Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

Я хотел закрыть за нами дверь. Взялся за ручку, думал, что сейчас толкну дверь, и она закроется, – но тут обратил внимание на те сюжеты, что были неаккуратно вырезаны на толстых досках розового дерева.

Я пришёл в ужас.

Точнее, я сначала пришёл в ужас. Потом мне стало жутко неловко. Лишь за этим я подумал: «Боже мой, как я это всё не заметил раньше?!».

Да, я сильно удивился тогда, почему не разглядел чудовищной резьбы до этого.

На деревянной двери были вырезаны отвратительные твари, будто бы вылезшие из какого-то малобюджетного фильма ужасов годов восьмидесятых, черти, демоны, уродцы, срисованные напрямую с экспонатов петербургской Кунсткамеры.

Впрочем, самое страшное было не в этом. Изображённые резчиком мерзкие существа предавались чудовищному распутству.

Здесь были изображены все мыслимые и немыслимые виды половых извращений.

Особенно мне запомнилась такая сцена. Отвратительный, покрытый гнойными язвами чёрт испражняется прямо в рот какому-то одноглазому уроду с одной рукой и одной ногой. При этом и чёрт, и уродец предаются онанизму. У чёрта мужское достоинство было невелико, а вот у того урода оно было почти такого де размера, как и сам его обладатель.

Такие и похожие картины покрывали дверь всю поверхность двери.

Слегка изумившись, я решил ещё раз взглянуть на тыльную сторону двери, – ту, что выходила в ванную.

Посмотрел.

Там было то же самое. Тыльная сторона вся была изрезана подобными же картинками.

Резьба была грубой, по-настоящему варварской. Видно было, что делали это всё наспех и притом не слишком умелыми руками.

Казалось, всю это чудовищную панораму в жуткой спешке вырезал старательный, но при этом напрочь лишённый таланта психически больной дилетант. Напряжённо орудуя десятками острых как бритва стамесок, он тщетно пытался передать в этих уродливых образах нечто завораживающее. Он хотел вдохнуть в них жизнь, заставить их двигаться. Его целью было сделать их мышцы напряжёнными, движения – резкими или, наоборот, плавными, но обязательно живыми.

Ничего из этого у создателя не получилось.

Его нож кромсал дерево со всем возможным неистовством. Десятки закруглённых лезвий то зарывались в твёрдую древесину, то скользили по самой поверхности, лишь немного задевая кровавую толщу древесных волокон. Вырезаемые картины получались неживыми и механическими. Их движения были глубоко неестественны. Пропорции были искажены, перспективы нарушены.

Вырезаемые на древесине уроды становились ещё уродливее. Всё потому, что вырезал их урод.

Когда больной краснодеревщик закончил свою работу, – его подмастерья тщательно отшлифовали, а затем отполировали деревянную поверхность, покрыли её хорошим лаком, высушили и посадили на железные петли здесь, в тониной квартире.

Мы с Мишей прошли дальше.

Коридор в тониной квартире был недлинный, но примечательный.

Навощенный версальский паркет из грецкого ореха покрывали толстые и очень жёсткие ковры насыщенного алого цвета.

Обои из гладкого шёлка нежно переливались в тёплом свете электрических ламп. Полосы прикреплённой к стене матери образовывали удивительной красоты изображение: фантастические птицы поднимались над густыми зарослями диковинных цветов.

Такова была одно стена.

На другой была изображена сцена охоты на фазанов. Напряжённые в охотничьи костюмы девятнадцатого века, птицеловы с ружьями подкрадываются к спрятавшейся в траве птице. Птица была на первом плане, на втором – разные травы. Охотники были только на третьем плане. Из фигуры были выписаны искусно, но без особой точности. Они будто растворялись в сером осеннем небе, под которым совершалась охота.

Местами изображённые на обоях чудесные сцены прерывались. На стенах висели картины.

На той стене, где птицы поднимались в воздух, я разглядел нечто следующее.

Крупный кусок холста, помещённый в тяжёлую раму. Рама была тяжёлая, и картина тоже была тяжёлая. Не столько в физическом смысле, сколько в моральном.

Вот, что было изображено на том холсте.

Холодная полярная ночь. Огромная мрачная палата тюремной больницы. Высоченные потолки метра по четыре, дурно выкрашенные осыпающейся тёмно-зелёной краской стены. Большое, закрытое снаружи решёткой с толстыми прутьями окно. Посеревшая от времени белая деревянная рама. За окном видны заборы с вышками.

В тёмно-синем небе светит луна. Её призрачный голубоватый свет мерно льётся сквозь зарешеченное стекло в комнату. Пауками расползаются по дощатому полу зловещие тени от закрывающей окно решётки. Пол выложен старыми гнилыми досками, густо закрашенными какой-то грязно-коричневой краской. Весело играют на этом полу лунные блики.

В тёмные глубины палаты уходят два ряда некрашеных железных кроватей. На кроватях сидят чудовищные существа, в которых я не сразу опознал людей. Расписанные причудливыми узорами татуировок дряблые и тощие тела. Уродливые лица с явными признаками тяжёлого, далеко зашедшего вырождения. Маленькие тёмные глазки этих жутких существ похотливо мерцали каким-то особо жутким синеватым огоньком.

Возле окна в свете луны стояла совершенно голая женщина. Зритель картины мог созерцать её толстые, но в то же время упругие ягодицы, её крепкие длинные ноги, точёную фигуру древнегреческой богини.

Женщина была коренастая, крепкая и сильная, но в то же время мягкая, нежная и просто до невозможности красивая.

Зрители картины не могли видеть её лица. Она смотрела не на нас. Её взгляд был обращён к тем существам, что сидели на кроватях.

Так и стояла эта красавица в свете луны. На одну ногу она опиралась, а другую чуть выставила вперёд. В полумраке неточно проступал рельеф на толстых мускулистых икрах. Правая рука женщины упёрлась в мягкий, чуть выступавший в сторону бок, а левая была поднята над головой. Густые тёмно-русые волосы аккуратными волнами спускались на плечи, украшали собой затылок. Левую лопатку украшала изящно выполненная чёрной тушью татуировка – атакующий японский дракон. Яркий чёрный контур отчётливо выделялся на белой коже.

К раме картины была приделана небольшая табличка. Она была закреплена ниже самой картины. Аккуратными чёрными буквами там было написано: «Пришла выручить ребят. Софи. 2013 год.».

Я внимательно разглядывал причудливую картину.

– Это София Александровна нарисовала! – вдруг пропищала мне почти на ухо девочка в переднике. – Очень красиво, правда? Она у нас большая художница. У неё ещё много таких картин есть. Она сейчас целую серию заканчивает, представляете?!

– Да, представляю, – спокойно ответил я.

Мы с Мишей вошли в гостиную.

Массивная дверь из красного дерева. Резная, разумеется.

Отлитая из томпак ручка изображала неведомую птицу. Металл был начищен почти до зеркального блеска.

Сверкающий паркет был застлан пушистыми узорчатыми коврами. Стены были обклеены дорогими обоями из приятной на ощупь, чуть ворсистой бумаги. Обои были расписаны вручную. Причудливые изображения цветущих трав переплетались с натуралистично выписанными фигурами голых юношей и девушек.

Молодые парни были облачены в венки из дубовых и лавровых листьев. В руках они сжимали банные веники из дуба, ивы и берёзы. На девушках были венки из одуванчиков. Их руки были заняты крупными цветками ромашек. Юные девы сосредоточенно обрывали лепестки цветов, гадая о том, любит их выглядывающий из кустов смородины паренёк или нет.

Возле стены стоял обитый белой кожей диван. Напротив него стояли резной буфет фиалкового дерева и небольшой шкафчик, – тоже резной, но сделанный из розового дерева.

Перед самим диваном был пристроен небольшой журнальный столик. Ножки его были из чёрного дерева, а поверхность – из толстого стекла. На столике стояла приличных размеров бронзовая статуэтка.

Одетый в экзомис прекрасный юноша ласкал совершенно голого мальчугана лет десяти.

Юноша сидел на камне, широко расставив ноги, а мальчуган стоял подле него. Одной рукой парень держал голого мальчика за задницу, тогда как другую приложил к его выдававшемуся вперёд животу.

Сам юноша тоже был совсем не худеньким, хотя и не толстым. У юноши были пухлые щёки и хитрые, немного суженные глаза.

Его брюшко складывалось тремя аккуратными складками, проступавшими из-за ниспадавшей с плеча одежды. Руки у парня были дряблые. Бицепсы его не имели рельефа. Ляжки были округлыми, как продолговатые камешки морской гальки, а икры, наоборот, довольно тощими, как два брёвна.

При этом парень был долговяз, а потому полным назвать его язык никак не поворачивался.

Мальчуган выглядел несколько иначе. Это был толстый смеющийся ребёнок. Происходящее явно было ему в кайф.

Мальчик весь был округлым. У него были округлые ляжки и толстые округлые икры. Вперёд выдавался круглый живот. Задница тоже была не обвислая, а закруглённая и по всей видимости весьма упругая. Упругие толстые бока, круглые щёки, нежные, напрочь лишённые даже намёка на мускульный рельеф, но в то же время совсем не дряблые руки.

И у юноши, и у мальчика были густые кучерявые волосы.

«Бахус и Амур» – гласила небрежно вырезанная на крохотном постаменте надпись.

В комнате было было два торшера с абажурами из прозрачной кожи. Один стоял рядом с диваном, другой – прямо возле шкафчика из розового дерева.

Возле окна стояла небольшая мраморная статуя. Ростом она была где-то сантиметров сто тридцать.

Статуя была прекрасна.

Она изображала застывшего в очень томной позе хорошо сложённого молодого человека.

Юноша стоял, небрежно опершись на увитую виноградной лозой ионическую колонну. Она как раз доходила ему до груди.

У парня были очень правильные черты лица. Из-под небрежно нахлобученного на голову и немного сползшего на бок фригийского колпака выбивались прелестные кучерявые волосы.

Собственно, из одежды на молодом человеке были только этот фригийский колпак да набедренная повязка.

Левую ногу парень выставил вперёд. Правую придвинул к колонне. У него были крепкие мясистые икры, округлые, но никак не рельефные. Мощные колени смыкались с округлыми ляжками. Задница была размеров внушительных.

В левой руке парень держал небольшой и явно уже опустевший кувшин. Правая рука его свободно лежала на капители.

Боже, до чего расслабленными выглядели его чуть заплывшие жирком упругие бицепсы с тонким, едва выраженным рельефом!

И да, конечно: у молодого человека был живот.

Но это был не пивной живот. За не слишком толстым слоем подкожного жира легко можно было различить крепкие, хорошо развитые мышцы.

Короче, великолепная была статуя!

Окно закрывали толстые шторы из алого бархата.

Стены были украшены картинами в тяжёлых рамах. Две из них висели прямо над диваном, ещё одна помещалась на свободном куске стены прямо между буфетом и резным шкафчиком. Ещё одна занимала противоположную окну стену.

Всё картины были на уголовную тематику.

Вот одна картина. Одна из тех, что висели над диваном.

Грязная тюремная камера. Четыре полуголых зэка навалились на какого-то тощего мужичка. Один из них уже снял штаны. Другой приставил заточку к горлу жертвы. Сейчас доходягу будут опускать.

«Петушок» – гласила надпись под картиной.

Другая картина. Тёмный лагерный барак. Два заключённых дерутся не на жизнь, а на смерть. Один из них уже нанёс своему врагу решающий удар заточкой живот. Соперник согнулся в три погибели. Ноги его подогнулись. На бледном лице застыла гримаса ужаса и боли. Ещё секунда, – и он упадёт. Потом его будут добивать. Вокруг дерущихся стоят человек тридцать зэков. Словно стервятники они довольно глядят на чужую гибель. Их глаза не полыхают, а просто мерно горят тем самым синеватым адским пламенем.

«Vae victis!» – было написано на небольшой табличке, закреплённой прямо под рамой.

На третьей картине было изображено праздненство.

Какая-то тесная квартира в старом доме с деревянными перекрытиями. Большая светлая комната, густо набитая людьми. Ломящийся от еды и напитков стол. За столом сидят довольные, по-пижонски разодетые уголовники. Рядом с каждым из них сидит по развратной красавице. Женщины одеты в короткие платья пастельных цветов. Мужчины одеты либо по-военному, – чёрные кожаные сапоги до колена, галифе цвета хаки, френчи, – либо по-американски, – кожаные туфли, зауженные брюки, белые рубашки, жилицы и пиджаки.

Посередине стола сидит молодой уголовник. Он развалился на стуле, вытянул ноги под стол. На его ногах начищенные до блеска штиблеты из чёрной кожи. Его туфли имеют тупые носы. Огромные серебряные пряжки на них так и переливаются жирным блеском. На нём узкие клетчатые брюки и белая рубашка. На коленях у него сидит прекрасная девушка с коротком белом платье с кружевом. Одну руку она положила на стол, а другой обнимает своего компаньона за шею. Левой рукой уголовник держит стакан с водкой, а правой щупает девушку за грудь. Кажется, он не сводит глаз с красавицы.

Подпись под картиной гласила: «На малине».

Последняя из четырёх имевшихся в комнате картин изображала тёмную, очень грязную подворотню, заваленную мусором. Какой-то несчастный человек лежал на земле животом вниз, страшно завывая. Его лицо было было поражено какой-то жуткой судорогой. Изо рта вырывался вопль ужаса и отчаяния. Человек был одет в коричневую кожаную куртку, зелёную рубашку и брюки. На ногах его были старенькие боты.

Рядом лежащим валялась авоська, набитая всякой едой. Там была колбаса, батон, апельсины, ещё что-то. Лежавшая там же бутылка с молоком разбилась, и теперь белая жидкость растекалась по грязной мостовой.

На спине у мужика сидел огромный уголовник. Он был одет в длинный чёрный макинтош не первой свежести. Ног его видно толком не было. Лицо его закрывала чёрная широкополая шляпа. Уголовник душил мужика гарротой.

Рядом стоял ещё один блатарь. Это был совсем молодой человек довольно приятной наружности. Он был одет в широкие брюки, в серую куртку из тонкой хлопчатобумажной материи. На ногах у него были туфли из чёрной кожи. На голове красовалась кепка-восьмиклинка. Парень старался сдвинуть её на лоб так, чтоб она закрывала лицо, но кепка была слишком мала для этого. Из-под кепки на лоб парня выбивались золотистые пряди волос. В правой руке парень держал раскрытый перочинный ножик с очень коротким лезвием.

«Сцена для Гран-Гиньоля» – гласила надпись под картиной.

В тониной гостиной было четыре двери. Одна вела в коридор, другая –столовую, третья открывала проход в комнату Тони, четвёртая – в спальню тониных родителей. Всё двери были деревянные резные. Тематика резьбы была та же, что и на двери в ванной.

Внезапно та дверь, что вела в столовую, открылась. В комнату вошла Соня.

На ней было кружевное платье из ярко-розового шёлка. Юбка спускалась до колен. На ногах у неё красовались белые балетки. Волосы были скручены в две небольшие косички. Каждая из них была затянута крупным белым бантом, вроде тех, что надевают на последний звонок выпускницы.

– Пойдёмте к столу, мальчики! – мягко сказала Соня, не глядя нам в глаза.

Мы вошли в столовую.

Там уже начинался кутёж.

Комната была прекрасна.

Почти всю её занимал длинный стол красного дерева.

Ой, хороший же это был стол!

Внешним видом он напоминал гроб. Гроб на колёсиках.

У него были толстые массивные ножки. Резные, разумеется. Поверхность стола была гладкая до невозможности. Она вся была хорошо отполирована, а затем покрыта лаком. Поверхности стола легко модно было разглядеть собственное отражение.

Впрочем, это касалось не только поверхности. Стол весь был отполирован и покрыт лаком. Просто с поверхностью это была особенно заметно.

По бокам стол был обшит досками. Именно это делало его похожим на гроб. Доски начинались прямо от поверхности и спускались до самого пола. Доски украшала сюжетная резьба. Это были были причудливые сцены по мотивам известного романа Рабле. На красном дереве были старательно вырезаны предающиеся обжорству и совокуплению великаны.

Выглядело это всё очень эффектно, но в практическом отношении было крайне неудобно. Когда ты сидел за этим столом, – тебе некуда было дать ноги. Вытянуть их под стол было невозможно (мешали доски), а расставлять в стороны было нельзя. Если ты так делал, то тут же натыкался на ноги других гостей. Поэтому все сидели за этим столом как-то полубоком.

От этого мне постоянно казалось, что гости вот-вот собрались уходить. На самом деле это было лишь моё ощущение. Посетители о таком даже и не думали.

На полу комнаты лежал дорогой, так и сверкавший солнечным золотым блеском паркет. Стены были обклеена дорогими обоями. Дорогая, чуть ворсистая бумага, причудливый орнамент в виде цветов.

На окне висели пошитые из очень плотной ткани шторы кремового цвета. Они были плотно задёрнуты.

За столом рассаживались юноши и девушки.

Молодые люди были в одеты в рубашки из белого и чёрного шёлка. Манжеты на их рубашках были скреплены золотыми и серебряными запонками. На парнях были короткие пиджаки. Ноги их были всунуты либо в классические брюки, либо в чёрные джинсы. На ногах у молодых людей сверкали отполированные до зеркального блеска туфли с тупыми носами или же высокие хромовые сапоги, доходившие парням до самых коленей.

Девушки все были одеты в кружевные платья белого, розового и голубого цветов. Это были очень красивые, несколько фривольные на вид платья. Они были сшиты так, что оставляли открытыми руки, до плеч, сами плечи и добрую половину спины. Юбки были довольно короткими. Почти у всех девиц они немного не доходили до колен. Только у Алины Склизковой юбка была немного ниже колена.

Впрочем, Алину сюда позвали явно по какому-то недоразумению. Она была старостой нашего класса.

На административных должностях в «Протоне» почти всегда сидели подставные лица.

На моей памяти было лишь одно исключение из этого правила. Это директриса Марина Юрьевна в школе на Барклая. Она занимала пост директора и при этом реально правила своим зданием. Но это, как я уже сказал, исключение. Так, случайная девиация.

В остальном же порядок был таков. Всё административные должности в «Протоне» занимали какие-то серые человечки. Это были унылые, незапоминающиеся, напрочь лишённые индивидуальности люди. Лишь иногда среди них попадались оригинальные типы, – такие, как Оксана Сергеевна. Но это было довольно редко.

Думаю, вы понимаете, зачем это делалась. На самом деле все эти серые человечки никакой реальной властью не обладали. Их работа была занимать место. Всю реальную власть осуществляли другие люди.

Это касалось и должности старосты. Старостой у нас всегда выбирали самого тихого, самого трусливого, лояльного, самого несамостоятельного человека в классе. Староста должен был существовать. Больше от него ничего не требовалось.

Впрочем, Алина была немного нетипичной старостой. Она была умной и довольно красивой девушкой.

В нашей рабовладельческой корпорации она входила во вторую категорию. Это было ещё до «реформы» шестнадцатого года. После этой реформы она, в отличии от многих, осталась в своей второй категории. А потом оттуда плавно переместилась в первую. Так что школу Алина заканчивала рабыней первой категории.

После школы она сделала себе операцию по смене пола. Теперь её зовут Евгений Сыненов. Милый такой паренёк. Если так посмотреть, то вроде и не скажешь, что он когда-то был девушкой. Но любой, кто знал Адину в подростковом возрасте, сразу же узнает в этом парне Склизкову.

Сейчас Сыненов живёт во Владивостоке. Занимается там какими-то мутными делами, связанными с коноплёй и утилизацией старых рыболовецких судов.

Скорее всего, его не посадят. Слишком уж он неприметный. Тихий такой, спокойный… Неконфликтный абсолютно. Ни с кем никогда не портит отношения. Он таким и раньше был, таким и остался. За это его (тогда ещё её) и выбрали когда-то старостой.

Алина и вправду была со всеми в хороших отношениях. Это было трудно себе представить, но именно так всё и было. В «Протоне» все друг с другом собачились. Нужно было обладать особым, совершенно уникальным талантом, чтобы учиться у нас и ни с кем не ссориться.

Отношения между Алиной и Тоней складывались вообще прекрасно. Алина уже тогда была лесбиянка. Она, конечно, и с мужчинами могла, но ей вообще это не очень нравилось. С парнями ей было неинтересно. Это уж я запомнил. Мне доводилось спать со Склизковой. А вот с девушками ей очень нравилось.

Они с Тоней часто проводили время в постели. За это Боженко позволяла Алине безнаказанно обогащаться на своей должности.

Дело в том, что у нас в «Протоне» именно староста вёл журнал посещаемости. Собственно, и сейчас этот документ именно старосты заполняют. В журнале отмечается, кто присутствует на занятиях, а кто нет.

С посещаемостью, как вы знаете, у нас была труба. Во многих классах на занятиях вечно отсутствовала половина, а то и большая часть личного состава. Всё были либо у Тони на даче, либо у Летуновской на заводе. Ну, или просто шлялись где-то. Так что в журнал вечно вносились приписки. Те, кто на самом деле отсутствовал, числились присутствующими.

Обычно все эти приписки заранее согласовывались с учителями и социальными педагогами.

Тоня просто шла к Нине Ивановна и говорила: я сниму с занятий столько-то ребят на такое-то время. На месте Тони могла быть Ульяна. Нам есть Нины Ивановны – Марина Юрьевна.

Как бы то ни было, начальство просто говорило: да, конечно, мы позволим тебе снять такое-то количество ребят с занятий. Вообще никаких проблем. Или наоборот: нет, это уж слишком, давай снимем с занятий на треть меньше.

Наши учителя были людьми свободомыслящими: рабов они спокойно отпускали с занятий. Понимали, что тем батрачить надо. А вот к простым прогульщикам, тусовщикам, пьяницам, наркошам и забулдыгам они относились безо всего сожаления. Если те гуляли уроки, – им беспощадно ставили в журнале прогулы.

И отвертеться было нельзя. Ну, почти…

Модно было подкупить старосту, чтобы он написал, будто ты присутствовал. Это уже была чистая коррупция. Такие приписки не согласовывались с учителями. Поэтому старост за них гоняли. Если старосту палили за такими делами, – могли и должности лишить, и даже из высокой категории разжаловать в какую-нибудь низшую.

С такими несанкционированными приписками всегда боролись. Не только учителя, но и господа тоже. Им это было совсем не выгодно. Учителя и социальные педагоги им тоже выговаривали, что, дескать, это вы виноваты, что коррупцию допускаете.

Так было во всех классах, но только не в нашем. Алину Склизкову у нас вечно покрывали. Иногда даже за счёт других. Тоня разрешала ей делать эти несанкционированные приписки и брать за них мзду. Алине такое положение нравилось.

Взятки она чаще всего брала в натуральной форме. Булочки, шоколадки, халва, пряники, чипсы и прочая вкуснятина – всё годилось для подкупа. Иногда ей давали и деньги: чаще всего это были купюры по пятьсот или даже по тысяче рублей.

Алину назначили старостой нашего класса в сентябре тринадцатого. Потом оказалось, что в параллельном классе на место старосты никого не нашлось. Тогда Склизкову назначили старостой сразу двух классов.

Она так и оставалась старостой до одиннадцатого класса.

Я помню, как хорошо смотрелась Алина на том банкете в феврале четырнадцатого года. К тому времени она уже шесть месяцев занимала свою должность. За это время она набрала ни то пять, ни то шесть килограммов лишнего жира. Аккурат по килограмму в месяц.

Перемены она обычно проводила в классе. Она сидела на стуле с видом королевы. Она откидывалась на спинку стула всем телом, клала ногу на ногу и от скуки болтала носком той ноги, которая была сверху. В такой позе девушка обычно сидела всё перемены. При этом она постоянно ела. Шарлотки, булочки, печенье, шоколадные батончики, драже и чёрт знает что ещё, – прогульщики приносили ей целые баулы со всякой вкуснятиной.

Спрашивается: ну как же тут не растолстеть?

Тем более, Алина почти не появлялась на физкультуре. С помощью Тони ей удалось добиться освобождения от занятий физрой. Вместо того, чтобы разминаться и прыгать, – во время уроков гимнастики она сидела на длинном балконе в физкультурном зале и предавалась обжорству.

Спортом она не занималась. В детстве когда-то ходила на художественную гимнастику, но эти времена были далёк в прошлом.

Впрочем, домой Склизкова обычно шла пешком. Ездить на автобусе она не хотела.

«Если на автобусе постоянно ездить буду, – забуду, как ногами пользоваться!» – часто говорила она.

По выходным её часто можно было встретить в Филёвском парке. Она любила гулять там.

Алина была недурна собой. Она была выше всех в нашем классе. От этого она никогда не выглядела толстой. Круглое смуглое личико, длинный греческий нос с едва заметной горбинкой, огромные карие глаза. Её вид немного портили чуть оттопыренные уши, но вообще это выглядело даже мило. Она была фигуристой девушкой с огромной пятой точкой и большой грудью. Это всё было очень красиво.

Эх, напрасно она сменила пол…

Но вернёмся к банкету.

Текли приятные беседы самого непристойного характера. Парни щупали девушек. Большая часть парней держалась пока только за плечи и бока. Но некоторые уже и к ляжкам подбирались…

Из кухни доносились радостные звуки: звенела посуда, скворчал жир на сковородах, что-то кипело в кострюлях.

Периодически из кухни выскакивали рабы. В руках они держали огромные, до блеска начищенные серебряные подносы с кушаньями. Невольники быстро вбегали в комнату, ставивили тарелки с едой на стол и тут же убегали обратно в кухню.

Я сразу тогда обратил внимание на то, как были одеты кухонные рабы.

Они были наряжены в чудовищные карнавальные костюмы.

Так, один из рабов был одет зайчиком. Другой был наряжен поросёнком. Третий, кажется, львом.

Выглядело это, честно говоря, ужасно.

На кухне работали подростки. Всё эти кухонные рабы были мальчишками лет двенадцати-четырнадцати. Это были довольно крепкие и высокие молодые люди, совсем не дети.

И они были наряжены в детские карнавальные костюмы.

Притом костюмы эти были просто феноменально убогими. Я подумал тогда, что всё это тряпьё, наверное, купили в каком-нибудь секонд-хэнде по акции.

Впрочем, я не исключал и того, что им могли эти тряпки и даром отдать. Никому такое старьё не нужно.

Чего стоил только костюм зайца! Одну ухо сломано, другого вообще нет. Заячью шерсть изображала какая-то поеденная молью и сильно полинялая сероватая жилетка из дешёвой синтетической ткани. Сделанный из обжитого той же тканью пенопласта хвост едва держался на «зайце».

Остальные костюмы были примерно такого же качества.

Рабы все были очень уставшие. Прямо замученные какие-то. Кроме усталости и лёгкой печали на лицах у них ничего не читалось.

Во всей этой суматохе я вдруг заметил ту самую девочку в переднике, что встретила нас у порога квартиры. Она передавала гостям тарелки со снедью. Это были те самые тарелки, которые рабы приносили из кухни.

Я подошёл к девочке и тихонько заговорил.

– Извини, хотел спросить, – почти шёпотом обратился я к ней, – зачем вы одеваете домашних рабов таким образом?

Она тотчас же повернула ко пнемсвою прелестную головку и ни секунды не раздумывая ответила.

– А это, барин, для того сделано, чтоб сразу видно было, кто здесь – раб низкой категории, а кто – высокой! – сказала мне маленькая горничная.

Ответ её меня малость поразил.

Мы с Мишей спали за стол. Начали есть.

С минуту ничего не происходило. Потом на кухне послышалась возня.

– Пошёл нахуй, сволочь! Не буду я пчёлкой наряжаться! – послышался из кухни мальчишеский голос.

– Делай, что велено, сволочь! Ты никто здесь! Ты – лакей! – ответил ему другой.

Второй голос явно принадлежал мальчику постарше. Наверное, первому из этих двоих было лет одиннадцать или двенадцать. Второму года на два больше, – тринадцать или четырнадцать.

– Ты тоже – лакей! – опять заговорил первый голос.

– Так я не простой лакей, – с невероятной важностью вновь зазвучал второй собеседник, – а ли-и-ивре-е-ейны-ы-ый!

Эти двое ругались там ещё минут пять. Казалось, гости не обращали никакого внимания на их перепалку. Всё были заняты своими разговорами.

Я краем уха слушал, что происходит на кухне.

По прошествии пяти минут ситуация там накалилась до предела.

– Да я тебя сейчас зарежу! – закричал мальчуган, которого хотели нарядить пчелой.

Из кухни послышался металлический звон.

– Что удумал, ирод! – полным ужаса голосом заорал ливрейный лакей. – Да я на тебя наябедничаю! Вот пойду сейчас к госпоже и наябедничаю!

Раздались громкие шаги.

Дверь кухни отворилась, и на пороге её появился ливрейный лакей.

Честно скажу: я чуть не подавился корнишонами, когда его увидел!

Это был крепкий молодой человек лет четырнадцати. Рост у него был где-то метр семьдесят, а вес – килограмм шестьдесят, наверное.

Он был одет пиратом с детского утренника.

На плечи его небрежно был нахлобучен криво пошитый из кислотно-зелёной ткани камзол с пластиковыми позолоченными пуговицами в форме сердечек.

На нём были закатанные до колена адидасовские спортивные штаны и одетые поверх несвежих носков сандалии. У молодого человека были крепкие мускулистые икры. Кожа на них была выбрита и натёрта каким-то очень приятным на запах маслом.

Талию подростка обвивал цветастый пояс, оставшийся, видимо, от дамского банного халата. За пояс была всунута игрушечная сабля из посеребрённого пластика.

На голове болтался явно слишком большой для головы парня заячий треух. Это был очень старый, давно уже вылинявший, высохший и наполовину сожранный молью заячий треух. Он изображал треуголку.

Один глаз лакея-пирата был закрыт чёрной повязкой. Она едва держала на голове парня, и тот вынужден был сильно щурить один глаз для того, чтобы она не свалилась.

Подросток, похоже, щурился весь день. Его лицо было просто перекошено от напряжения и усталости. Казалось, его сводили судороги. Возможно, так оно и было.

Естественно, как только я увидел этого, с позволения сказать, ливрейного лакея, – я тут же начал безудержно хохотать.

– Ну вот! – сказала Барнаш, сидевшая прямо напротив меня. – А ты говорил, – зачем? Зачем, дескать, мы их наряжаем клоунами? А вот зачем, брат! Чтоб весело было!

– Это точно! – подтвердил я. – Теперь понял.

– Ты, наверное, в детстве думал, что детсткий утренник – это нужно и убого, – продолжала Соня. – А вот я с детства знала, что это совсем не так! Детский утренник, братец, – это очень весело. Если зайчиком наряжают не тебя.

Эй, – обратилась Барнаш к ливрейному лакею, – сюда иди, быстро!

Лакей тут же подобрался к Соне, согнулась перед ней в поясном поклоне и состроил такую рожу, будто своим внешним видом хотел сказать: «Внимательно слушаю вас, моя госпожа!».

– Значит так, мудила, слушай! – начала Барнаш. – Я хочу «Сникерс». А ещё я хочу «Натс». А ещё я хочу «Милки вей».