Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

Миша ещё сильнее заёрзал на месте. Наконец он откинулся на спинку дивана и плотно прижался ко мне всем своим телом.

– Я тебе вот что говорю, – продолжал рассказывать Стефанко, вновь отворачиваясь от меня. На сей раз он отвернулся для того, чтобы достать рукой конфету из лежавшей на другом краю дивана картонной коробки. – Английские школы – это, я тебе скажу, очень круто. Это ведь совсем не то, что у нас. Наши люди не понимают, что это такое, вот и придумывают про них невесть что.

Понимаешь, Марат, это на континенте думают, что школа должна чему-то учить. В Англии всё совсем по-другому.

Британцы твёрдо знают: задача школы – не в том, чтобы чему-то учить.

Ну, ты понимаешь: уравнения там считать и прочее. Этому человек и сам как-нибудь научится. Ну, а ежели не научится, – так и хрен с ним. Не больно-то оно в жизни и надо.

Этому школа учить не должна. Она вообще ничему не должна учить. У британской школы просто цель другая.

Школа должна воспитывать боевой дух! Её задача – формировать характер! Понимаешь?!

Это вообще такая очень специфическая британская штука, – этот характер. Это как джентльмен или то же сноб. Такое вот чисто английское понятие.

Как бы мы ни старались, мы этого до конца не поймём. В наших учениках бесполезно воспитывать характер. Это слишком английское качество. У русских оно не вырабатывается. Нам нужно что-то более универсальное.

В русских учениках надо воспитывать боевой дух. Такую вот русскую воинственность.

Современная наша школа этого не воспитывает. Совсем не воспитывает.

Большая проблема нашей школы в том, что она даёт много ненужных знаний.

Настоящему джентльмену математика не нужна. Точно так же как и физика, химия, биология… Всё это ему не нужно, потому что никогда в жизни ему не пригодится.

Английские джентельмены всего этого не изучают.

Знаешь, у нас этого многие не понимают. Не понимают этого в том числе и богачи, которые своих детей в британские частные школы пристраивают. Не понимают. Не могут понять. У них такое, наверное, просто в голове не укладывается.

Понимаешь, наши богачи – это вчерашние электрики. Выросли в коммуналках, в советскую школу ходили, бутерброды на завтрак лопали… А потом бац, – и разбогатели!

Но в душе-то они все так и остались сантехниками!

Вот они и думают, что их тупоумных деток в английской школе чему-то научат! А хрен там!

Английская школа вообще ничему не учит. Она дух воспитывает, понимаешь?

Вот ты-то, Марат, понимаешь, а олигархи наши – нихуя.

Вот они и удивляются потом, почему это их дети по физике ничего не знают.

А британская школа физикой не занимается! Англичане в своих школах не учат ни физику, ни математику, ни химию с биологией, ни даде родной язык. У них вообще школьная программа отлично устроена.

В джентльменских школах там главный предмет – физкультура.

Британцы – они народ сметливый. Они твёрдо знают: математика вот эта вся, физика – это так. В жизни это всё не пригодится. Настоящему джентльмену в первую очередь физкультура нужна.

Вот ты только посмотри на этих итонцев! Ты глянь только на фотографии тамошних выпускников!

Все как на подбор! Красивые юноши ростом под два метра. Спины у них прямые, точно инженерные линейки, мышцы у них твёрдые как английская сталь, подбородки волевые, в глазах дьявольский такой огонёк играет.

Сразу видно, короче, что это перед нами настоящие люди выстроились!

Вот ты смотришь на них и сразу видишь, что это хищники. Взгляд у них у всех такой хищный, и осанка тоже какая-то тигриная. И вообще в них есть что-то такое животное.

И взгляды у них такие хищные. Смотрят на тебя как тигр голодный на скотину домашнюю смотрит.

Ты никто для них, понимаешь? Они сожрут тебя за милую душу, и ничего ты с этим не сделаешь.

Взглянешь только на них, и сразу понимаешь, что это будущие завоеватели. У них психика такая. Они подчинять приучены.

Им с детства вдалбливали: вы – самые лучшие, вы – самые лучшие. Вы созданы для того, чтобы другие перед вами на коленях ползали.

И они приучились, блядь!

Головы у них холодные и свежие. Потому что пустые.

В школе их правильно научили всему. Мозги – это вообще ничто. Это в жизни ничего не значит.

Самое главное в жизни – характер.

Вот ты Марат, понять попытайся. Вот мы, к примеру, пишем все эти дурацкие сочинения про то, что гений и злодейство понятия несовместимые, что надо быть умным, что надо быть добрым, людей любить надо. На математике дроби учим, геометрию, теоремы там разные и так далее вообще.

А вот у них, представь, этого всего вообще ни разу не было.

У них все школьные годы главный предмет – физкультура был. Они там греблей целыми днями занимались, в регби играли, бухали потом все вместе.

Ещё, конечно, латынь свою долбили. Ну, ещё греческий, может, немного.

Но вообще смысл ты понял.

Их там с детства приучили, что книги читать – плохо, что это для дебилов занятие, а вот реальные пацаны такой хуйнёй не страдают никогда.

У реальных пацанов интересы другие. Им бы в футбол погонять, потом пивка выпить или чего покрепче. Виски там или абсент тоже подойдёт. Потом ещё с бабами чуток поцапаться.

Короче, ты меня понял, да?

Их там приучают с детства к тому, что любить кого-то – это по-бабски. Настоящий мужик никого любить не должен. Делиться с кем-то – это плохо. Джентельмен настоящий под себя всё гребёт всё время. О других ему думать недосуг вообще. Да и вообще: если другие сами о себе позаботиться не могут, они просто нежизнеспособны. Они сдохнуть должны. Их жалко быть вообще не должно.

И вот из там вообще не учили ничему. Только латыни немного и греческому, а всё остальное время грести заставляли. И вот они все так гребли там у себя, гребли…

И что из всего этого получается, а?

А получается, что английские мальчики все как один вырастают натуральными варварами. Вот посмотришь на них – так просто в дрожь бросает! Готы натуральные! Вандалы как они есть просто!

Ты сам подумай только?

Книги они не читают. Книги читать – это вообще занятие не для джентльмена. Футбол любят, греблю. Пиво с друзьями выпить. С проститутками секс. Драки пьяные любят закатывать… Впрочем, они и от трезвых драк не откажутся.

В этих английских школах порядки покруче, чем у нас на зоне-малолетке. Ученики там предоставлены сами себе. Вот и жрут они там друг друга со скуки. Книги-то они читать не приучены. Вот и остаётся им только, что бухать, драться, в карты резаться. Старшие там бьют младших до полусмерти, издеваются, заставляют делать что сказано. Насилуют ещё часто. Там вообще у них гомосексуализм процветает.

А главное – начальство школьное всему этому потворствует. Потому что так надо. Только так можно воспитать характер.

Юноши там озлобляются, привыкают к жестокости постепенно. Сначала они приучаются к тому, что нормально, когда старшие мучают их. Потом они сами слабых мучают и постепенно начинают получать от этого удовольствие.

Кто-то ломается, конечно, уходит в себя, начинает пить, колоться… Но кто-то же всё-таки достигает цели! Кто-то же становится джентльменом!

И что в итоге?

Из этих английских школ каждый год выходят натуральные маньяки-психопаты. Те самые джентльмены. Они все невротики, они все нарциссы. Право сказать, это всегда глубоко больные люди.

И всё это сборище психически больных уродов расползается потом по Британии, а затем и по остальному миру.

Вот знай, Марат: эти-то маньяки и создали Британскую империю.

Нам нужны такие же.

А что у нас?

Вот ты посмотри на выпуск какой-нибудь там 57-й школы или физико-математического лицея какого-нибудь.

Это же просто ужас! Без слёз на такое, ей-богу, не взглянешь!

Ботаны какие-то низкорослые. Сутулые все, очкастые. Все тощие, как жерди. В глазах – смущение, страх.

Англичане все наглые. Смотрят нагло так, будто ограбить тебя хотят. Как на говно на тебя смотрят.

Наши не такие. У них взгляды робкие, трусливые.

С такими каши не сваришь. Такие люди не построят империю.

Их убивать будут, – они не запротивятся.

Это овцы, а не волки.

Короче, Марат, я так думаю, что нам нужно всё как в Англии делать. Тогда, авось, и у нас дела на лад пойдут.

Джон Булль, конечно, страшная скотина, но поучиться у него есть чему.

Британия давно уже не та. Она растеряла свои колонии.

Британия без колоний – это уже не империя. Так, маленький никому не нужный остров в Северном море.

Английская школа, конечно, тоже портится. Мы, возможно, наблюдаем последние дни её существования.

Нам сейчас нужно срочно спиздить у англикосов всё лучшее, пока они сами это лучшее не проебали.

Тут главное, чтобы мы успели. Англичане свою школу непременно просрут. Колонии они уже просрали. Промышленность во времена Тэтчер тоже. Осталась только школа.

Короче, главное, позаимствовать у англичан то, что стоит позаимствовать. Дальше хоть трава не расти!

Нам нужно реформировать школу радикально. Выкинуть лишние предметы: математику эту, физику… Всё естественнонаучное, короче.

На первое место надо поставить физкультуру. Нашей молодёжи нужен спорт. Много спорта!

И притом нам нужен не какой-то там унылый спорт, типа футбола. Нужно крутое что-нибудь!

Пентатлон, к примеру! Как у нас в школе. Конкур нужен, фехтование, плавание и бег. Стрельба там ещё.

Вот это нашей молодёжи понравится!

Нужна латынь, нужен греческий. История, конечно, география там… Литература тоже. Но только правильная, мускулистая литература, а не всякие там слащавые русские классики.

Нужен здоровый национальный дух. Нужны патриотически настроенные учителя.

Тогда мы вырастим здоровую молодёжь! Такую, как вырастил у себя когда-то Гитлер.

Это будут настоящие варвары. С такими варварами мы легко завоюем себе место под Солнцем.

В этом уж я ничуть не сомневаюсь!

– Знаешь, Миша, – сказал тут я, обращаясь к другу, – а ведь многое из того, о чём ты говоришь, уже воплощается в жизнь. У нас и реформа образования сейчас проходит. Поговаривают, физкультуру сделают главным предметом. Да и вообще: когда ты про англичан рассказывал, мне так и казалось, что это ты про нашу школу гутаришь. У нас ведь тут, как ты говорил, и фехтование, и конкур…

– Да, я вот тоже хотел сказать об этом! – снова взбудоражился успокоившийся было Миша. – Наша школа, если подумать, устроена очень даже по-английски. Томас Арнольд, думаю, одобрил бы.

Миша крепко обнял меня за плечи. Он многозначительно уставился в потолок. Глаза его выражали небывалое одухотворение.

– Знаешь, Марат, – сказал Стефик, – я думаю, всемогущий бог уготовил нашей школе особое место. С неё должна начаться великая реформа нашей системы образования. Реформа, которая сделает нас по-настоящему великой нацией!

– Миша! – испуганно закричал я. – Что ты такое несёшь?! Ты же атеист!

Миша впал в некоторое время в ступор.

– А, точно! – с невероятной досадой в голосе произнёс он после минуты молчания. Стефик опустил голову и закрыл лицо руками. – А я и забыл совсем!

И вообще, Марат, не слушай меня особенно. Я уже того… Нюхнул малость сегодня…

– А, так ты поддатый? – крепко хлопнув Мишу по плечу, весело спросил я.

– Я – пиздатый! – так же весело ответил он, заваливаясь на бок. – I am strong and pussy, как говорят англичане! – громко простонал он, вытягивая к потолку правую руку.

Ну, Марат, выпьем за Британию!

Land of hope and glory, мать твою!

Стефанко потянулся к стоявшей на журнальном столике банке. Он приподнялся, сел в почти нормальное положение, дёрнул за кольцо и открыл банку.

Я тоже взял со стола одну, тоже дёрнул за кольцо и тоже открыл.

Мы чокнулись и выпили.

– Надо проветриться, – устало отчеканил Миша, напряжённо оглядывая диван и журнальный столик. – А мы что, уже всё съели? – вдруг удивлённо спросил он. – Ничего себе! Ну и скорость!

Да, забыл вам сказать: всё то время пока Миша расхваливал англичан, – он продолжал жевать.

Я, честно признаться, тоже не отставал. Пока Стефанко говорил, я его внимательно слушал, а параллель лопал себе за милую душу лопал шоколадные батончики и конфеты.

За то время, что Миша говорил, мы с ним успели сожрать всё, что принесли из кухни. Так что когда его торжественная речь закончилась, лежавшая на столе и на диванных подушках снедь в упаковках тоже подошла к концу.

– Пойдём, выйдем!.. – устало произнёс он. – Мне нехорошо что-то… На воздух надо…

Мы встали. Миша пошёл к себе в спальню для того, чтобы переодеться. Я сразу направился в прихожую, надел ботинки, накинул на плечи куртку.

Минут через пять появился Стефанко.

– Сейчас пойдём, – сказал он, обуваясь.

Он одел куртку, и мы пошли.

Гулко стучали о выскобленные бетонные ступеньки лестницы подошвы наших башмаков.

В молчании мы спустились на первый этаж.

Подъездная дверь открылась. Свежий морозный воздух ударил нам в лица. Мы вышли и попали в ночь.

Чистое, без единого облако, высоко сине-чёрное небо переливалось точно гигантских размеров агат.

Со всех сторон нас окружала густая темнота мрачных, почти совсем не освещённых дворов. То здесь, то там, меж ветвей исполинских деревьев прятались тускло мерцавшие в прозрачном воздухе холодной февральской ночи красновато-жёлтые фонари.

И казалось, будто тёмные дворы – это космос. Такой весь огромный, мрачный, холодный. А редкие фонари во дворах – рассеянные во вселенной маленькие жёлтые солнца.

Тишина вокруг. Никого и ничего не слышно. Ни машин, ни людей. Только свежий, сегодня нападавший снег хрипло трещит под ногами.

Мы погуляли немного, а затем вернулись к Мише домой.

– Пошли в комнату! – пробурчал Стефанко, направившись к себе в спальню. Он устало держался руками за лицо. – Ну же, пойдём! – сказал он, остановившись в дверном проёме.

Миша вяло держался за косяк двери. Глаза его были закрыты. Казалось, он сейчас упадёт.

– Иду, Миша, – устало и грустно произнёс я, направляясь к нему.

Стефанко неспешно вполз в собственную спальню. Не вошёл, а именно вполз.

Большой свет он зажигать не стал. Так и вошёл в тёмную комнату.

Едва держась на ногах, Миша доковылял до кровати.

Он склонился перед стоявшей возле его ложа тумбочкой. Раздался щелчок небольшого выключателя. Стоявшая на тумбочке лампа вспыхнула ярким желтоватым светом. Свет её сильно приглушал массивный абажур.

Комната погрузилась в приятный, в меру таинственный полумрак.

Миша смачно плюхнулся на нерасстеленную кровать животом вниз. Лицо его уткнулось в белоснежную подушку. Он полежал так пару секунд. Затем кряхтя и охая немного приподнялся на руках, перевернулся на спину и раскинул руки в стороны.

– Займёмся сексом? – внезапно спросил спросил он наигранно-бодрым голосом.

– Миш, не дури! – отмахнулся я. – Ты едва до кровати дошёл. Ты заснёшь до того, как я разденусь. Или в крайнем случае во время самого этого… Ну, ты понимаешь, короче.

– Хочу секса! – незлобно, но твёрдо отчеканил Миша, беззвучно стукнув кулачком по кровати.

– Ладно, будет тебе! – ответил я и начал раздеваться.

Предчувствие меня не обмануло. Миша и вправду заснул до того, как я успел полностью раздеться.

Когда я уже готов был скинуть с себя нижнее бельё, то обнаружил, что мой партнёр мирно спит.

– Вот чёрт! – пробурчал я себе под нос. – Зря разделся! Только время потратил!

Будить я Мишу не стал. Просто ушёл себе домой.

Уходя из квартиры Стефанко, я просто захлопнул за собой входную дверь. Ключей от его жилища у меня тогда не было. Запереть квартиру на ключ я не мог.

Впрочем, район у нас относительно тихий. Кроме школоты, особо напастей и нет. Если что и случается, то нечасто. На замок поэтому дверь можно и не запирать.

Я шёл от Миши домой и думал. Думал обо, о чём мы с ним говорили. Про Англию, про школы… Про то, что это значит, – жить только для себя.

Над моей головой зажигались огромные белые звезды. Я не смотрел на них. Я шёл по залитым лучами жёлтого света фонарей московским улицам. Шёл и думал.

В это время мимо меня с оглушительным свистом проносились роскошные автомобили богачей.

Возле метро суетно толпились возвращавшиеся после работы люди. Они набивались в фойе, толкались, давили друг друга.Затем они выдавливались на улицу, на крохотный пятачок заасфальтированной земли перед станцией, и оттуда быстро, как капельки ртути, разбегались по своим домам.

Домой я вернулся часов в одиннадцать вечера. От родителей мне в тот день влетело.

На следующий день мы с Мишей вместе отправились на званый обед к Тоне.

Я помню этот день так, как будто бы он был вчера.

Это важный день. Про него нельзя забывать.

Знаете, в жизни человека вообще есть такие вещи, про которые он помнит всю жизнь. Думаю, этот день относится к их числу. Я даже не представляю, как это можно, – взять да и забыть его. Для меня это что-то немыслимое, ужасное. Этот день во многом сформировал меня. Забыть его значило бы потерять частицу себя, лишиться чего-то важного.

Не знаю даже, как лучше начать рассказ об этом дне. Может быть, стоило бы рассказать обо всём по порядку, от начала и до конца. Поведать обо всех мелочах, которые со мной в тот день произошли. Или, может, лучше сразу приступить к делу?..

Наверное, всё-таки лучше будет рассказать обо всём по порядку, по возможности не упуская никаких мелочей. В конце концов это важные мелочи.

А начинался этот день примерно так.

Я спал.

Просто лежал в кровати под белым, хрустевшим от чистоты одеялом и спал.

Прохладный, шедший от приоткрытого окна воздух обволакивал лицо.

Перед глазами неспешно текла, колыхалась волнами темнота.

Вдруг сквозь неё стали пробиваться лучи тусклого серовато-голубого света. Я почувствовал лёгкое щекотливое покалывание в кончиках пальцев.

Тишину разорвали ритмичные удары моего сердца. Его стук шёл как будто откуда-то издалека в то же время доносился изнутри меня самого. Казалось, я находился под водой и слышал, как над её поверхностью кто-то колотит молотом о наковальню.

Я почувствовал своё тяжёлое, какое-то водянисто, как мне показалось, дыхание. Потянулся немного. Ощутил приятную боль в мышцах. С трудом разомкнул заплывшие ото сна глаза.

В фиолетово-голубоватом мареве наступавших предрассветных сумерек стояла передо мною комната. Лившийся из-за ещё не пожелтевшего горизонта свет проникал сквозь наполовину запорошенное снегом окно проникал в комнату.

Я встал.

Пошёл в ванную. Умылся, оделся, привёл себя в порядок. Затем позавтракал, оделся и пошёл в школу.

Всё это время я был как сплюснутая пружина. Мне казалось, что вот-вот, уже совсем скоро должно произойти что-то такое, что такое важное, значимое, что точно изменит мою жизнь навсегда. И я ждал, ждал и не мог дождаться. Мне страстно хотелось что-нибудь сделать, как-то занять себя, потому что мне было чудовищно скучно. Минуты текли часами. Это потому, что когда чего-то осень ждёшь, время как будто замедляется. И оно замедлилось, стало тягучим, как сироп и каким-то липким.

В школе в тот день ничего интересного не происходило. Я сидел на уроках, отвечал когда мог, говорил всякие разности, на переменах старался шутить, но выходило как-то не очень.

Я очень волновался. Всё перемены я ходил из одного конца коридора в другой, думал о чём-то, сбивал с ног проходивших мимо ребят и шёл, шёл, шёл.

Я ужасно нервничал. От нервов у меня страшно крутило живот. Это началось ещё там, дома, но в школе многократно усилилось. Я постоянно бегал в сортир.

Наконец уроки закончились.

Я вышел на улицу. Стефанко ждал меня у ворот.

Мы вышли на Большую Филёвскую. Развернулись, пошли по направлению к парку.

За спиной послышался нестройный топот кожаных ботинок на толстой резиновой подошве.

Я обернулся.

Нас догоняла весёлая компания очень красивых молодых людей. На них были короткие спортивные куртки серого и чёрного цветов, плотно облегавшие их крепкие ноги чёрные джинсы, начищенные пусть не до блеска, но всё же изрядно ботинки, стук которых об асфальт я услышал.

Шапок на молодых людях не было. Их короткие тёмно-русые волосы гордо и величественно развевались на совсем не сильном зимнем ветру.

Это были наши старшеклассники. Занятия у них к тому времени уже кончились, и теперь они шли со школы в бар.

– В бар?! – громко крикнул я нашим спутникам.

– В бар! – ответил хор ломавшихся юношеских голосов. – А вы?!

– К Тоне! – ответил за меня Миша.

– У-у-у! – загудела компания.

Когда гуд немного поутих, один из парней сказал: «Ну, вы там привет ей от одиннадцатого «А» передавайте!».

«Скажите молодой барыне, – произнёс другой юноша, – что мы сегодня и за неё здесь пить будем!».

– Скажем! – хором ответили мы с Мишей.

Компания опять радостно загудела. Мы пошли быстрей.

Секунд через тридцать мы услыхали, как за нашими спинами с чудовищным скрипом распахнулась дверь бара. Громко стуча ботинками об облицованные глазурной плиткой ступени, страшно матерясь и толкаясь, шестеро парней (точно помню, – их было именно шестеро) вошли в помещение. Издав жуткий, напомнивший мне плач попавшего в крысобойку котёнка плач, неспешно затворилась за ними дверь.

Мы миновали Детский парк, прошли заброшенную больницу (сейчас в её здании устроили дом престарелых). Остановились мы возле бассейна. Там перекрёсток со светофорами.

Прождав пару минут на пешеходных переходах, мы перебрались наконец на другую сторону улицы и тут же свернули оттуда на Физкультурный. Пошли к дому Тони.

Тротуар был узенький. Справа от нас возвышались пятиэтажки. Края их металлических крыш все заросли огромными, иногда до метра длиной сосульками. Их острые пики воинственно и грозно смотрели вниз. Заманчиво и чарующе выглядели тогда эти ледяные глыбы. Казалось, не изо льда они сделаны, а из горного хрусталя, – такими чистыми они нам казались. Сосульки переливались то переливались голубым, то отливали тёмно-синим.

Некоторые из них прямо у нас на глаза устремлялись с крыши вниз и разбивались о покрытый толстым слоем прозрачной ледяной глазури асфальт.

Не знаю, почему, но в тех асфальт в тех местах был покрыт толстым, в несколько сантиметров слоем льда.

Подходить близко к стенам домов мы не решались. Нас отпугивали то и дело срывавшиеся с края металлической ковши ледяные глыбы.

Слева от нас лежали высоченные, метра два с половиной в высоту сугробы.

Так мы и шли. Протискивались кое-как между горами грязного, насквозь пропитавшегося автомобильной гарью снега и бежевыми стенами домов, с крыш которых падали иногда сосульки.

Наконец мы подошли к зданию РОВД. Тёмные пятна пожиравшей здание сырости причудливым узором расползались по серым бетонным стенам. Мрачные зарешеченные окна уныло смотрели на заметённый снегом неопрятный двор. Здание было приземисто, неказистое. Всем своим телом оно вжималось в землю, будто хотело съёжиться, стать незаметным, маленьким.

В детстве мне казалось, что все дома на самом деле живые. Что у каждого из них есть душа, есть сердце. А ещё глаза. Эти глаза – окна.

Вот и тогда мне показалось, что это на самом деле живое существо. И это существо смотрит на меня пристально через огромные стеклянные глаза. Оно меня изучает.

Что было в тех глазах? Ничего зловещего на самом деле. Это были полные боли и отчаяния, какого-то удивительного разочарования глаза умирающей старухи, – дряхлой матери, которую предал собственный сын.

Вот, что было в тех глазах. И какая разница, что на самом деле эти глаза были всего лишь окна. Окна неказистого здания. Здания местного РОВД.

Я отвернулся. Смотреть больше на это самое здание я не мог. Не мог потому, что мне казалось, будто оно тоже смотрит на меня. И притом изучающе так смотрит, пристально, внимательно. Будто хочет понять, что я буду делать дальше.

Странное чувство на самом деле.

Мы неспешно подобрались к тониному дому.

Сделать это было непросто. Все дорожки во дворе были покрыты тонким слоем гладкого как зеркало и прозрачного как хрустальная ваза льда. Ступать по нему было не очень приятно. Мы шли осторожно. Всё время боялись чертыхнуться.

Вот мы у тониного подъезда. Звоним в домофон. В ответ слышатся громкое протяжные гудки. Мы ждём ответа.

Пока мы его ждём, я поворачиваясь лицом ко двору.

Только тогда я заметил, что возле подъезда был припаркован принадлежавший Тоне шестисотый «Mercedes». Мрачные стволы росших во дворе деревьев, их голые сплетшиеся ветви уродливо и криво отражались в переливавшихся голубизной тонированных стёклах.

Машина была прекрасна. Большой, чёрный, будто весь вырезанный из цельного гагата автомобиль манил меня и притягивал с какой-то неземной, воистину мистической силой.

Вдруг мерные гудки домофона прекратились. Раздался странный треск, после чего дверь отворилась. Мы вошли в подъезд. Дверь за нами захлопнулась.

Подъезд был самый обычный. Зелёные стены, белые потолки. Ничего особенного.

Мы резво поднялись по лестнице на второй этаж. Едва мы добрались до нужной нам лестничной площадки, как дверь перед нами открылась. По ту сторону порога стояла маленькая, лет девяти, наверное, девочка. На ней было короткая, чуть не доходившая до колен ситцевая юбка синего цвета и белая блузка с манжетами. Блузку закрывал аккуратно завязанный на все верёвочки фартук, такой же белый как и сама блузка. На затянутых в колготки ножках красовались чёрные туфли-лодочки. Голову украшал белый чепец.

– Входите, гости дорогие! – девочка указала правой рукой на коридор. – Молодая барыня уже ждёт вас!

Мы вошли, сняли ботинки и куртки. Верхнюю одежду повесили на фигурные медные крючки, рядами торчавшие из стены возле входной двери.

– Уборная здесь! – девочка указала на весьма сколоченная из толстых досок розового дерева массивная резная дверь.

Фигурная дверная ручка была отлита из томпака и как следует отполирована. Своим видом она изображала василиска. Круглое куриное тело его маскировало под собою массивный замок. Сделанная в форме птичьего крыла задвижка скрывала под собою замочную скважину. Длинная шея и уродливая голова образовывали собой ручку.

Я взялся вспотевшей от волнения ладонью за ручку и потянул вниз. Дверь открылась.

Я потянул её на себя.

Поддавалась она с трудом. Тяжёлая была дверь, массивная.

Девочка в переднике и чепце щёлкнула выключателем. Только тогда я обратил на него внимание.

Он торчал из стены прямо возле двери. Массивный был выключатель, керамический. И щёлкнул он так… Солидно, что ли?

Ну, не важно!

Короче, зашли мы с Мишей в ванную.

Она была великолепна.

Выложенный плитами белого мрамора пол весь был застлан до хруста выстиранными ковриками красного бархата. Края каждого из этих ковриков украшали густые поросли золотистой бахромы.

Фарфоровый унитаз весь был расписан выполненными синей тушью эротическими сюжетами.

Это были очень красивые, намеренно незавершённые эскизы. Тонкими нитями аккуратно вились едва намеченные рукой мастера контуры. Небрежные и в то же время удивительно точные, будто прорезанные острой бритвой на мягком человеческом теле штрихи образовывали гениальные в своей удивительной простоте рисунки.

Воистину, орды совокупляющихся китайских демонов – это то, что надо!

Раковина и ванна переливались отполированным до блеска розовым мрамором. Неброско блестели краны из начищенного до блеска томпака, – такого же точно, из какого была сделаны дверная ручка.

Над раковиной висело гигантское медное зеркало прямоугольной формы. С двух сторон от него располагались алебастровые электросветильники. Они были приделаны к стене при помощи фигурных ножек из нечищенной позеленевшей меди.

Потолок был обрамлён роскошной лепниной из белого гипса.

Немало труда было затрачено на то, чтоб изготовить всё это великолепие.

Под потолком клубками извивались отлитые в молочном гипсе змеи, выглядывали из дубовых листьев рожи похотливых фавнов, хищно смотрели мрачные лики большеглазых медуз.

Напротив ванны висело ещё одно зеркало, – на сей раз не медное, а серебряное. Оно было раза в два больше того, что возвышалось над раковиной. Рядом с ним красовалась эротическая мозаика. Сюжет её был довольно прост.

Одетая в короткий, едва доходивший ей до колен белый хитон без рукавов девушка идёт по песчаному пляжу, по самой его кромке. Босые ступни её то и дело накрывают белоснежные барашки набегающих морских волн. Сама девушка загорелая, упитанная, но при этом довольно фигуристая. Солнце за её спиной клонится к закату.

Под мозаикой была выложена надпись. Сложенные из мелких осколков чёрного стекла крупные кривые буквы складывались в слова: «Царица Средиземноморья».

Над огромной ванной из розового мрамора красовалась занимавшая добрую половину стены фреска. Если мозаика имела характер откровенно эротический, – фреска была форменной порнографией.

Сюжет её был таков. На лесной поляне лежал огромный валун. На валуне сидел изнемогавший от удовольствия фавн. Возле фавна пристраивались пять совершенно голых нимф. Одна из них мастурбировала лесному жителю, в то время как другие хватали его за руки и за ноги.

Сатир на фреске получился коренастым, мускулистым и совсем не толстым. О нимфах то же самое сказать было нельзя. Тела у них были белые, безо всякого загара, жирные и дряблые. Изнеженные.

Понимаете… Бывает так, что художник изображает толстую девушку, но при этом видно, что она хоть и толстая, но под слоем жира у неё находятся довольно-таки развитые мышцы. Тут ничего подобного не было. Нимфы были не только жирными, но ещё и дряблыми. Казалось, они всю свою жизнь только жрали и почти не двигались. Жили себе где-то в темноте, жрали постоянно, нежились без конца, охали, не двигались и вообще ничего не делали. При этом они всё равно были довольно красивыми.

«Трудно, наверное, так разжиреть на одних фруктах!» – подумал я, глядя на фреску.

Почему на фруктах? Ну, а что ещё должны есть нимфы?!

Так я думал тогда. Думаю, мне простительно было так думать. Мне всё-таки только двенадцать лет тогда было.

Фреска мне понравилась. Пока мы с Мишей мыли руки, всё время разглядывали её.

Когда мы уже вытирались и собирались было уходить, я каким-то чудом разглядел под этим благолепием надпись. Сделать это было непросто. Выведенные чёрной краской печатные буквы были настолько мелкими, что разглядеть их смог бы далеко не каждый зритель.

Надпись гласила: «Послеполуденный отдых фавна. По С. Малларме».

«Бедный Малларме!» – подумал я, прочитав надпись.

Мы с Мишей вымыли руки, умылись, пошли вытираться. Прямо под мозаикой на жуткого вида медном крюке висели белые накрахмаленные полотенца из тонкой и гладкой хлопковой материи. Золотыми нитями на них вручную были вышиты бурбонские лилии и реакционные девизы. Украшавшие полотенца слоганы я отлично помню и сейчас: «Dieu le Roi!»; «Vae victis!»; «Fera potentia!».

«Fera potentia!» – девиз Тони Боженко. На русский язык его стоило бы перевести как «Дикая мощь!». Но у нас перевели как «Неограниченная власть!».

Когда-нибудь я ещё расскажу про этот девиз. Если успею, конечно.

Мы вышли из ванной.