Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 34 страниц)

На собраниях же левопатриотов произносились зажигательные речи, раздавались экстремистские призывы. Отставные и действующие военные, ветераны горячих точек, действующие офицеры-коммунисты признавались в любви к отечеству, обличали Запад, империализм, Америку и прочие мерзости.

Нельзя молчать, когда земля в огне, когда свободу ставят на колени! Родина или смерть! Честь и родина!

Родина и свобода!

У молодых левопатриотов глаза даже не горели. Они полыхали огнём священной войны. У стариков глубоко посаженные глаза тихо мерцали синим пламенем. Эти люди излучали готовность действовать. Все их порывы были абсолютно искренни.

В их среде не было склоков и бесполезных расколов, столь распространённых среди леваков. Эти люди импонировали мне абсолютно. Это были настоящие левые, левые без всяких. Революционеры не на словах, а на деле. Подлинные герои современности. Казалось, они сошли со страниц старых советских книжек про дореволюционных борцов за свободу, партизан Великой Отечественной и других великих героев.

Было в них нечто латиноамериканское.

La pequeña canción

Que nació en nuestra voz

Guerrillera de lucha y futuro!

Даже сейчас надежды на будущую русскую революцию я связываю не с «молодыми и дерзкими», не с зелёной молодёжью из анархистов и леваков, а именно с ними, – с отставными полковниками ГРУ, бывшими и действующими военными. Только они в нашей стране сейчас – настоящие революционеры.

***

С правыми дела в то время тоже обстояли совсем не так, как об этом теперь любят говорить. Скинхеды мало кого интересовали. Это была такая же маргинальная субкультура, как и все прочие.

Гораздо большую. Опасность представляли организованные ультраправые. Тогда в нашей стране ещё существовали массовые антиправительственные организации ультраправых.

Люди там собирались весьма интересные: те же отставные военные, но только ультраправые, а не левые, студенты, люмпены, средний класс, – разные мелкие и средние предприниматели, менеджеры среднего звена.

Большую часть правого насилия творили тогда именно эти праваки из организаций, – монархисты, националисты. Именно выходцы из этой среды совершили знаменитое убийство Маркелова и Бабуровой.

У нас в школе скинхедов практически не было, – ни правых, ни левых. Организованные ультраправые были, и притом много.

Как они выглядели?

Ну, на скинхедов они похожи не были. Так, самые обычные ребята. В чёрных брюках, в кожаных сапогах или туфлях, в рубашках и пиджаках. Их вид был подчёркнуто официален – в знак протеста против расхлябанности левацкой контркультуры и современной подростковой моды.

***

Что ни говори, но в конце нулевых – начале десятых таких акций проводилось множество. За терроризм это в то время никто не считал.

Максимум, что за это могли навесить,– вандализм. Чаще всего же за такие штуки давали мелкое хулиганство. В крайнем случае просто хулиганство.

В те годы вполне реально было провести десятки, возможно, даже сотни таких вот партизанских рейдов, и ничего не получить за это. Ну, или уж в самом крайнем случае получить штраф, исправительные работы или условное наказание.

Правила стали ужесточаться только после событий четырнадцатого года. До этого всё было относительно спокойно.

Анархисты любят теперь называть те времена свинцовыми нулевыми и рассказывать сказки про то, как они тогда вели настоящую городскую герилью.

На самом деле не было никакой настоящей городской герильи. Были такие вот хулиганские акции иногда. Анархисты, к слову, проводили их не чаще, а реже, чем те же коммунисты или левопатриоты. Просто чаще всего такие действия проводились отдельными людьми и группками людей без согласования с руководством организаций.

Условно, встретились два или три сталиниста (троцкиста, левопатриота, нацбола), и решили они, что надо что-то менять.

Ну, сделали бомбу да и подкинули её под дверь местному участковому.

Обычно даже сами участники таких вот вооружённых акций не воспринимали себя как герильерос, как подлинных революционеров.

Часто это вообще были никакие не политактивисты, а просто недовольные чем-то местные жители. Особенно их активность была заметна в историях с незаконной застройкой жилых кварталов.

***

В начале десятых годов в Москве грянул жуткий, совершенно немыслимый доселе строительный бум. Старые промзоны уничтожали. На их месте возводились многоэтажные жилые комплексы и торговые центры. Вырубались парки и скверы. На их месте строились церкви и павильоны. Всюду появлялись посты охраны и камеры видеонаблюдения.

Москва стремительно теряла свой аутентичный дух, своё лицо. Из подлинно русского, советского, постсоветского города она всё больше превращалась в какой-то азиатский футуристический мегаполис, как будто сошедший со страниц киберпанковских комиксов.

Мы быстро поняли, какие опасности таит в себе бесконтрольная застройка. Практически сразу мы начали борьбу.

Недалеко от дедушкиного дома было несколько заброшенных детских садов. Ещё были пустыри. Всё началось с того, что одну из этих заброшек какие-то

новые русские решили освоить…

Случилось это весной 2012-го. Я сам помню, как в один день появились вагончики строителей и рабочие с бензопилами.

Тот детский садик, который тогда решили застроить, находился прямиком за дедушкиным домом. Это был большой и сильно заросший пустырь, окружённый серым бетонным забором с колючей проволокой. Гдето там, в густых зарослях скрывалось едва заметное теперь полуразрушенное двухэтажное зданьице и какие-то руины игровой площадки.

Деревья почти все за два дня срубили. Зданьице разрушили. Руины уничтожили. Тем же летом там начали возводить какое-то монструозное сооружение.

Это был особняк в псевдоклассическом стиле.

Большой такой домина со светло-голубыми стенами и белыми пилястрами. Строили его долго. Первоначально обещали закончить в ноябре двенадцатого, но в реальности сдали этот долгострой только летом двадцатого года.

Ещё была очень долгая борьба с той жуткой стройкой, которую затеяли на месте одного пустыря. Он тоже находился рядом с дедушкиным домом. Расположился он прямо между стадионом и детской площадкой.

Если кратко, то в двенадцатом году у нас во дворе всё разрыли якобы для того, чтобы заменить коммуникации. Заменяли эти чёртовы коммуникации аккурат до 2017 года.

На пустыре тогда тоже всё разрыли, но туда поставили вагончики для рабочих. Там же разместили строительную технику.

Всё это время чиновники обещали сделать потом на этом месте детскую площадку. По итогу сделали платную парковку.

В двенадцатом, тринадцатом, даже в четырнадцатом году мы с дедом и камрадами регулярно лазили на стройку для того, чтобы портить эту чёртову технику. Один раз, помню, с нами даже Денис Кутузов напросился.

***

Несмотря на все наши сомнительные успехи я очень сильно переживал тогда за левый движ. Он мне казался каким-то уж очень жалким.

Чем больше мы занимались нашими «партизанскими» атаками, тем больше мы разочаровывались в них. В определённый момент, когда разочарование усилилось до предела, мы начали читать.

Очень скоро нам попались работы Александра Тарасова. Они холодным душем прошлись тогда по нашим головам. Мы ведь мечтали о революции со дня на день. Нам больно было читать прекрасно написанные статьи, где аргументированно пояснялось, что до революции ещё далеко, а российские левые в глубоком упадке.

Через некоторое время мы прекратили свои вылазки и всецело ушли в изучение теории.

         Глава третья. Зов империи.

Анатолий Михайлович Астафуров был интереснейшим человеком.

Он родился в Вильно в семье офицера-белоэмигранта. Закончил там с серебряной медалью русскую гимназию. В классе у него было всего семь человек, как он отмечал.

Потом его семья репатриировалась, и он поступил в Севастопольскую военно-морскую академию.

Впрочем, жизнь он связал не с морем, а с баллистикой. Поэтому и в академии он занимался не столько морским делом, сколько морской авиацией.

Он рассказывал нам, как ему ещё в конце тридцатых приходилось прыгать с парашютом: как они, курсанты, поднимались на самолёте и их жутко тошнило. Потом надо было открыть дверь и, держась за металлический трос, пешком выйти на крыло. Самолёт мчался при этом на скорости в триста-четыреста километров в час. Потом они прыгали.

Вверху было холодно, и поэтому на курсантах были тёплые куртки-комбинезоны. А вот внизу было тепло: Крым всё же. Приземлялись они обычно в лесах, что росли на склонах крымских гор. Резать стропы парашюта было запрещено: парашют потом складывали. Приходилось иногда по двое суток ждать, когда свои тебя заберут. Некоторые надолго зависали в кронах деревьев.

Анатолий Михайлович рассказывал, как они с сокурсниками ночами организовывали секретные, спрятанные в поросших лесом береговых утесах батареи. Рассказывал, как тёмными южными ночами к берегам Крыма подходили румынские корабли и своими прожекторами выискивали те самые батареи.

Когда он окончил академию, то их выпуск был удостоен приёма в Кремле. Анатолию Михайловичу пожал руку сам Сталин.

Потом была война. Анатолий Михайлович в ней участвовал.

Вскоре после войны он окончил аспирантуру Севастопольской военно-морской академии, защитил диссертацию по баллистике. Текст её до сих пор засекречен.

Он попал в состав проекта разработки первых баллистических ракет, предназначавшихся в том числе и для доставки ядерного оружия. В ходе этой работы он познакомился с Курчатовым. Потом, когда у Астафурова были уже существенные достижения, его и других инженеров свозили на аудиенцию к Сталину. Так Великий Вождь во второй раз пожал руку Анатолию Михайловичу.

Потом Астафуров работал над запуском Гагарина в космос. В ходе этого проекта он познакомился не только с Гагариным, но и с Королёвым.

Потом он много лет преподавал в Академии Генерального штаба. Там он написал ещё одну секретную монографию.

В академии учил он в том числе и министра Шойгу. Тот, по словам Астафурова, учился на тройки.

В 1989-м Анатолий Михайлович ушёл работать в школу. В нашу школу. Точнее, тогда это была школа 1497. Позднее она вошла в «Протон».

Тем не менее, связей с армией Астафуров не разорвал. У него и офицеров было много знакомых, и в Академию он наведывался раз в неделю точно.

Помню, когда мы заканчивали девятый класс, он приехал на праздничную линейку на коне, с шашкой наголо и в своём полковничьем мундире. Да, он был полковник ни то ракетных войск, ни то ГРУ.

Даже в возрасте почти ста лет Астафуров и спортом занимался, и в походы ходил. В 98 лет он поехал к своему другу на Урал и пошёл там в стокилометровый поход по горам. Там он подвернул ногу, но всё же дошёл. Только в Москве нога стала болеть, и он пошёл к врачу. Оказалось, перелом.

У нас Астафуров преподавал математические дисциплины, начальную военную подготовку и ОБЖ, а также вёл стрелковый кружок.

С этим человеком я быстро нашёл общий язык.

Анатолий Михайлович был человеком очень интеллигентным. Он в совершенстве знал немецкий и французский, читал Гёте и Мопассана в оригиналах. Знал латынь и греческий. Он учился ещё по учебникам Соболевского.

Я часто заходил после уроков в его стрелковый кружок попалить из старой, перемотанной проволокой фроловки по картонным мишеням.

Заодно мы с ним часто беседовали то о средневековых схоластах, которыми я тогда живо интересовался, то о европейской и русской литературе, то о войне и политике.

Помню, как-то он ко мне подошёл после того, как я отстрелял из ружья раз двадцать и говорит: «Они хотят захватить наши хлебородные запасы! Понимаешь?!».

Глаза у него прямо горели в этот момент.

Я ответил, ни секунды не раздумывая: «Конечно, понимаю! Подлые американцы давно подкапываются под хлебородные пашни нашего Черноземья!».

Возможно, вам, читателю будущего, этот диалог может показаться немного странным и даже курьёзным. Однако в то время что молодые, что старые посмотрели бы на него вполне нормально.

Чтобы вам лучше это понять, я думаю, уместно будет сказать о той атмосфере, которая царила в обществе. О том специфическом духе, который тогда овладел умами молодежи.

В наше время этого духа многие не понимают. Не понимают люди и то, какие чувства испытывали мы все в 2014-м и в последующие годы.

Здесь, однако, я считаю нужным дать краткую характеристику той эпохи.

Ныне она ушла безвозвратно, и сейчас я всё вообще сталкиваюсь с тем, что молодые люди (я и сам-то молодой, но я имею в виду тех, кто ещё моложе меня) не вполне понимают, что тогда происходило и какие общественные настроения тогда царили.

Что ещё более поражает, так это то, что даже участники этих событий уже начинают забывать, как было тогда: не в смысле событий и из хронологии (механическая память этих людей пока не подводила), но в смысле памяти сердца. Люди помнят, что они тогда делали, но начали забывать, что они при этом думали, чувствовали и переживали.

И это плохо, поскольку сейчас на фоне этой проявившейся со временем забывчивости события тех времён все плотнее скрываются за пеленой мифов, подчас самых дурацких. Люди уже забыли, что было в четырнадцатом или пятнадцатом году, но зато начинают переносить свои современные фантазии об этом времени на реальные события.

Именно так, к сожалению, обычно и пишется история.

Подробнее об этом будет сказано ниже.

Четырнадцатый год в целом прошёл довольно бодро. Постфактум, конечно, я могу сказать, что он большого влияния на нас не оказал. Точнее, влияние он оказал большое, но не огромное. Он не перевернул нашу жизнь (в жизни вообще очень редко бывают события, которые мигом переворачивают всё), но в целом оказал определённое влияние.

С ним к нам вернулось трагическое чувство жизни.

Трудно описать эти ощущения.

Я помню холодный май семнадцатого года. На улице яркий солнечный день. Светит солнце, но при этом прохладно. Весенний ветер тревожно шелестит молодой листвой. В просторном, хорошо проветренном классе открыто наполовину окно в белой пластиковой раме.

Кончается урок русского языка. Мы все идём по домам. На мне белая рубашка, чёрный пиджак, галстук из чёрного шелка, хромовые сапоги до колен. Я выхожу на улицу, иду по сухому холодному асфальту. Земля тоже вся сухая и холодная, ещё не оттаявшая после зимы. В вершинах ветер быстро гонит по бледно-голубому небу белые облака. Ветер звенит в листве клёнов, свистит в арках и подворотнях, столбами поднимает майскую пыль – смесь дорожной соли и песка – с дороги в небо, гоняет небольшие вихри по пустым дворам и безлюдным улицам.

Плывущие по небу облака похожи на китов. Они так же мирно плывут по спокойному воздушному океану. Их могучие заплывшие жиром тела отражаются в окнах белых, вымытых майскими грозами брежневских панельных домов. Их облицованные белой плиткой стены выглядят сделанными из сахарной глазури.

И кажется, что вот сейчас раздастся шум мотора, и из-за облаков вылетит эскадрилья чёрных как смоль бомбардировщиков, а люди, идущие по улицам, начнут подбрасывать шапки и хлопать в ладоши, приветствуя их. Или что сейчас проедет по улице со страшным грохотом колонна танков и военных грузовиков. Или покажется патруль с винтовками Мосина.

Но ни эскадрилий, ни колонн, ни патрулей так и не появляется. Остаётся одна лишь тревога.

Вот таким он мне запомнился, 2017 год.

Болотная и последовавшие за ней протесты не оказали на нас, тогдашних детей и подростков, практически никакого влияния. И дело было не только в том, что мы тогда ещё смотрели телевизор (смартфоны были дорогие, а качество их оставляло желать лучшего, Интернет был далеко не везде и работал неважно).

Мы, молодёжь, не восприняли Болотную как что-то своё. Казалось, это какие-то чужие дяди из Кремля или из Лондона делят между собой власть. Дяди эти не то чтобы злые, но явно не добрые, думают только о себе, а главное – все одинаковые. Мы тогда не видели вообще никакой принципиальной разницы между ними всеми.

Что Удальцов, что Путин – всё одно.

Так это воспринимали именно подростки.

Ненависти к Путину у моих сверстников я никогда не видел. Мы выросли при нём. В детстве нам казалось, что Путин – это такая константа, что он будет вечно, что он как бы всегда был (только назывался по-другому), но вообще без него жизнь не то чтобы невозможна, но какая-то будет не такая.

На Путина смотрели так же, как на сибирские леса или кремлёвскую стену – как на непременный атрибут России, без которого это не вполне Россия.

Так нас воспитывали. Воспитывали все: школа, семья, телевидение, и даже оппозиция. Ведь, будучи помешанной на личности Путина, она лишь укрепляла культ этой личности, делала её всё более значимой.

Потом пришёл четырнадцатый год. По большому счёту, нас он тоже не сильно затронул. Большинство моих сверстников осталось аполитичным.

В «Протоне» положение дел было несколько иным, но «Протон» на то и есть «Протон».

Большинство школьников всего этого тогда просто не заметило, как и Болотную.

Но те, кто заметил, в итоге не остались равнодушны.

Тогда мы почти все поддерживали эти события. К правительству все были настроены негативно– равнодушно, а вот сами события нам нравились. Нравилось, что в Крыму и на Донбассе люди перестали терпеть чиновничий произвол, притеснения, взяли свою судьбу в свои руки. Мы искренне делали им победы тогда.

Что бы потом ни говорили разные пропагандисты, подросткам тогда нравилось это всё: и то, что Крым вернули, и то, что Донбасс поднялся против чинуш и бандитов бороться за свою независимость. Мы были поколением, которое готовили к большой войне. Мы ждали этой войны, мы мечтали о ней. Нам хотелось под танки. Мы хотели умереть героями.

Жить мы совсем не хотели.

Нас воспитывали в том духе, что мы созданы для того, чтобы умереть. Так мы, по крайней мере, это воспринимали. И мы были готовы бросаться под танки.

Во многом это было от неустроенности жизни. Наше поколение к ней не готовили. Мы не знали, как нам жить. Родители и школа ограждали нас и от политики, и от работы за деньги. Нас учили тяжело работать, но не учили зарабатывать. Зато нам говорили: впереди война, нищета, голод.

Поэтому мы с детства знали, что хорошей работы у нас не будет, что места в жизни мы себе не найдём, что родители наши состарятся и умрёт, а мы сдохнем. И поэтому нам хотелось получше пожить, пока это возможно, заработать приключений на свои головы и красиво умереть. За Родину, за революцию. За что– нибудь.

Мы не боялись ни тюрьмы, ни каторги, ни армии, ни эмиграции, ни смерти. Мы боялись работы в офисе, семьи, собственной квартиры. Боялись стать такими же больными, забитыми, вечно брюзжащими людьми, как наши родители.

Наверное, чуть позже я напишу об этом подробнее.

После четырнадцатого года мы было решили, что время умирать приходит. Мы ошиблись. Правительство дало

фальстарт. И мы так и остались в странном подвешенном состоянии.

С одной стороны, мы под санкциями, а на Донбассе идёт кровопролитная война против народа и революции, и нам велят быть готовыми к обороне в любую минуту. С другой, мы так и живём, как жили до этого.

Но что-то всё-таки изменилось по сравнению с нулевыми. Что-то очень важное.

Солнце в семнадцатом всходило совсем не так, как в двенадцатом.

В атмосфере появился какой-то странный тревожный дух, эдакий холодок возле сердца.

Ощущение было, что мы живём как бы в окружении, что нас уже взяли в кольцо, но стрелять ещё не начали. Это было жалкое затишье перед чем-то большим, по– настоящему великим.

Нулевые запомнились нам сытым, ленивым и до невозможности унылым временем. Ничего тогда не происходило. Всё было глухо.

Точнее, постепенно что-то тоже менялось, что-то сдвигалось, и мы видели это. Это было странно. Нам казалось, атлантический неолиберальный капитализм победил, но вроде бы при этом Россия сопротивляется, исподволь пытается вырваться. Не важно, проявляется это в саботаже анархистов или в действиях президента. Мы не хотели возвращаться в нулевые. Казалось, тогда всем на всех было плевать, а люди только и делали, что жрали.

Нулевые для нас продолжались до четырнадцатого года.

Потом мы пережили патриотический подъем и оказались в подвешенном состоянии. Непонятно было, куда движется страна. Прежнее изобилие прошло, наступило время экономии. Всё стало как-то строже: рацион аскетичнее, разговоры – лапидарнее.

Мы не знали, куда идёт страна и что делать нам. Ведь нас готовили к тотальной войне, к абсолютному самопожертвованию, а это всё откладывалось и откладывалось.

В воздухе витала тревога. Казалось, впереди должно быть что-то такое, что навсегда изменит нашу жизнь. И оно всё откладывалось и откладывалось, как откладывается час за часом твой рейс в аэропорту. Это вызывало и тоску, и тревогу, и страх за наше будущее, за будущее всей страны и всего человечества, но в то же время – и сильное любопытство: что это-то такое готовит нам судьба, что всё откладывается и откладывается, – видимо, что очень большое.

А ещё нам очень хотелось что-нибудь сделать, чтобы приблизить это. Вот мы и сделали.

Я за это угодил в «Лефортово».

Однако вернёмся к делу.

Анатолий Михайлович весьма конспиративно и путано объяснил мне, что существует «одно патриотическое общество», в деятельности которого я непременно должен принять участие.

Отказать Анатолию Михайловичу я не мог.

Так я и попал в состав «Дунайского союза».

    Глава четвёртая. «Дунайский союз».

В те времена политическая жизнь в России кипела, и в стране развелось множество левых и правых организаций. Одной из них был «Дунайский союз». Основан он был одним молодым и национально мыслящим интеллигентом, который отверг пороки своей среды и решил посвятить жизнь служению Родине. Впоследствии это едва не привело его к самоубийству.

В отличии от «Общества тёмной воды», «Дунайский союз» был небольшой, в целом ориентированной на молодёжь организацией. Там состояли нацболы-раскольники, молодые офицеры, курсанты, студенты-коммунисты и прочий подобный люд. Правых там было очень мало, и все они были вполне адекватные. Сама организация держалась взглядов левых.

К тому времени я уже достаточно прочитал, чтобы в целом определиться со своими взглядами. Я уже плотно считал себя коммунистом, и разубедить меня было бы трудно. Так что я решил принять участие в деятельности «Союза».

В целом «Союз» мне нравился именно тем, что был жёстко марксистской организацией.

В основе его идеологии лежало идейное наследие

Грамши, Маркузе, Фромма, других философов Франкфуртской школы, партизан Латинской Америки и городских герильерос Западной Европы семидесятыхдевяностых годов прошлого века, немецких автономов и Antiimperialistische Linken.

«Дунайский союз» поддерживал некоторые отношения с ныне разгромленной «Ассоциацией народного сопротивления», «Всероссийской повстанческой директорией», «Левым Блоком» и другими подобными организациями. Подробнее я об этом расскажу дальше.

Пока же необходимо отметить немного руководителя «Союза» – товарища Егорова.

Знаете, было в Егорове нечто завораживающее. С одной стороны, он был человек либерального воспитания. Не неолиберальной, а именно нормально либерального. Думаю, именно таких людей можно было встретить на борту «Майфлауэра».

Строго говоря, Егоров был настоящий русский европеец.

Он был из богатой интеллигентско-номенклатурной семьи. Вся семья у него была – крупные бизнесмены, пропагандисты с «Russia today», чиновники, дипломаты.

Его предки пережили Блокаду. Его прадедушки и прабабушки сплошь были довоенными петербургскими интеллигентами. Один прадед у него был красный комиссар, одна из прабабушек – дочерью богатого ювелира. Другой прадедушка был пианист, а его жена по слухам была любовницей самого Соллертинского. Муж её за это не ругал, так как почитал за честь числить в жёнах любовницу самого Соллертинского.

Сам Егоров в детстве изучал музыку. Его много таскали по музеям. Школьные годы о6 провёл в Европе, преимущественно в Италии и немного во Франции, где он изучал латинскую и итальянскую литературу, искусство Возрождения, поэзию трубадуров и труверов.

Это был человек одновременно и очень русский, и очень западный. Он слишком хорошо знал Запад, чтобы его ценить. Это отличало его от наших так называемых хипстеров.

Человек, который детство с четырёх лет до четырнадцати провёл во Флоренции и Риме, а юношеские годы почти сплошь либо в Авиньоне и Париже, либо в Петербурге, – никак не мог смотреть на современный Запад иначе, чем как на разлагающееся общество.

Примария, потом классический лицей во Флоренции, затем иезуитский коллегиум в Риме и, наконец, учёба в Петербурге. Только два года Егоров проучился в Златоусте. Отец очень хотел, чтобы уже в сознательном возрасте сын вкусил подлинной России, чтобы непредвзято оценить всю её прелесть и красоту.

В Златоусте Егоров проучился последние два школьных класса перед окончательной отправкой в Петербург. Там прошла его старшая школа.

Именно там, простой уральской школе, он, человек европейский, цивилизованный, соприкоснулся с духом подлинной, глубинной России. Он ощутил единение с родной землёй, воспылал любовью к ней.

Помню, он любил вспоминать, что у древних новгородцев был обряд совокупление с родной землей, с пашней, когда перед началом сева самого красивого молодого человека отправляли сначала голым ходить по полю, а затем совокупляться с землей. Этот обычай точно дожил на Русском Севере до начала двадцатого века, а где-то фиксируется до сих пор.

Когда он говорил о любви к своей земле, он подразумевал именно это. Любовь к Родине для него была не только поэтична, но и глубоко эротична.

Однако это был целомудренный Эрос, тайный. Егоров ненавидел разнузданную сексуальность современного Запада.

Он часто цитировал слова Победоносцева про великую инерционную силу земли, почвы. Поклонение ей, служение этой могучей, слепой и подчас разрушительной силе Егоров и называл своей единственной страстью.

Почва, как известно, по-гречески – χθών.

У Егорова не было идеологии в собственном смысле. Он был слишком глубок для того, чтобы уделять внимание такой эфемерной вещи, как идеология. Но если кто-то и попытался бы выделить такую идеологию искусственно, то это можно было бы назвать русской хтонью.

Да, его идеологией была русская хтонь.

Вообще он был настоящий человек эпохи Просвещения, сын Французской революции, гармонично развитый человек. Он свободно владел английским, французским и немецким языками, знал на высоком уровне японский, читал «Хагакурэ» в оригинале.

Более того, он ведь не только читал, – он жил по «Хагакурэ».

Вообще, он был настоящий самурай. Всю свою жизнь он отдал служению революции. Во всем, к чему бы он ни притрагивался, он стремился достичь совершенства.

Он окончил школу с золотой медалью, поступил на бюджетное отделение филологического факультета Санкт-Петербуржского государственного университета. Конкурс там был 42 человека на место. Там он изучал латынь и греческий на кафедре классической филологии, где его, однако, травили за отстаиваемое им ватиканское произношение.

Он был лучшим студентом и с разгромным счетом выиграл выборы в студенческий совет. Он окончил вуз с красным дипломом и получил приз за лучшую дипломную работу.

Он отказался от предложения учиться в Сорбонне, поскольку разочаровался в неолиберальной модели образования.

Он стал мастером спорта по тайскому боксу в шестнадцать лет, по самбо – в семнадцать. Он никогда не пил, не курил и не пробовал наркотиков.

Он в совершенстве владел шашкой и катаной, ножом– бабочкой и боевыми шестом. Он метко стрелял из пистолетов и ружей, да так, что тренировавшиеся на одном полигоне с ним бойцы спецназа ГРУ приходили в изумление. Он владел многими видами шифрования и конспирации, знал очень много из области политики и социальных наук.

Его уважали даже враги – ультраправые и фээсбэшники.

В то же время он обладал горячим сердцем, был человеком добрым, мягким. Он не пускал зло в своё сердце. Он был полон любви к народу и ненависти к его врагам.

Много лет он был влюблён в одну девушку, и она в него тоже, но он не делал быть с ней, поскольку не хотел подвергать её жизнь опасности.

Он презирал разнузданную сексуальность и культивировал в организации старые нравы. Он ненавидел пошляков, считал их врагами революции. В основу революционной морали он клал долг, служение, кротость, умеренность. Соответствовать, наиболее противными Революции качествами полагал себялюбие, лень, гордыню, невоздержанность. Необузданные страсти он считал дьявольским буржуазным явлением, достойным лишь презрения и уничтожения.

Модернизм, цыганщина, богема вызывали в нем праведный гнев настоящего революционера. Лишь классическая простота, народная и божественная правда, этическая безупречность возбуждали у него симпатию.

В то же время он всегда готов был говорить с человеком, слушать его. На первое место он всегда ставил человека. Он никогда не совершал неправды.

Он был молчалив и предпочитал экономить слова. Слово – есть дело, и в соответствии с этим принципом он не разменивался на лишние фразы.

Только такой человек мог возглавлять революционную организацию.

Женя Егоров был удивительным человек. В школьные годы он был фашистом. Потом под влиянием французской католической культуры он стал анархистом. Тем не менее, современных анархистов он не особо любил, потому что они были тупые субкультурщики.

Наконец он пришёл к тому, что стал поклонником русской хтони, настоящим традиционалистом. Он возненавидел фашизм как суетное увлечение гламурных мальчиков из хороших семей. Он понял, что на самом деле все эти современные поклонники Муссолини, все эти любители белой расы и гаплогрупп – на самом деле ничем не отличаются от либерального мейнстрима. Они такие же любители Цивилизации и Запада, поклонники Бегемота.

Он понял, что настоящие правые не такие.

Настоящая правая идея – это не фашизм. Это традиционализм. Спонтанная тёмная сила самых невежественных и отсталых масс, иссушающий вихрь духовной пустыни.

Он понял, что настоящая правая идея лежит не там. Она там, где бабы плачут, ползая перед иконами, и там, где заунывно воют дьяки.

Что такое правая идея?

Это маленький домик в крошечной деревне, окружённой могучими соснами. В ноябре со стороны леса плывут туманы. Маленький покосившийся домик из почерневшего, влажного и скрипучего дерева. Маленькая старушка топит печку и смотрит в окно на железную дорогу. Там проносятся с грохотом могучие зелёные и серые поезда, груженые углём и пассажирами.

Старушка пьёт чай и выходит на скрипучее крыльцо. Смотрит на туман, вдыхает воздух. Потом идёт в дом.

Что такое правая идея?

Это маленький посёлок в горах Крыма. Крохотная лачуга, прохожая на бытовку. Во время осенних дождей капли громко стучат по плохо изолированной жестяной крыше, не давая обитателям дома спать.