахали.

Тут уж нам скрывать нечего. Что правда, то правда.

Но вот всё остальное, что она сказала тебе, – это, мягко говоря… Впрочем, не будем об этом. Многое там сказано по делу, но зачем же подниматься до такого пафоса?!

Нам не нужеы политические программы, понимаешь?

В своих действиях мы не руководствуемся идеологией. Следовательно, нам не нужно эти действия ни с какой идеологией согласовывать. Мы повинуемся лишь собственным прихотям.

Ну, а уж свои прихоти мы и без дурацкиз брошюрок знаем. Поэтому программы нам не нужны. Нам нужны мануалы.

Oui, nous voulons manuels! C’est manuels qu’il nous faut! Les manuels de la CIA!

Знаешь, дам тебе один совет, ma belle.

Побереги нервы, – не слушай меня! И выбрось заодно из головы всё, что я тебе сказала раньше. И всё, что тебе Юлька наговорила, – тоже выбрось.

Я никогда не говорю правды. Я постоянно лгу. Даже когда я говорю, что постоянно лгу, – я всё равно лгу.

Так что расслабься и не напрягай мозг.

Выпей-ка лучше чаю!

Света протянула мне большую фарфоровую чашку, наполненную очень крепким чёрным чаем. Я выпил её содержимое залпом, а после откинулся на спинку дивана. Я запрокинул голову и совершенно опустошённым взглядом уставился в потолок.

– Ты расстроен? – слегка волнительным тоном спросила Света, заглядывая мне в глаза.

– Да я малость в шоке, – спокойно ответил я, ловя её милый тёплый взгляд.

– Ну, это пройдёт! – сказала Солнцева.

Я повернул голову и снова посмотрел на Свету. Теперь она смотрела уже не на меня, а на гладкую поверхность журнального столика.

– Вы с Юлькой – настоящие правые, – равнодушно произнёс я, обращаясь как бы не к Солнцевой, а ко всей вселенной.

Услышав эти слова, Света резко повернулась ко мне лицом. Один из её глаз был прищурен теперь сильнее обычного, губы поджаты. Выглядела она несколько удивлённой, но не сильно. Казалось, она была готова была презрительно-надменно процедить сквозь зубы: «И-и-ишь ты!».

Однако же она этого не сделала.

– А кто по-твоему настоящие правые? – нарочито спокойно осведомилась у меня Солнцева.

– Либертарианцы, некоторые фашисты, – так же спокойно ответил я.

– Не хочу тебе огорчать, ma claire, – нарочито доброжелательно сказала тут Света, – но ты ошибаешься. Ты, к счастью, не сталкивался с настоящими правыми, – тут она замолчала, перевела на секунду взгляд на окно, затем снова уставилась на меня и продолжила. – Хотя… Ты ведь бывал в комнате воспитательной работы, верно? Значит я ошиблась: настоящих правых ты всё-таки видел. Одного (точнее, одну) во всяком случае видел точно. Притом ты наблюдал её не просто так, но, как говорится, за работой. Ведь так?

– Не совсем тебе понимаю, – с большим интересом и лёгким недоумением ответил я.

– Ну, Марат, скажи мне, – пожав плечами, ответила Света, явно удивлённая моей недогадливости, – неужели ты вправду думаешь, что настоящие правые – это хипстерского вида студенты-либертарианцы, за всю жизнь ничего тяжелее айфона в руках не державшие, или похожие на каких-то сказочных гоблинов побритые наголо бухие скины?

Я тебя умоляю, – ну какие же это правые! Так, шпана, шелупонь всякая! Пустельга! Портяночники!

Собственно, тот же Рейган настоящим правым никогда не был. Верно про него Юлька сказала: актёришка, паяц!

Вот академик Яковлев был настоящим правым! Такого упыря ещё поискать надо! Тварь похуже Пиночета!

Подумать только! Этот ублюдок сначала возглавлял в нашей компартии пропагандистский отдел. Когда же Союз развалился, – тут же сделался ярым антикоммунистом.

Когда в девяносто третьем Яковлева назначили управлять государственным телевидением, – он меньше чем за месяц превратил оное в рупор самой разнузданной антикоммунистической пропаганды маккартистско-геббельсовского типа.

Вот это я понимаю, – настоящий правый!

Ты хочешь знать, что такое настоящий правый?

Хорошо, я скажу тебе!

Настоящий правый – это окончательно и бесповоротно спятивший от чудовищной ненависти ко всему на свете маньяк-психопат, неисправимый эгоист, одержимый манией величия и чудовищной, совершенно иррациональной алчностью, беспринципный лицемер, ради выгоды готовый прикидываться кем угодно.

Вот что такое настоящий правый.

Знаешь, буддисты верят, что ежели в человеке не останется ничего человеческого, – то он превратится в демона.

Так вот, настоящий правый – это и есть такой демон.

Настоящий правый – это концентрированная, почти абсолютная мерзость. Это тварь, полностью лишённая любых добродетелей.

Разумеется, такому существу глубоко наплевать на арийскую расу или свободный рынок. Его такие вещи нисколько не волнуют.

Единственное, что его в жизни волнует, – это власть и деньги.

Настоящий правый интересуется только собственным благосостоянием. Лишь бы мошну набить, а остальное неважно.

Если для того, чтобы хорошо жить, этому гаду придётся прикинуться коммунистом, – он это сделает вообще не раздумывая.

Потому, что ему плевать на идеи. Не только на левые, – вообще на все.

Эта тварь признаёт лишь собственный материальный интерес. Понять, что такое идеал, честь, совесть, долг, – она неспособна по определению.

Вот скажи, если ты как-то образом попадёшь в Ленинград времён блокады, – что ты тогда будешь делать?!

Можешь не отвечать на этот вопрос. Он риторический.

Так вот, настоящий правый в таких условиях немедленно примется грабить дома тех, кто умер от голода или так ослаб, что теперь уже не может себя защитить. При этом последних он будет ещё и убивать.

А что?! Никому ведь не нужны лишние свидетели!

Если он где-то раздобудет продукты (найдёт их, к примеру, в чужом погребе), – тут же примется спекулировать ими. Если же ему самому вдруг станет недоставать еды, – этот урод начнёт жрать людей.

На сей раз, как ты понимаешь, в прямом, не иносказательном смысле.

Возможно, впрочем, что настоящий правый не станет ждать, когда ему станет голодно, а примется за людей много раньше. Примется, конечно, не от большой нужды (которая всё равно едва ли послужила бы здесь оправданием), но исключительно потому, что хочется.

Я ведь говорила, что любой настоящий правый – это в первую очередь злобный маньяк-психопат. А у таких, как известно, и желания извращённые.

Но настоящий правый – не только маньяк-психопат.

Он ещё и законченный лицемер. Ханжа!

Он будет грабить и убивать напрово и налево, никого не щадя. Но на публике он будет важно разглагольствовать о патриотизме, гражданском долге и прочих подобных вещах.

Он будет рассуждать о гуманизме, пожирая при этом людей. Во всяком деле такой будет клеймить предателей и ренегатов. Когда же ему станет выгодно, он первым совершит предательство. Обстановка изменится, – и он из первого фанатика превратится в главного ренегата. Он будет кричать о своём патриотизме, усердно работая на иностранную разведку.

Такой ублюдок всегда говорит то, что от него хотят услышать. Ради выгоды он прикинется кем угодно.

Будет нужно, – и он притворится коммунистом. Обстановка изменится, – тотчас станет демократом или фашистом.

А знаешь, что во всём этом самое страшное?

А то, что он не просто прикидывается!

Понимаешь, настоящий правый реально верит во всё, во что ему в данный момент верить выгодно.

И тут, конечно, есть противоречие: ведь я говорила, что такой урод не верит решительно ни во что.

Увы, это всего-навсего риторическое преувеличение. На самом деле, конечно, не бывает таких людей, которые не верят ни во что. Все во что-нибудь да верят.

Вот и настоящий правый верит. В собственную выгоду он верит.

Это настоящий фанатик собственной выгоды. Ради бабок он поверит во что угодно.

Настоящий правый равнодушен к идеям лишь до тех пор, пока они не приносят выгоды. Но это ровно до того момента, пока сволочь не поймёт, что исповедовать определённые взгляды выгодно. Когда же этот момент настанет, – ублюдок тут же возгорится самым тем диким мракобесным фанатизмом, что сметает всё на своём пути, уничтожает всё живое, всё доброе, всё прекрасное, пока не остаётся ничего, решительно ничего, кроме одного лишь голого фанатизма.

Чубайс как-то говорил, что сам он верил в коммунизм года до восемьдесят девятого.

Здесь у меня нет оснований ему не верить.

Понимаешь, для того, чтобы быть настоящим правым – мало жрать людей. Надо жрать людей и при этом говорить, что ты это делаешь для их же собственного блага.

Впрочем, и этого недостаточно. Для того, чтобы стать настоящим правым, – нужно ещё и всей душой верить в то, что ты жрёшь людей для их же пользы.

Некоторые думают, что для того, чтобы стать настоящим правым, достаточно просто быть моральным уродом, продажной и беспринципной сволочью.

Это совсем не так!

Для того, чтобы сделаться настоящим правым, мало быть беспринципной сволочью. Нужно ещё искренне верить в то, что ты – ангел во плоти. Ну, или уж по крайней мере хороший человек.

Настоящие правые – это Жозеф Ваше и Тонька-пулемётчица.

Вот они какие, настоящие правые! Не то, что худосочные либертарианцы или обколотые наркотиками боны.

Так вот, ближе к делу.

Не надо тебе бросаться терминами, не знаю их подлинного смысла. Ты можешь попасть впросак.

Я, конечно, человек терпимый и могу закрыть глаза на подобные мелочи. Но если на моём месте оказалась бы менее толерантная Соня, – сейчас ты собирал бы собственные зубы с паркетного пола.

Будь осторожнее с подобными вещами.

Я, как ты понимаешь, – к настоящим правым не отношусь. И слава богу! Юлька тоже к ним не относится. И Антонина Александровна тоже.

Да, представь себе: несмотря на все усилия, нашей госпоже ещё очень далеко до своей знаменитой тезки.

Да что там! Даже Соня Барнаш к числу настоящих правых не относится!

Она, конечно, ебанутая на голову и отмороженная, но ей пока ещё очень многого не хватает. Она слишком честная. Она чрезмерно привердена принципам.

И хотя она это ото всех скрывает и страшно злится, когда ей об этом говорят, – на самом деле она всё ещё верит в любовь.

В нашей школе, насколько я знаю, есть только один человек, которого моджно назвать настоящим правым. Или, точнее, настоящей правой.

Разумеется, речь идёт про нашу добрую Нину Ивановну!

Боже, чтоб она сдохла!

Ладно, я всё сказала!

У-у-ух, как же я устала! Налей винца, дорогой!

Я налил полный бокал розового безалкогольного вина и подал его Свете. Она залпом выпила рубиновую жидкость.

После этого Солнцева тяжело вздохнула, потянулась немного, а после с чувством явного облегчения откинулась всем телом на мягкие подушки.

Мы с ней побеседовали ещё немного, а потом я пошёл домой.

Надо ли говорить, что домой я пошёл в состоянии глубокого шока?

Впрочем, шок этот был довольно приятным.

После всего этого я ещё долго обдумывал то, что услышал тогда от Юльки и Светы.

Конечно, приводить эти рассуждения здесь я не буду даже в самом конспективном виде.

Но кое-что сказать я всё-таки должен.

Когда Солнцева говорила, что все произносимые ею речи не имеют ничего общего с реальными планами девочек, – она была абсолютно права. Грядущие события это доказали.

Когда разговоры кончились, а дело дошло до настоящей политической практики, – эта последняя оказалась куда интереснее, чем все предшествующие разговоры о ней. Но об этом я расскажу позднее.

Так…

Про политические взгляды нашей школьной аристократии я вам рассказал. Поговорим теперь об её моральных воззрениях.

Неформальный нравственный кодекс этих людей был довольно прост и незатейлив.

Самые главные человеческие добродетели – это храбрость и верность. Соответственно, ужаснейшие пороки – трусость и предательство.

Самое главное в жизни – добрая слава.

Добиться этой славы совсем нетрудно. Нужно лишь свято хранить верность своему господину и данному однажды слову, а также как можно чаще совершать смелые, решительные поступки.

А вот ограничивать себя в удовольствиях не следует. Человеческая жизнь коротка. Надо наслаждаться, пока есть такая возможность.

Знаете, я хоть и коммунист, но перед нашей аристократией всегда преклонялся. Преклонялся потому, что она состояла из людей, для которых такие понятия, как подвиг и клятва – не были пустым звуком.

Ведь тут не было никакого лицемерия. Эти люди реально мыслили такими категориями, как честь и верность. Они правда дорожили честью больше, чем жизнью. И они на самом деле готовы были до последнего свою честь защищать.

Знаете, многие люди сейчас привыкли рассматривать политику и мораль как бы отдельно от своей повседневной жизни.

Дескать, вот есть мир политики с одними законами, вот мир морали с другими, а вот повседневная жизнь с третьими. Когда речь о политике заходит, – надо рассказывать, какой ты патриот, как ты любишь Сталина и ненавидишь Запад. Когда говорят о морали, – надо рассказывать всем про то, как ты обеими руками за эти так называемые «традиционные ценности». Ну, а уж в повседневной жизни сам бог велел держать сбережения в долларах, отдыхать в Таиланде, шататься там по борделям, развратничать, напиваться до поросячьего визга, принимать наркотики, затем пьяным заваливаться посреди ночи в гостиничный номер и дубасить до полусмерти свою жену.

Самое главное, когда человек указывают на то, что он сам говорит одно, а думает другое, то он, как правило, недоумевает. Чего прицепились-то?! Мораль – это одно, а реальная жизнь – совсем другое!

Наши аристократы ничем подобным не страдали.

Политические взгляды, которых они придерживались, пронизывали их жизнь от начала и до конца. Мораль, которую они исповедовали, находилась в полном соответствии с их образом жизни.

И тут, я думаю, было бы уместно привести несколько наиболее ярких на мой взгляд примеров.

А начать, следует нужно с Барнаш. Не могу, честно говоря, представить себе человека более последовательного. Во всех отношениях.

Её повседневная жизнь…

Впрочем, обо всём по порядку. А то получится чересчур сумбурно.

Жилище Сони Барнаш было просто верхом изысканности.

Я сам превосходно помню, как впервые посетил это злодейское логово.

Случилось это всё в самом начале апреля четырнадцатого года.

Не знаю, почему, но Соня тогда захотела, чтобы я заглянул к ней домой. Прямо так она как-то подошла ко мне на перемене да и говорит: «Приходи ко мне домой завтра!».

– Зачем? – спросил я, выкатив глаза от удивления.

– Поебаться хочется, – спокойно ответила девушка и пошла прочь. Внезапно она обернулась и добавила. – Подробности я тебе завтра сообщу.

День закончился, ночь прошла. Начался новый учебный день.

Мы обо всём договорились и теперь ждали, когда кончатся уроки.

Снежана Владимировна почти продиктовала нам задание по русскому. Тут раздался звонок. Последний урок закончился.

Мы обменялись многозначительными взглядами, а затем принялись собираться. Из класса мы выходили порознь: сначала Соня, а где-то через минуту или две её поклонник.

Снежана Владимировна ненавидела и меня, и Соню. Не хотелось давать училке лишний повод для скабрезных шуток.

Мы спустились на первый этаж, зашли в раздевалку и принялись натягивать куртки.

И да, конечно, при этом мы пялились друг на друга так, будто не виделись уже сто лет.

Соня вышла на улицу первой. Я шёл следом за ней.

Она вышла за школьные ворота, остановилась возле них и принялась меня ждать.

Через минуту я подошёл, мы обнялись, взялись за руки и пошли к станции метро «Фили». По дороге мы практически не разговаривали.

На поезде мы доехали до станции метро «Молодёжная». Оттуда пошли пешком.

Мы долго пробирались через огромные пустые дворы, неухоженные и опасные.

Собственно, это даже и дворами назвать было нельзя. Так, огромные пустыри между домами.

Каждый такой пустырь представлял собой прямоугольный по форме участок земли. Участок этот весь был перерыт глубокими ямами и траншеями непонятного происхождения. Эти углубления успели зарасти травой и высоким кустарником. Кое-где росли даже деревца.

В траншеях, разумеется, было полно мусора. В некоторых из них лежали даже целые автомобили, брошенные туда нерадивыми хозяевами. В основном это были старенькие «Москвичи» и «Запорожцы».

Возле траншей высились горы перемешанного с песком строительного мусора. Они, по всей видимости, были здесь давно, так как успели уже порасти молодыми клёнами.

Аккуратно огибая все эти неровности ландшафта, змейками вились по дворам вытоптанные местными жителями тропинки. Вот по этим-то тропинкам мы с Барнаш и шли.

Внезапно Соня остановилась на месте как вкопанная.

– Мы на месте, – сказала она, взглядом указывая на некогда очевидно белую, но теперь ставшую грязно-серой блочную пятиэтажку.

Страшного вида был дом, честно говоря.

Стены его были покрыты неизвестного происхождения грязными разводами. Окна все были какие-то мутные.

Мы подошли ближе.

Соня подвела меня к своему подъезду.

Мы легко вскарабкались на совсем раскрошившиеся от времени бетонное крыльцо. Ступенек на нём уже не было. Время их уничтожило. О перилах я вообще молчу.

Путь в подъезд нам преграждала могучая железная дверь, обитая сверху крашеными досками. Замок на ней был кодовый механический.

– Отвернись! – сказала Соня.

Я отвернулся.

Барнаш в это время нажала необходимые кнопки.

Тяжёлая подъездная дверь отворилась, издав жуткий скрип, больше напоминавший чей-то протяжный стон.

Мрачный, жуткий, напоминающий тёмную пещеру в горах подъезд разинул свою пасть. В ту же секунду из самой её глубины на меня будто дыхнуло каким-то странным, но одновременно и очень притягательным запахом.

Этот запах я не забуду никогда. Описать его словами весьма затруднительно.

В нём причудливым образом сплелись воедино ароматы нафталина и духов «Красная Москва», истлевших от влажности книг и пожелтевших газет, многолетней свалявшейся пыли и старой одежды, много лет пролежавшей на днище прабабушкиного сундука, неповторимое амбре душного, давно не проветривавшегося помещения, запахи сырости, плесени и тухлой воды, гниющего дерева и расползающегося от влаги ДСП, кошачьей мочи и мышиного помёта.

Возможно, конечно, читатель (особенно если он неженка) решит, что в подъезде стояла жуткая, совершенно непереносимая вонь.